Меня охватило волнение. Неужели он просыпается? И что мне тогда делать? Правила предписывали в случае любых непредвиденных происшествий подавать сигнал тревоги, для чего на стене крепился специальный рычаг, защищенный стеклянной коробкой. Но считать ли происшествием это едва уловимое движение? Возможно, его причиной стало непроизвольное сокращение мускулов, импульс нерва. Проявление физиологии, но не сознания.
Отложив влажную ткань, я коснулась лба пациента кончиками пальцев в перчатке. Осмелев, прижала ладонь. И тут же отдернула, испугавшись. Вдруг очнется? Мы ведь наедине, тем, кто устремится на подмогу, потребуется время. А я совсем ничего о нем не знала. Кто он. Какой он...
Решительно шагнув к стене, я сорвала стеклянную крышку и опустила рычаг. И осталась стоять там, поодаль от неподвижного тела, опутанного трубками. Беззащитного в своей наготе и в то же время отчего-то пугающего. Стрелки часов напротив отсчитывали секунды. Для того чтобы проделать путь сюда, мне требовалось семь минут. Профессор Баркли успел за пять с половиной. Кивнув мне из-за прозрачной перегородки, исчез в комнатке для переодевания, чтобы через несколько мгновений явиться в полном облачении. Только маску пока не надел.
– Прекрасно. Все идет как и было запланировано, – с видимым удовлетворением произнес он, выслушав мой доклад. – Вы молодец, Аманда. Вернитесь наверх и пошлите за доктором Пикфордом, пусть бросает все свои занятия и срочно едет сюда. А сами отдохните как следует. Вечером вы мне понадобитесь.
Голос его звучал решительно и с вдохновением. Казалось, он готовился приступить к некоему очень важному и трудному делу, уверенный, что превосходно с ним справится. Мне следовало ответить, что все будет исполнено, и немедленно поспешить исполнять, но взгляд сам собой вернулся к пациенту.
– Неужели он скоро... Оживет? – спросила, не в силах побороть любопытство. Профессор сдержанно, но с нескрываемым самодовольством улыбнулся и кивнул в ответ.
– По сути, он уже ожил. Тело функционирует как должно, и в этот изумительный сосуд уже помещен разум... – он запнулся, явно чуть не сказав лишнее. – Но сегодня вечером я намерен его разбудить. Ступайте, Аманда. У вас будет достаточно времени, чтобы удовлетворить свой интерес.
6. Реверс
Учреждение, куда меня привезла заботливая тетушка, снаружи ничем не напоминает психиатрическую лечебницу. Оно так и не называется: на аккуратной табличке возле ворот написано "Медицинский центр Феникс". Впрочем, название вполне себе говорящее, если подумать.
За этим высоким глухим забором шизофреники, неудавшиеся самоубийцы и завязавшие наркоши добровольно-принудительно подвергаются перерождению. Восстают, так сказать, из пепла. Прелестно. У владельца, по крайней мере, есть хоть какое-то чувство юмора.
Небольшие двухэтажные корпуса больше похожи на базу отдыха. И место подходящее, вокруг сосновый бор. Речки правда не хватает, но местным пациентам она точно без надобности.
Симпатичные дома нарядных светлых цветов – белый, бледно-розовый, бежевый. Желтого я не заметила – на названии шутки кончились. Ухоженная территория с зелёными даже сейчас газонами, клумбами, на которых ещё не отцвели поздние астры, аккуратно выкрашенными бордюрами вдоль дорожек. Есть даже лавочки у декоративного пруда, хотя я бы предпочла бассейн.
Проследив, чтобы я подписала документы, тетушка спешит ретироваться. Трудно ее за это винить – мало кому приятно находиться в месте, под завязку набитом психами. Повезло, что ни с кем из них не столкнулись, видимо, из-за дождя их разогнали по палатам.
На прощание она ещё раз велит быть умницей и обещает звонить. Не обнимает, не пытается подбодрить – для таких вроде бы обычных для нормальных людей проявлений чувств ей нужен веский повод. Вместо этого она говорит:
– Я забронировала для тебя одноместный номер, – и добавляет, слегка понизив голос: – Вряд ли ты найдешь здесь друзей, которые окажут на тебя хорошее влияние.
– Но я же не смогу безвылазно в нем сидеть, рано или поздно придется выйти. Вот тогда-то они и окажут, – хватаюсь я за последний шанс заставить ее передумать.
Бесполезно. Прощается с администраторшей и отчаливает. Бросает меня с чемоданами в фойе пусть элитного, но всё-таки дурдома. Среди леса, в получасе езды от ближайшего населенного пункта. За глухим забором. В одиночке.
– Прошу прощения, Марта, но я должна проверить, что у вас в чемоданах. В целях безопасности, – с вежливой улыбочкой сообщает администратор. – В нашей клинике гораздо меньше ограничений, чем в обычных больницах, но всё-таки они есть.
Она стройная, явно не очень молодая, но ухоженная. Ровные белые зубы, темные волосы убраны в аккуратную прическу. Бордовая юбка-карандаш, каблуки, строгая блузка подобрана в тон. Почему-то она кажется похожей на стюардессу с этой своей вышколенной улыбкой. Или потому что взяла мой чемодан.
