Другая жизнь

Глава 6.

Сердце в груди не колотится — оно просто замирает, превращаясь в комок льда где-то в районе желудка. Воздух перестаёт поступать в лёгкие.

- Мира? Мирочка, что с тобой? — мама сразу же улавливает перемену, хватая меня за локоть.

Я стою как вкопанная, не в силах отвести глаз от воркующих голубков. Лёша оборачивается, говорит что-то бариста, и его взгляд, скользнув по залу, натыкается на меня.

Время распадается на сотню острых осколков. Вижу, как его глаза — те самые, глубокие, тёплые, в которых я когда-то тонула, — расширяются от шока. Наблюдаю, как мгновенно бледнеет его лицо. Смотрю, как его губы, когда-то зацелованные мною до дури, складываются в немое «о, Боже».

А потом его взгляд переходит к его спутнице.

К Владе. Моей Владе. Лучшей подруге, которая в первые недели после аварии звонила моим родителям каждый день. А потом внезапно пропала. И как, скажите, верить после этого в женскую дружбу?

И пусть я провалюсь прямо здесь, но я и смотреть на них не могу, не то что разговаривать.

Девушка, следуя взгляду своего мужа, оборачивается. Её улыбка, широкая и беззаботная, гаснет не сразу. Она, как в замедленной сьёмке, сменяется замешательством, затем испугом, а потом — стремительной, яркой волной краски, залившей щёки. Её рука крепко сжимает руку Ковалевского, но он, кажется, даже не чувствует этого.

Я же стою словно парализованная. Чувствую дрожь в коленях и крепкую, спасительную хватку материнской руки на своем локте.

Я для них призрак в слишком просторной одежде, незваное напоминание о прошлом, которое они, видимо, уже похоронили.

Алексей делает шаг вперёд, затем останавливается. Его лицо - словно маска из вины, растерянности и какого-то жалкого ужаса.

- Мира… - до боли знакомый голос доносится сквозь шум в ушах. Он звучит хрипло, инородно. — Ты… ты выписалась?

Это наша первая встреча с ним после аварии.

Глупый, беспомощный вопрос. Даже не «Как ты?», не «Я рад, что ты на ногах». Констатация факта, которую он, оказывается, даже не потрудился узнать.

- Да, - выдыхаю, стараюсь держаться из последних сил. Собственный голос кажется тонким, как паутина. – Несколько месяцев назад.

Тягостная пауза осязает, между нами. Мама старается не вмешиваться, но по её усилившейся хватке на моей руке, чувствую, как её распирает от злобы.

Влада же всё это время, опустив глаза, изучает узор на плитке. Потом наконец поднимает взгляд, в котором отчётливо видна паника, мольба и что-то еще — стыд? А затем быстро собирается и выпрямляется.

- Мира, привет. Мы… мы так переживали. Ты отлично выглядишь.

Врёт.

Ложь виснет в воздухе густым, удушающим облаком. Я точно знаю, что «отлично выглядит» здесь уж кто угодно, но только не я. Только не в этом спортивном костюме оверсайз.

На секунду начинаю жалеть, что не согласилась на мамины уговоры купить себе что-нибудь стильное…но лишь на секунду. Потому что пошли они…оба!

Да, сейчас я такая. И мне плевать на их мнение, пусть обсуждают сколько угодно мой внешний вид, а они будут, я уверена.

Я выгляжу как выжившая.

И они «переживали», но ни разу за эти месяцы не навестили меня. Ни одного звонка. Ни одной смс. Вычеркнули меня из своей жизни.

«Переживали». Вместе.

Мама, державшаяся всё это время, наконец начинает говорить. Её голос, обычно мягкий, звучит строго и холодно, как хирургический скальпель.

- Алексей, Влада. Как неожиданно. Давно тебя не видела, Лёш.

Ковальский сглатывает, его горло дёргается. Он не смотрит на маму, его взгляд прикован ко мне. Он будто пытается найти во мне ту девушку, которую знал.

- Я… у меня были дела… работа… — начинает бессвязно.

- Ясно, — отрезает мама, не давая договорить. — Мира, пойдем. Ты устала.

Это было правдой. Внезапная, сокрушительная усталость накатила на меня, тяжелее любого физического недуга. Все кости, все мышцы просили лечь и не двигаться, снова провалиться в небытие, где нет боли, нет предательства, нет этой картины — его рука в её руке.

Но я по-прежнему стою, не двигаясь с места. Смотрю в когда-то любимые глаза, и вдруг толстый лёд в груди трещит, уступая место странному, пронзительному любопытству.

