Лом. Моя с первого взгляда

Пролог

Ломов

Три года назад

В меня летит подушка.

– Ты – животное, Ломов! Неандерталец, бл... Бесчувственный, бл...

Глотая маты, Нина мечется по спальне, пинает всё подряд. Медленно сажусь на край кровати. Смотрю на жену исподлобья.

– Я так больше не могу! Мы – совершенно разные люди. Ты не стараешься! – тычет пальцем в мою сторону. – Ты не знаешь, что такое любовь, нежность, понимание. Ты можешь только трахаться! Удовлетворять свои нужды! А мне в постель с тобой противно ложиться. Я чувствую себя грязной!

Молчу. Потому что нечего сказать. Или потому что всё, что скажу, не имеет никакого значения.

– Не мужик ты, Ломов! Хоккеист с долбаной клюшкой!

Нина орёт, топает ногами. Будто вколачивая моё самолюбие в долбаный пол.

Мне в лицо снова летит подушка. Потом моя рубашка. Потом книга с тумбочки – Маркес, «Сто лет одиночества».

Символично.

– Уезжай, Ломов! Я хочу побыть одна! Не хочу тебя видеть! Никогда-никогда-никогда! Убирайся!

Из моего, сука, дома.

Дом куплен на мои деньги. Машина тоже. Карта, которой она расплачивается в бутиках – моя. Но ей плевать на такие детали.

Встаю. Надвигаюсь на Нину. Она пятится, выставив перед собой руки, и упирается спиной в стену.

– Что ты хочешь сделать? – глаза бешеные, испуганные. – Кирилл! Кирилл, не надо! Я же погорячилась...

Секунду назад орала – теперь шепчет.

Упираюсь ладонью в стену над её головой. Наклоняюсь. Близко. Так, чтобы она чувствовала моё дыхание.

– Как думаешь, что сделает животное с неверной женой? – шепчу напротив распахнутых от страха губ.

– Кир... – выдыхает она, охая. – Кир, ты ведь несерьёзно сейчас?

Отталкиваюсь от стены. Подбираю с пола рубашку и Маркеса. Иду к двери.

– Кирилл! – голос у неё ломается. – Кирилл, подожди!

Бесчувственный, значит... Животное, значит...

Ладно.

Глава 1. Огнемёт.

Ломов

Наши дни

В меня летит туфля.

– Нет! – визжит девица, натягивая на себя простыню. – Я не буду! Ты больной?!

Лежу на кровати, смотрю в потолок.

– Уходи, – говорю ровным тоном.

– Да! Я ухожу! Думаешь, если заплатил, можно всё?! Ты... Ты ненормальный!

Она прыгает на одной ноге, пытаясь надеть юбку. Опрокидывает стул, чертыхается.

Не смотрю на неё, не останавливаю. Какой смысл? Они все одинаковые. Сначала – «Ах! Хоккеист! Деньги! Мускулы!» Потом – глаза по пять рублей и крик.

Схватив сумку, девица бросается к двери, судорожно дёргает дверную ручку, но никак не может с ней справиться. Начинает орать и бить ладонями в дверь.

– Выпустите меня! А ты не подходи! – оборачивается ко мне.

Твою ж мать! Ей в драмкружок надо.

– Лом? – голос Макса из-за двери. – Ты там живой?

Приехали...

Макс заглядывает в номер, и девица пытается проскочить мимо него. Он придерживает её за плечи, быстро оглядывая комнату и оценивая обстановку. Смятая постель, опрокинутый стул, одинокая туфля на полу. И я – в одних трусах на кровати.

– Ясно, – говорит он и выводит девицу в коридор.

Мы в краснодарском отеле. Впереди полуфинал, потом финал, потом мы свалим домой в Москву.

Слышу голос Макса – мягкий, обволакивающий. Аварский умеет. Когда хочет – может уговорить кого угодно на что угодно.