- А когда вы начали встречаться? - спрашиваю тихо. - Пока я спала?

Влада ахает, словно её ударили. Лёша закрывает глаза на секунду.

- Мира, это не так… всё было сложно… — бормочет.

- Нет, — перебиваю. Мой голос крепкий, он вдруг обретает твёрдость. — Всё очень просто: я лежала в больнице. Ты не пришел. Ни разу. А вы были заняты чем-то другим. Все очень просто.

По щеке подруги одиноко скатывается слеза.

Какая-то часть внутри меня, раненая, наивная, ждала, что он отстранится, оттолкнет её, подойдет ко мне…как раньше… Ведь это всё неправильно!

Но Лёша не делает ни шага. Он просто стоит, сражённый моей прямотой, неспособный ни на слово оправдания, ни на движение.

И в этот момент я понимаю: я выжила не для этого. Я заново училась ходить, дышать, жить — не для того, чтобы стоять здесь, в проходе торгового центра, и ждать объяснений от человека, для которого мои страдания стали лишь неудобным фоном для его новой жизни.

Медленно перевожу взгляд с него на неё. На подругу, которая знала, как я бредила его именем, любила, мечтала.

- Желаю вам счастья, - искренне желаю. И это не ирония. Это прощание. С ним. С ней. С той версией себя, что могла бы разрыдаться или закричать. Эта версия, видимо, так и не вышла из комы.

Поворачиваюсь к маме и чувствую, как крепко сейчас она обнимает меня за плечи.

- Пойдём домой, — говорит, и голос её снова становится мягким, тёплым.

Мы уходим прочь, оставляя за спиной гнетущее молчание пары у кофейной стойки. Я не оборачиваюсь.

Вдыхаю всё тот же воздух — кофе, новую кожу, парфюм. Но теперь в нём чувствуется иная нота. Нота свободы. Горькой, выстраданной, но свободы.

Боль от предательства никуда не делась, она сжигает изнутри. Но вместе с ней приходит и другое чувство — хрупкое, как первый шаг после долгого лежания. Это чувство, что самое тяжелое позади. Что я пережила не только аварию и кому. Я только что пережила ещё одно падение. И снова встала на ноги.

Мама молчит, наверняка предоставляя мне пространство и время. Я же иду, глядя прямо перед собой, ощущая под ногами твёрдый, устойчивый пол реального мира, в котором мне предстоит жить дальше.

Без него. И, возможно, это даже к лучшему.

И только сев машину, я осознаю весь ужас произошедшего. Меня трясёт так, что зубы начинают стучать, а руки дрожать.

Слёзы вырываются нескончаемым потоком, и я начинаю кричать. Я вою, словно раненый зверь. Скулю, бьюсь в родных материнских объятиях, что пытаются успокоить мою разбередившуюся душу.

И обещаю себе, я зарекаюсь: больше никогда… Никогда и никому не поверю…

Глава 7.

- Вы продаёте бабушкин дом? – тихо спускаюсь по лестнице, собирая волосы в высокий хвост. После сегодняшнего не совсем удачного похода по магазинам мне понадобилась доза успокоительного и несколько часов крепкого сна.

Проснулась я, как оказалось, очень даже вовремя. Мои родители решили продать дом, с которым меня связывает очень многое.

- Милая, ты почему не спишь? – неловкое молчание воцаряется в гостиной, словно я стала невольным свидетелем секретной информации.

- Спустилась попить воды.

Папа, всё ещё держа в одной руке телефон, другой устало трёт веки. Он, по-видимому, только вернулся с работы и ещё не успел переодеться: на нём белая рубашка и брюки, пиджак же отброшен в сторону. Свободной рукой он расслабляет галстук, оттягивая его в стороны.

- Да, Мира, дом нужно продавать. Уже почти год прошёл, – мама тяжело вздыхает.

Она полулежит в глубоком кресле у окна, за которым уже потонул в синеве спускающийся к реке сад. Платье — тяжёлый шёлк цвета увядшей розы — мягко струится по её усталой позе. Мама делает единственное движение - медленное, почти ритуальное поднятие тонкостенного бокала к губам. Пузырьки шампанского, тихие и неспешные, поднимаются со дна, лопаются у поверхности, выпуская аромат зелёного яблока и миндаля.

- Зачем? Не нужно! Это же... Этот дом... Я ведь всё детство там...

- Милая, не драматизируй…

Я не понимаю, почему, но именно сейчас эта идея для меня кажется катастрофой вселенского масштаба.