– Всё хорошо, красавица... Не плачь... Вот, держи, за беспокойство... Вызвать такси?.. Нет-нет, он не опасный, просто... специфический...

Шуршание купюр. Всхлипы становятся тише.

Наконец Макс возвращается. Закрывает дверь, подобрав туфлю, вертит в руках.

– Тридцать восьмой размер. Симпатичная, кстати, девочка.

– Угу.

– Лом, блять!

– Что?

Макс садится в кресло, закидывает ногу на ногу. И смотрит на меня как психотерапевт на безнадёжного пациента.

– Что она сказала?

– Что я больной.

– А ты?

– Что?

– Ну... ты больной?

Поворачиваю голову, смотрю на друга, посылая весьма однозначный месседж «отвали». Макс выдерживает мой взгляд. Он – один из немногих, кто это может.

– Одевайся, – говорит он. – Пошли гулять.

– Не хочу.

– Я не спрашивал. Одевайся.

Минут десять спустя идём по вечернему Краснодару. Тепло, влажно. Пахнет югом – акацией, выхлопами, шаурмой из ларька на углу. Город не спит: музыка из баров, смех, чьи-то пьяные голоса.

Макс идёт рядом, руки в карманах. Молчит ровно тридцать секунд – для него это рекорд.

– Слушай, – начинает он, – я тут подумал...

– Опасное занятие.

– Заткнись. Я серьёзно. Я видел твой агрегат в бане.

– К чему ты ведёшь?

– К тому, что с таким огнемётом надо быть осторожнее. Предупреждать хотя бы. Инструктаж проводить по технике безопасности.

Хмыкаю.

– Я серьёзно! – Макс всплёскивает руками. – Ты – двухметровый мужик с лицом наёмного убийцы. Приводишь девчонку в номер, молча раздеваешься, и она видит... ну... вот это всё. Конечно, она начинает орать. Я бы тоже заорал!

– Ты бы не заорал.

– Мне можно, я – уверенный в себе мужчина. Но я бы впечатлился.

Снова хмыкаю.

Макс доволен – вытянул из меня хоть какую-то реакцию. Идёт дальше, болтает. Про завтрашнюю игру, про Сафина – нашего капитана, на которого новое руководство федерации и спонсоры делают серьёзную ставку.

Слушаю вполуха, думая совсем о другом.

Нина была права. В одном точно была права – я не умею общаться с людьми. Не умею говорить то, чего от меня ждут. Не умею быть мягким, лёгким, удобным.

Пять лет я играл в высшей лиге. В Швеции – в стране, где молчание считается нормой. И я стал ещё хуже. Или лучше. Зависит от точки зрения.

Я читаю Маркеса и Достоевского. И «Гамлета» на английском. Могу поддержать разговор о квантовой физике или живописи эпохи Ренессанса. Но в постели с женщиной превращаюсь в то, кем Нина меня называла. В животное.

Потому что тело говорит громче, чем голова. Искреннее. Потому что единственный язык, который не врёт – это кожа, руки, дыхание, зубы... Слова – это ложь в красивой обёртке. А тело не врёт.

Проблема в том, что не всем это заходит.

– О, глянь! – Макс тормозит. – Кондитерская. Работает ещё. А мне так сладенького захотелось.

Останавливаюсь, ловя своё отражение в витрине. И правда, рожа как у серийного убийцы. Вот только обычным тёлкам и всяким потаскушкам это не мешает. Пока дело не доходит до секса. А там уж от выдержки, принципов и опыта всё зависит.

Макс уже тянет дверь кондитерской.

– Пошли, я угощаю. Тебе надо подсластить жизнь. В прямом смысле.

Захожу следом. Колокольчик над дверью звякает. За прилавком – девчонка. Невысокая, тёмно-русые волосы собраны в хвост. Фартук в муке, руки тоже в муке. На щеке – мазок чего-то белого, то ли крем, то ли сахарная пудра.

Поднимает голову. Глаза светлые. Очень светлые. Серые или голубые – не разберу в этом свете.