Тонкое кольцо с сапфиром тихо звякает о хрусталь. Мама снова вздыхает — глубоко, бесшумно. И снова поднимает бокал, закатывая свои аристократические глаза.

– Этот дом уже давно требует ремонта, вложений, и лучше продать его сейчас, чем тогда, когда он не будет стоить ровным счётом ничего. Зачем нашей семье эта мёртвая недвижимость?

Каждое слово врезается осколком в моё и без того ещё не зажившее сердце. Да что ж за день-то такой?

Сколько потрясений, сколько всего произошло, пока я спала?

Родители хотят выставить на продажу дом бабушки. Место, где я так любила бывать. И последний раз, когда это случилось…

Пытаюсь вспомнить, как давно я не была там? И не могу. Напрягаю память, хмурю брови… Тяжело дышу, раздувая ноздри. Ничего не выходит... Не может быть! Я ничего не помню...

Снова провал...

Сколько ещё потрясений я должна пережить? За что мне всё это?

Бабушка умерла через несколько недель после аварии, и я даже думать не могу о том, что я могла быть причиной…

- Милая, что с тобой? – чувствую, как папа бережно обнимает и усаживает на диван. Ладонями стирает слёзы со щёк, что снова льются градом.

- Я… Я не знаю.

- Нужно обязательно посетить того врача, что рекомендовала Людмила, - закидывая ногу на ногу, мама выдаёт вердикт.

- Какого врача?

- Психолога.

- Ирина!

- Что? – почти шипит мама на разъярённого папу.

Они переговариваются и переглядываются, словно меня тут нет. Словно уже всё решили за меня.

- Мы с тобой уже говорили об этом, да и Арсений Владимирович расписал полностью всё лечение и реабилитацию для Миры.

- Так я же не против, Олежа. Но психолог…

- Так все! – нервы отца не выдерживают, и он повышает тон своего голоса.

- Я хочу пожить там! – выкрикиваю, перебивая их споры.

Родители замирают и резко прерывают спор. Две пары родных глаз смотрят на меня, как на сумасшедшую, хотя постойте, может, я действительно того?

- Г-где, - заикаясь, мама даже отставляет свой бокал в сторону. Зелёная оливка соскальзывает с её рук и падает на пол.

- В Камышах*. Я хочу поехать туда.

- Хм, дочь... - мама громко сглатывает, в её глазах читается шок. И я её даже где-то понимаю. Она, конечно же, не ожидала такого от своей послушной и всегда идеальной дочери. Ну, потому что, где статус дочери депутата и директора Благотворительного фонда, и где то место, куда я хочу отправиться.

Явно не в деревне под незатейливым названием Камыши.

Смотрю на папу, ища в его глазах поддержку. Он внимательно изучает моё лицо и лишь разочарованно мотает головой. Отлично.

Но, даже это меня уже не остановит. Я решила.

- Но там… Там же нет цивилизации! Там…там даже люди уже не живут, все нормальные и адекватные давно уехали оттуда… Господи, Мира, там же нет... Уборной комнаты, и твоего любимого джакузи тоже нет! Там же эта... – переводит взгляд на папу, щёлкая пальцами, ожидая помощи. – Печка! Которую топят дровами! - мамины тонкие плечи передёргиваются, и она вся вздрагивает, показывая, насколько эта тема для неё неприятна.

- Туалет давно установлен, а печкой никто не пользовался уже лет десять! - папа резко встаёт и идёт к бару. Нервно открывает первую попавшуюся коллекционную бутылку виски и наливает себе. Делает первый глоток, не морщась, и тянется за льдом.

- В доме установлен газовый котёл отопления, если бы ты хоть раз проявила интерес и съездила туда, сама бы убедилась в этом!

- Олег, я прошу тебя! Сейчас не об этом! Я про то, что там нет жизни... Там давно всё вымерло!

- Отлично! - быстро подхватываю. - То, что мне нужно!

Мама скептически кривит лицо:

- Что, прости?

- Уединение! То, что мне нужно. Хочу побыть одна, подумать о жизни, о людях...

- О-о-о, дорогая, зачем же всё так усложнять! К тому же ты хотела снова взяться за свою диссертацию, помнишь? Дочь, послушай, давай поступим так: ты поспишь, отдохнешь, а завтра мы поедем в салон к Лерочке, приведём в порядок твои волосы, ногти, кожу… Она сделает укольчики где нужно, массаж…

- Мам! – прерываю бесконечный поток слов. - Я не хочу отдыхать! Мне не нужны укольчики! Как ты не понимаешь?