Смотрит на меня. А я смотрю на неё.

– Здравствуйте, – говорит она. – Мы через десять минут закрываемся, но если хотите что-то выбрать...

Голос мягкий, чуть хрипловатый. Уставший, похоже, к концу смены.

Макс уже прилип к витрине.

– Это что, наполеон? Настоящий? С заварным?

– С заварным, – она улыбается ему. Привычно, дежурно. – И с масляным. Два слоя.

– Беру. И вон тот тирамису. И эклер. Нет, два эклера. Лом, тебе что?

Молчу, залипнув на белом мазке на её щеке. Она переводит взгляд на меня. Улыбка гаснет, взгляд становится настороженным.

– Мне... – голос застревает где-то в горле.

– Ему тоже наполеон, – вклинивается Макс. – И капучино, если есть.

– Кофемашина уже выключена, – она отводит глаза. – Могу предложить чай.

– Годится.

Она начинает собирать заказ. Достаёт коробку, укладывает пирожные. Руки чуть дрожат.

Стою у прилавка и смотрю, как она двигается. Аккуратно, точно. Профессионально. Но эта дрожь...

– Вы сами готовите? – вдруг спрашиваю я.

Она поднимает глаза. Удивлённо – будто не ожидала, что я умею говорить.

– Да. Всё, что на витрине.

– Всё?

– Всё.

Смотрю на витрину. Там наименований тридцать, не меньше. Торты, пирожные, печенье, конфеты ручной работы.

– Одна готовите?

– Нас трое, – она запинается. – Пока трое.

Пока. Что-то в этом «пока» цепляет. Но я не спрашиваю. Не моё дело.

Макс оживлённо болтает с ней, пока она возится с нашим заказом. Как тебя зовут? Давно здесь работаешь? А это безе или меренга? Не парясь, переходит на «ты», и она его не поправляет.

– Ася, – улыбается девушка. – Это безе. А вот это – французская меренга.

Наконец Макс расплачивается, и мы уходим. Он открывает коробку, впивается в эклер.

– М-м-м... – стонет с набитым ртом. – Попробуй! Это же пиздец как вкусно!

Беру наполеон. Откусываю. Он прав. Пиздец как вкусно.

– Симпатичная, – говорит Макс, прожевав. – Тебе так не показалось?

Не отвечаю. Но в памяти так и стоят – светлые глаза и мазок крема на щеке.

ВИЗУАЛИЗАЦИЯ

Ломов Кирилл

Анастасия (Ася) Зорина

Добро пожаловать в новую историю загадочного Лома! Благодарю за поддержку и внимание, устраивайтесь поудобнее, будет горячо))

Глава 2. Тот самый великан.

Ася

Настроив фронтальную камеру, ставлю телефон на стол и прижимаю его к стеночке. Штатива у меня нет пока.

Улыбаюсь, глядя в экран.

– Привет, мои сладкоежки. Сегодня покажу вам одну штуку – как сделать так, чтобы безе не плакало. Ну вы знаете – когда оно поначалу красивое, хрустящее, а через час становится мокрым и липким.

Двести тринадцать подписчиков. Даже не аудитория, так – пара знакомых и сотня зевак. Но я подмигиваю в камеру с таким воодушевлением, будто за экраном тысячи. Когда-нибудь будут. Может быть. А пока мне просто нравится говорить вслух о том, что я люблю. Когда говоришь – кажется, что тебя кто-то слушает. Для девчонки, которая выросла в детском доме, это немало.

– Главная ошибка – выключить духовку и сразу открывать дверцу. Не надо так. Безе этого не прощает. Оставьте его внутри, пусть остывает медленно, в своём темпе.

Поворачиваю телефон чуть левее, чтобы в кадр попали руки и противень. На костяшках правой – свежий ожог от вчерашней карамели, на указательном пальце – пластырь, а под ногти въелся синий пищевой краситель, который не отмывается третий день.

Бьюти-индустрию моими руками точно рекламировать нельзя.

– Зорина, ты с кем разговариваешь?

Вздрагиваю от голоса Риты. У неё такой фирменный тон, в котором одновременно и раздражение, и снисходительность.

Рита работает в кондитерской четвёртый год и считает это место своей личной территорией. И по её мнению я здесь – что-то вроде временного недоразумения.

– С подписчиками, – отвечаю я, задвигая противень в духовку.

Рита заглядывает мне через плечо и хмыкает:

– Ольга Петровна увидит, что ты в рабочее время клоунаду снимаешь – вылетишь раньше, чем безе поднимется.

Выключаю запись и убираю телефон в карман фартука. Спорить бессмысленно. Рита первая, кто побежит сдавать меня хозяйке этой кондитерской.

Рита возвращается к своему столу и берётся за раскатку теста. Скалка в её руках ходит по тесту так, будто то ей что-то задолжало.

– Я тебе по-доброму говорю, Зорина, – продолжает она. – Конкурс через неделю заканчивается. Полякова оставит одного кондитера из нас троих. И это буду я.

Может, и будет. Рита работает как конвейер, её десерты и выпечка – аккуратные, одинаковые и без единого лишнего грамма. У неё безе не плачет, тесто не рвётся, крем не оседает. У неё вообще всё почти идеально. Включая саму Риту.

С чёрного хода влетает Даша – наша третья и самая молодая.

– Девочки! Девочки, вы видели?! – верещит с порога.

Бедром впечатывается в стол с формами, охает, но телефон, который держит перед глазами, не выпускает. Подскочив ко мне, практически тычет экраном в лицо, и я отшатываюсь, потому что вижу только яркое размытое пятно. Отвожу Дашину руку подальше, чтобы хоть что-то разобрать.

На экране – парень в форме «Барсов», без шлема. Мокрые волосы зачёсаны назад, тёмные глаза, скулы, улыбка прямо в камеру. Это Артём Бортников – хоккеист и бурная фантазия Даши.

– Бортников сторис выложил с раскатки! – она произносит его фамилию так, как я произношу «бельгийский шоколад» – с придыханием и лёгкой дрожью в голосе. – Сегодня полуфинал, представляете? «Барсы» против «Легиона»! Говорят, билетов вообще нет!

– Даш, у тебя три корзинки с утра висят, – рычит на неё Рита.

– Я сделаю, сделаю! – отмахивается она. – Ась, ну тебе же хоккей хоть немного интересен, да?

В её глазах такая надежда, будто она ищет союзницу для крестового похода.

– Нуу... – протягиваю я, подбирая нужные слова. – Немного. Самую малость.

В детдоме мы по вечерам включали фигурное катание, потому что воспитательница Зинаида Павловна была без ума от Плющенко. И я любила кататься на коньках, когда нас, правда, крайне редко, вывозили на ледовый стадион. А хоккей – нет, прошёл как-то мимо.

Но, видимо, «самая малость» для Даши – это «О да, я обожаю горячих хоккеистов».

– Вот, глянь, – она взбудораженно листает фотографии составов команд. – Это наши «Барсы». А вот это «Легион». Москвичи.

Показывает мне их командное фото. Два ровных ряда здоровых мужиков. Лица серьёзные, плечи широченные, у половины носы набок.

– Подожди...

Сама тянусь к телефону и увеличиваю снимок на одном из лиц.

Да быть не может!

Он выше всех на полголовы. Тяжёлые брови, над одной – шрам. И взгляд. Этот взгляд я запомнила особенно чётко. Потому что он даже с экрана пробирает до мурашек.

Тот вчерашний мужчина. Тот самый, который стоял у прилавка и не мог выдавить из себя ни слова. Тот, который буравил меня странным взглядом, пока его друг весело трепался про безе.

– На кого ты уставилась? – спрашивает Даша, и я почему-то вздрагиваю и от её голоса.