Взрываюсь и соскакиваю. Кричу, жестикулируя руками. Выговариваю всё то, что накопилось внутри, выпуская боль из себя.

- Я семь месяцев спала непробудным сном... Из-за этой проклятой аварии я не увижу больше любимую ба! Мне не нужны сейчас ногти! Мой жених предал меня! Я ничего сейчас не хочу! Мне жить в этом доме тошно! Он приходил сюда, просил моей руки, сидя прямо вот на этом диване! – тычу пальцем как раз на то место, где сидит мама.

Она брезгливо отодвигается подальше, а я набираю воздуха побольше и продолжаю: - Я думала, это на всю жизнь, мам, понимаешь? – последнее слово шепчу надрывно.

Вскрываю кровоточащие раны, сдирая зажившую корку. По-другому сейчас не могу. Перепуганные лица родителей говорят о том, что только сейчас они начинают понимать моё душевное состояние.

- Дочь, мы ни в коем случае не давим… Мы с мамой всё понимаем. Но скажи мне лучше, ты действительно готова переехать жить в деревню? Одна? А как же должность в аппарате, я ведь уже договорился?

- Да, – да, да, да! Это именно то, чего я хочу! К чёрту эту должность! К чёрту эту жизнь!

Не видеть, как ругаются родители, не думать о том, что где-то случайно могу встретить его и её. Боже, я даже Тоню и Марго видеть не желаю после всего этого. Они ведь наверняка всё знали. И ни одна из них даже словом не обмолвилась!

- Я поживу немного там, пока... Пока всё устаканится. А должность можешь отдать кому-нибудь другому, пап. Уверена, желающих хоть отбавляй.

- Мира, – его глаза вопросительно меня изучают, не веря моим словам. Ну да, не каждый день отказываются от должности сопредседателя парламентской комиссии.

— Это действительно то, чего я хочу. Уединения, спокойствия. И, пожалуйста, не останавливайте меня! Я снова займусь диссертацией, возьму всё необходимое и буду писать, – под шокированное хлопанье маминых глаз и папин открытый от удивления рот, разворачиваюсь и бегу вверх по лестнице.

Вот так спонтанное решение, принятое в эмоциональном порыве, помогает немного отвлечься. Всю ночь я собираю коробки, чемоданы. Тщательно складываю и упаковываю всё самое необходимое. Самое важное.

Составляю план. Расписываю всё по пунктам, стараясь ничего не забыть. Всё, как советовал доктор.

Так будет лучше в первую очередь для меня.

«Это ненадолго», - уверяю себя и под утро проваливаюсь в глубокий сон прямо на одном из открытых чемоданов.

*Автор ни в коем случае не хотел обидеть или задеть чувства жителей одноимённой деревни (а их, к слову, несколько). В данном контексте описываются субъективные мысли человека, которые не поддерживает главная героиня.

Глава 8.

Решение переехать и пожить немного в том самом доме, где никого не было уже как десять месяцев, за несколько дней лишь сильнее укореняется в моём подсознании. Вещи собраны, сумки упакованы, коробки с любимыми книгами, перевязанные скотчем, скромно ждут своего часа.

- Я вызвал клининг, так что перед нашим приездом там будет всё чисто.

- Зачем, пап? Я бы сама…

- Сугробы высотой с тебя ты бы тоже сама?

М-да, об этом я как-то не подумала. Зима же, Новый год на носу. А в Камышах зимы всегда были суровые. И снег там - частое явление, не то что в нашем городе.

Несдерживаемый смешок вылетает из меня, пока я представляю, как из соседних домов с ужасом наблюдали всю эту картину. Зная папу, там без шума явно не обошлось.

- Соседские бабушки, наверное, посмеялись от души!

- Там уже давно и нет никого поблизости. Только бабка Нюра осталась. Её дом через дорогу. Это почти окраина. Остальные дома чуть дальше, за озером. Я уже и не припомню, кто там сейчас живёт: кто-то уехал, кого-то похоронили, - папа тяжело вздыхает, явно вспоминая что-то.

- Мира, дочь, я прошу тебя, если вдруг тебе станет плохо, скучно, одиноко или ещё что, ты сразу же звонишь мне, обещай!

- Обещаю, папуль.

Он хмурится, допивая свой кофе.

- Мне всё равно не нравится эта идея.

- Папуль, всё ведь уже решено, – он лишь задумчиво кивает и просто обнимает.