Словно в гипноз впала от взгляда этого великана с экрана телефона.

Под фотографией – фамилии всех игроков «Легиона». №17 – Ломов Кирилл, нападающий. Вот кто он такой.

– Дай-ка мне.

Забираю у Даши телефон и нахожу второго – улыбчивого, темноволосого, со светлыми глазами и ямочками на щеках. Аварский Максим, нападающий, №23.

– Вот этот, – тыкаю пальцем в Ломова, потом в Аварского, – и вот этот. Они вчера вечером к нам заходили.

Кажется, Даша перестаёт дышать. Переводит взгляд с экрана на меня, потом обратно на экран.

– Хоккеисты «Легиона»... были здесь... в нашей кондитерской... и ты мне не написала?! – подрагивает её голосок. А потом в меня летит шквал вопросов: – Какие они вживую?! А Аварский правда такой красивый? Прямо с ямочками? А этот, Ломов – он реально вот такой здоровый?! И что они купили? Им понравилось у нас? Они ещё придут?

Она вцепляется в мой локоть и трясёт так, что у меня начинает кружиться голова.

– Даш...

– Ну расскажи-и-и! – тянет она, делая щенячьи глазки.

– Не знаю, придут или нет, – пожимаю плечами. – А выглядят так, как на фото. И этот... Ломов... реально здоровый.

Но я ловлю себя на том, что вспоминаю не рост и не огромные плечи, а руки. Большие, с разбитыми костяшками, с белыми полосками старых шрамов поперёк пальцев. Он не знал, куда их деть – то прятал в карманы, то клал на прилавок.

– И молчаливый, – выдыхаю зачем-то.

– Ой, всё! – Даша запрокидывает голову и прижимает телефон к груди. – Если они ещё раз зайдут, я умру прямо тут. За прилавком. Среди эклеров.

– Никто больше не зайдёт, – вклинивается Рита. – Поиграют и уедут в свою Москву. А мы останемся с тестом и конкурсом. Зорина, у тебя чизкейк на двенадцать стоит, безе через пятнадцать минут доставать. Может, хватит уже?

Рита права. Я всегда это признаю, даже когда не хочется.

Засовываю мысли про вчерашнего великана подальше – туда, куда обычно складываю все мысли о том, на что у меня нет денег или времени. Своя квартира, а не съёмная. Отпуск. Нормальные отношения с человеком, которого полюблю.

Ломов Кирилл, нападающий, номер семнадцать – добро пожаловать в этот ящик, устраивайся поудобнее.

День идёт своим чередом. Чизкейк, безе, два корпоративных заказа, юбилейный торт на дегустацию... Между замесами я урываю три минуты, чтобы снять, как глазирую эклеры. Телефон стоит на полке, в кадре только руки и глазурь. Говорю почти шёпотом, потому что Рита работает в соседнем зале и слышит абсолютно всё.

– Глазурь должна быть как первый лёд на луже – тонкая, гладкая и чуть-чуть хрустящая. Если получилась мутная и толстая – значит, переварили. Не страшно. Съешьте этот эклер сами и сделайте новую партию. Я серьёзно. Кондитер, который не ест собственные ошибки – не настоящий кондитер.

Хихикаю тихонько, чтобы поднять себе настроение.

Ольга Петровна приходит в три. Проходит вдоль столов, молча заглядывает в журнал продаж, кивает и уходит к себе в кабинет. Это хороший знак. Когда Полякова молчит – значит, претензий нет. Когда есть – она говорит тихо, вежливо, с улыбкой. И от этой улыбки хочется провалиться сквозь кафельный пол.

Смена заканчивается в семь, сегодня до закрытия остаётся Рита. А Дашка убежала ещё раньше. Потому что у неё полуфинал, «Барсы», Бортников...

Я снимаю фартук, переобуваюсь из рабочих кед в ботинки. Надеваю куртку, вешаю на плечо рюкзак и выхожу через чёрный ход в вечерний Краснодар.

Завтра наконец высплюсь. Блогом займусь. Мне на смену только к пяти вечера.

Медленно бредя на остановку, чувствую вибрацию в кармане куртки. На экране подпись – Валентина Сергеевна.

Так...

Она – воспитатель старшей группы в третьем детском доме. Когда-то была и моим воспитателем. А теперь я прихожу к ней волонтёром и помогаю с ребятами. Вожу их на экскурсии, на мастер-классы – в общем, на всякие мероприятия, для которых вечно не хватает взрослых рук.

И она никогда не звонит просто так.

– Асенька, – голос у неё усталый, – выручай, золотце. Завтра наших старших пригласили на каток, на «Айсберг». Там хоккейная команда из Москвы, «Легион» какой-то. У них социальная программа – и нужны дети из подшефных учреждений. А у меня Марина Юрьевна на больничном, а Свету отправить не могу – она с младшей группой. Съездишь с ребятами?

Я подвисаю от этой просьбы.

Тот самый «Легион»? Где этот великан с пугающим взглядом?

Тяжело сглатываю.

Это что, Вселенная так издевается?

– Во сколько? – спрашиваю упавшим голосом.

Слово «нет» я так и не научилась произносить. Не для Валентины Сергеевны. Не для своих, детдомовских.

– В десять утра. Там Димка, Вова, Кристина, Лёха и Айгуль. Пятеро. Справишься?

Пятеро подростков из детдома на открытой тренировке хоккейной команды. Подростков, которые никому не доверяют, огрызаются на незнакомых и проверяют каждого взрослого на прочность. Я их знаю. Я сама такой была.

– Конечно, справлюсь, Валентина Сергеевна.

Забравшись в маршрутку, прижимаюсь виском к холодному стеклу. За окном проплывает вечерний Краснодар – огни, витрины, люди торопятся домой к своим. А я еду в съёмную однушку, где меня ждут холодная батарея, полпачки сосисок в холодильнике и соседский рыжий кот с рваным ухом, который разделяет со мной вечерние трапезы.

Телефон вновь вибрирует, на этот раз сообщением от Даши.

«Посмотри, что я нашла!»

И следом прилетает фотография того самого «Легиона». Только теперь не официальная, а с какой-то фотосессии.

Кажется, у меня краснеют не только щёки, но и уши. Потому что на фотках эти здоровые мужики по пояс голые. И, конечно, мой взгляд падает на самую внушительную фигуру среди них.

По его мощным рукам тянутся татуировки, переходя на плечи и шею. Торс словно сделан из стали. И взгляд здесь не тяжёлый, а какой-то проникновенный.

Надо мной кто-то прокашливается. Гашу экран и поднимаю глаза. Сверху на меня смотрит какой-то парень, выгнув одну бровь.

Теперь не только уши у меня красные. Наверняка я покраснела до корней волос.

Глава 3. Трудные ребята.

Ася

– Вообще не вижу прикола в этом тупом пиаре, – мрачно заявляет Лёша, рывком затягивая шнурки на коньках. – Лучше бы эти хоккеисты бабла нам отстегнули. Ну или ништяков каких прикупили.

– Сигарет, что ли? – ядовито ввинчивает Кристина. – Или на пиво тебе скинули?

– Ты идиотка, Крис, – огрызается Лёша. – И у тебя прям беда с фантазией. Соболезную. Мне кроссы новые надо.

– Облезешь, – тычет в него пальцем девчонка. – И вообще. Для тебя это всё тупо, а мне вот нравится. И хоккеисты нравятся. Прям очень нравятся.

От её тона с совершенно определённым подтекстом мне хочется изобразить рука-лицо. Всего шестнадцать лет девочке, а ей уже тридцатилетние хоккеисты «прям очень нравятся».

– Вы закончили? – повышаю голос, глядя на обоих из-за бортика.