- Мама не поедет с нами, ты же знаешь, это не её место.

- Угу,- соглашаюсь молча. Утыкаюсь носом в его широкую и такую родную грудь. Не спорю.

Мама никогда не любила это место и до последнего пыталась увезти оттуда бабушку, но та никогда не соглашалась.

«Это моё место силы, здесь моя жизнь», - так она отвечала каждый раз, когда мама упрашивала её переехать.

Бабушку похоронили в Камышах. Пока я «спала». Сердце бабушки перестало биться практически сразу после аварии.

В груди всё сжимается от боли и понимания того, что я уже никогда не увижу её. На глаза наворачиваются слёзы, и я часто сглатываю, пытаясь унять душераздирающие эмоции.

- Знаешь, что успокаивает меня во всей этой истории? - отрываюсь от папы и вопросительно смотрю в глаза.

- То, что Камыши в нескольких часах езды отсюда, и в любой момент, Мира, только попроси, и я буду там!

- Договорились.

А на следующее утро, попрощавшись с мамой, которая пообещала забрать меня через неделю, и упаковав полную машину вещами, мы с папой выдвигаемся в путь.

И чем дальше мы отъезжаем от дома, тем более уверенной я себя чувствую. А через несколько часов и вовсе расслабляюсь настолько, что периодически проваливаюсь в сон.

Дорога в Камыши петляет между заснеженных полей, словно нить, соединяющая прошлое и настоящее.

Внимательно всматриваюсь в окно машины, любуясь бесконечными сугробами и редкими огоньками. Папа едет спокойно, не торопясь, периодически украдкой поглядывая то на меня, то снова на дорогу, где крупные хлопья снега заметают всю видимую зону.

- Ты уверена, что хочешь встретить Новый год одна? — осторожно спрашивает уже на подъезде к деревне. — Мама собирает гостей, думаю, она будет расстроена, если тебя не будет.

- На новый год приеду! Немного обживусь и приеду. А может, вы в Камыши? М-м? Пап, ты только представь: дом, ёлка во дворе, чистый воздух, баня...

Он кивает, понимая больше, чем может выразить словами. Машина сворачивает с асфальта на укатанную снегом дорогу, ведущую к бабушкиному дому.

- Я бы с радостью, но ты же знаешь, мама не захочет.

Деревня встречает нас тишиной, какой не бывает в городе. Тишиной, в которой слышно собственное сердцебиение. Камыши утопают в снегу, а из труб домов поднимаются ровные струйки дыма.

Бабушкин дом стоит на окраине, за высоким кирпичным забором, который издали едва виднеется из-под снежных шапок.

Папа выключает двигатель, и тишина обрушивается на нас.

Выхожу из машины, оглядывая двор и дом, немного теряясь. Сколько лет я здесь провела, когда была маленькой?

Тяжёлое чувство тоски нагнетает воспоминания, и я вздрагиваю. Вдыхаю чистый и свежий морозный воздух. Пытаюсь взять себя в руки. Папа осторожно обнимает за плечи и подталкивает вперёд.

- Ну, посмотрим, насколько тебя хватит, - вижу, как он по-доброму улыбается и уходит первым в дом.

Два этажа под высокой тёмно-синей крышей из металлочерепицы, которая блестит на солнце. На окнах - резные наличники, выкрашенные в белый цвет. Они будто аккуратные рамки для картин. С боку к дому пристроена веранда со стеклопакетами, а на ней – плетёные кресла и стол, готовые к вечерним чаепитиям.

Дом, несмотря на то что пустовал почти год, встречает нас сухим теплом и знакомым запахом — смесью старого дерева, сушёных трав и чего-то неуловимо бабушкиного. Провожу рукой по резным наличникам в прихожей, и память накрывает лавиной воспоминаний: бабушка на кухне печёт блины, за окном лето, а я, десятилетняя, бегу через двор к озеру.

— Большое спасибо, папа, — обнимаю его, и впервые за последние недели чувствую, как сжатые внутри эмоции начинают понемногу отпускать.

Глава 9.

«Это моё место силы»…

Вспоминаю слова бабушки.

Папа запускает отопление, прогревая постепенно все комнаты, и через полчаса в доме становится действительно тепло.

Помогает разгрузить мои коробки, заносит чемоданы. А потом мы садимся пить вкусный мамин чай с облепихой и нежнейшим меренговым рулетом.

- Нужно будет немного закупиться, - оглядывая кухню, папа внимательно присматривается к полкам.

- Угу, я завтра же этим займусь, папуль.