Вова и Айгуль уже на льду. Я тоже. Только Димы не хватает – утром слёг с больным животом и не смог поехать. В результате на моём попечении всего четверо. Но вот эти двое, что переругиваются сейчас, дадут фору целому взводу.

– Закончили!.. – кривляется Кристина, пытаясь спародировать мои интонации. – Я, вообще-то, как лучше хотела. Сейчас нас будут снимать, а этот придурок будет вещать в камеру, что это всё тупо, что это всё сраный пиар. И вообще – дайте нам денег и купите мне кроссовки.

– Слушай, закройся! – рявкает на неё Лёша.

Она вспыхивает и смотрит на парня уничтожающе. А я вновь повышаю голос:

– В следующий раз в социальной программе будет участвовать средняя группа.

– А ты тут ничего не решаешь, – огрызается Кристина, наконец выходя на лёд.

А я в тысячный раз себе напоминаю – у них сейчас просто трудный возраст, не говоря уже о сложной жизни вообще. Может, я тоже такая была...

Хотя нет, не была. Меня пару раз брали в семью. Правда, оба раза возвращали. И я ломалась по-другому – не озлоблялась, а закрывалась в себе.

Кристина неуверенно передвигается по льду, держась за бортик. Перевожу взгляд на Лёшу – он всё ещё возится с коньками.

– Тебе помочь?

– Справлюсь, – отрубает, не глядя на меня.

Он в детском доме недавно. Осваивается пока. А Кристинка – язва и правдорубка.

Вовка вот во мне души не чает ещё с тех пор, как я сама была там, а он был мелким. А Айгуль... она немного замкнутая и почти ни с кем не разговаривает.

Центральным участником этой социальной показухи должен был стать как раз Димка, он у нас коммуникабельный парень. Но имеем то, что имеем.

В целом Алексей прав. Лучше бы просто финансово помогли детскому дому. Нужд там много, начиная от одежды получше и заканчивая элементарно какими-то вкусняшками. Но кого интересует мнение таких, как я?

Лёша всё-таки выходит на лёд. Держится он уверенно. Наматывает круги почти с техникой профи.

Я тоже катаюсь. Правда, не спеша. Давно не выходила на лёд, боюсь упасть. Да и за ребятами поглядываю. И на вход тоже.

Через полчаса должна приехать команда. А пока тут ещё несколько человек катается, потому что с восьми до девяти открытые часы для всех желающих. Мы приехали пораньше.

– Ася! Ась! – зовёт меня Кристина. – А нам вообще обязательно быть на коньках? Я не хочу выглядеть как посмешище! Как видишь, у нас только Лёшенька такой ас.

Парень как раз проезжает мимо Кристины и тут же огрызается в ответ:

– Ну и припёрлась бы на каблах, чтобы самого Сафина соблазнять.

Она показывает ему средний палец, смакуя при этом его реакцию.

Вот кого они будут снимать для своего пиара! Трудных, очень трудных ребят, с которыми и воспитатели не всегда справляются. Мне жалко всех в этой ситуации.

– Лёш, будь мужчиной, – говорю ему, когда проезжает мимо. – Не реагируй, а.

Он останавливается, возвращается.

– Мужчиной я буду, когда женщину в ней увижу, – изрекает весьма неглупую вещь.

И снова едет мимо Кристины. А она вдруг делает странный выпад в его сторону. То ли толкнуть хотела, то ли просто припугнуть... В любом случае, Лёша реагирует. Дёрнувшись в сторону, запинается и падает. Прокатывается на боку почти два метра и замирает, не шевелясь.

У меня всё обрывается внутри. Бросаюсь к нему, падаю на колени.

– Бля... – стонет Лёша, не открывая глаз. – Вот же гадина какая. Как таких земля носит?..

– Где больно, Лёш? Что-то сломал? Головой ударился?

Суетливо пытаюсь его осмотреть, пощупать. И краем уха улавливаю мужские голоса, смех... Господи... «Легион» пожаловал.