- Я пришлю Николая, он привезёт всё самое необходимое. Связь тут не особо хорошая, – папа хмурится, ругается сквозь свои усы. Смотрит на свой телефон, тыкая на все кнопки подряд.

- Так даже лучше, мне некому звонить и писать, - а когда ловлю обеспокоенный взгляд на себе, тут же отвечаю: – Вам буду, - поднимаю руки вверх ладонями. – Обещаю!

Папа остаётся до самого вечера, помогает по дому, объясняя и рассказывая всякие деревенские байки. Мы вспоминаем времена, когда этот дом был полон людей, особенно по праздникам и особенно на Новый год. Проверяет замки и окна, объясняет, как затапливать баню и, наконец, уезжает.

Смотрю на след, оставленный от шин его автомобиля, а затем на дом, в котором уже везде горит свет, он словно ожил. И в этот момент понимаю, что ни капельки не жалею о своём решении. Впускаю в себя новую энергию, расправляя плечи, прикрываю глаза на секунду.

Рассматриваю соседние дома: кое-где горит свет, а где-то темнота. Из-за высокого забора мне приходится встать на цыпочки и вытянуть с любопытством шею вперёд, чтобы заглянуть на соседскую территорию. Нечищенные сугробы в ограде говорят о том, что дом наверняка давно пустует. Улыбаюсь про себя — это даже к лучшему. Никого не хочу видеть.

С удовлетворением вдыхаю и осматриваюсь вокруг. Двор действительно большой — когда-то здесь был и огород, и цветник, и даже небольшая пасека бабушки. Теперь же всё покрыто ровным белым покрывалом, на котором синими тенями ложатся отблески заходящего солнца.

Усталость накатывает волной — не физическая, а та глубокая, проникающая в кости, которая накапливается месяцами.

Чуть позже затапливаю баню. Электрический подогрев работает бесшумно, наполняя парную мягким теплом. Сидя на деревянной полке и слушая завывание ветра снаружи, пожалуй, впервые за долгое время чувствую своё тело — не как оболочку для боли, а как живое, дышащее существо. Пар очищает не только кожу, кажется, душа моется вместе с телом, чистится от всей грязи, в которой пришлось испачкаться.

Тщательно намываюсь, ополаскиваюсь, обливаюсь прохладной водой из деревянной кадушки — резко, с головой, чтобы смыть остатки дорожной пыли и первой растерянности. Вода кажется мягкой, колодезной, пахнущей чуть металлом и глубиной. Вытираюсь, промакивая волосы полотенцем. Кутаюсь в тёплый махровый халат, обуваю дутики на ноги, накидываю длинный пуховик и быстро бегу в дом.

Там уже переодеваюсь в тёплую пижаму, включаю расслабляющую музыку, готовлю себе лёгкий ужин.

Мажусь кремами, и вдруг вспоминаю, что забыла любимую расчёску в предбаннике.

Снова возвращаюсь в баню, по дороге несколько раз поскальзываясь. Припеваю свою любимую песню, уже представляя, как сейчас лягу в тёплую постель с самой мягкой периной, укутаюсь любимым пледом и буду читать книгу, которую начала ещё в городе.

Пар, выходящий из помещения, заставляет прищуриться, и я в попытках прогнать его размахиваю рукой перед лицом.

Что за чертовщина? Я же отключала паровую. Отключала же?

Но ответить самой себе не успеваю, так как воздух немного проясняется, и перед моими глазами предстаёт мужская фигура.

Он стоит ко мне спиной, полностью голый, и я зачем-то обращаю внимание на его задницу. Накаченную и, наверняка, твёрдую, как орех.

Глаза распахиваются, рот тоже. Мне становится невыносимо жарко, и это вовсе не от того, что я нахожусь в душной бане, одетая в зимний пуховик. Запах древесины, нагретой до предела, и душистым паром от веника заполняет ноздри.

Дышать постепенно становится легче. Жар перестаёт быть врагом, превратившись в плотную, почти осязаемую среду.

Мужчина, чуть наклоняясь, берёт веник. Листья берёзы, распаренные, кажутся шелковистыми и нежными. Первый удар приходится по плечам. Он ритуальный, отстранённый. Второй — уже осознанный. И с каждым лёгким хлёстким касанием по спине, ногам, рукам, словно выбивается что-то гнетущее.

Замираю и прекращаю дышать, когда фигура вдруг начинает двигаться. Мощные руки поднимают огромный чан с водой над головой, и мощный поток воды обрушивается на этого Аполлона.