– В моем багаже точно нет ничего запрещенного. Валентина Георгиевна его уже проверяла, и поверьте – эта ничего не пропустит.
Проследив за моим взглядом в сторону входной двери, за которой исчезла тетя Валя, администраторша в костюме стюардессы снова извиняется. Говорит, что ни в коем случае не думает, будто я собираюсь протащить что-то недозволенное. Просто такой порядок, и она обязана все проверить.
Пожимаю плечами. Надо так надо. Даже захоти я возмутиться – вряд ли помогло бы. У выхода стоит внушительного вида охранник. На нас он не смотрит, но своим присутствием значительно повышает ее авторитет.
Пока она роется в моих трусишках, от нечего делать изучаю распорядок дня, выданный мне среди прочих бумаг. Жизнь пациента, оказывается, насыщенна событиями, а день расписан буквально по минутам. К примеру, для приема лекарств в расписании выделено ровно по пятнадцать минут. Трижды в день, перед завтраком, после обеда и после ужина.
Здесь даже нашлось время для «просмотра телепередач» – видимо, психов сгоняют в одну комнату и включают им кино. Учитывая, что гаджеты, кроме электронных книг, запрещены, это тут единственное развлечение. Каждый вечер, с семи до девяти.
– А если фильм идет больше двух часов?
– Что, простите? – администраторша поднимает на меня удивленный взгляд. Я тычу пальцев в строчку режима дня. – Вы про это. Не волнуйтесь, у нас собрана неплохая коллекция, будет интересно. А распорядок составлен так, чтобы пациентам было максимально комфортно.
– Да как такое может быть комфортно? Десять минут на подъем, тридцать – на утренний туалет... Странно, что не указано, сколько из них чистить зубы, а сколько мыть голову... Кстати, я сова. Семь утра для меня это слишком рано.
Смотрю на часы за ее спиной и прикидываю, чем сейчас заняты мои собратья по несчастью. Тихий час. Теперь понятно, почему мы никого не встретили.
– Четкий распорядок дня очень важен. Помогает чувствовать себя уверенно, снижает тревожность. К тому же питание и сон в одно и то же время очень полезны для организма, вот увидите, – она застегивает второй чемодан. – Но если вас что-то не устраивает, вы всегда можете об этом поговорить с лечащим врачом. Уверена, вам помогут.
– Правда?
– Конечно! Вы ведь для того сюда и приехали, чтобы вам помогли, – она одаривает меня очередной улыбкой и кивает охраннику. – Володя, помогите девушке отнести вещи, будьте добры. Ваш номер в корпусе А, второй этаж, налево до конца коридора. Добро пожаловать, Марта.
«Добро пожаловать на борт рейса в город Нормальность», – невольно проигрываю в голове и криво усмехаюсь.
Ее доброжелательность, так же как и нарядная обстановка вокруг – видимость. Реальность вот она, в распорядке дня. Таблетки-процедуры-прием у врача-таблетки-сеанс групповой терапии-процедуры-таблетки. И вишенкой на торте последняя строчка, предупреждающая, что дверь в отделение закрывается в восемь. Пока психи смотрят телек и не ропщут.
– Угу, – бормочу хмуро.
Необязательно изображать любезность. Ей за это платят. Мне – нет. Наоборот, это мы заплатили немалые деньги за то, что меня будут поднимать в семь утра и выдавать мой же телефон строго по графику. Звонки под наблюдением персонала, как и переписка. Первым делом нашла этот пункт в правилах.
Я отрезана от мира. Все равно что в тюрьме. Вот же хрень.
Моя палата оказывается довольно просторной и уютной. Удобная кровать, из окна видно газон, какую-то беседку и сосны. Ну и забор, будто нарочно чтоб не забывала о том, что нахожусь в месте строгого режима, а не на курорте. Жаль, вместо ванной душевая кабинка, но ничего, потерплю. И зеркала в полный рост не хватает. И ключи не выдали – двери здесь вправе запирать только персонал, на моей и замка-то нет, ни внутри, ни снаружи. В остальном – обычный номер хорошей трехзвездочной гостиницы.
Даже решетку на окно не поставили. Правда, открыть можно только форточку. Маленькую – взрослый человек не пролезет. Все предусмотрели...
До конца тихого часа еще сорок минут. Самое время осмотреться, пока местные не выползли из своих нор. Надеюсь, буйных держат отдельно и совсем поехавших тоже. Но и со всякими депрессивными личностями и полудурками с причудами знакомиться нет никакого желания. Я хоть и закончила медицинский колледж, но психиатрией совершенно не интересовалась.
Похоже, зря. Теперь психиатрия заинтересовалась мной.
Ерунда. Мне всего-то надо пройти обследование, убедить их, что я нормальная, и получить справку. Не в первый раз, бывало и труднее. А пока – освоиться на местности.
Выхожу в пустой коридор и первое, что замечаю – черную полусферу камеры. Этого следовало ожидать, опять же, все лучше, чем если бы тут круглосуточно медсестра дежурила. Скалюсь в улыбке и машу неизвестному наблюдателю. Я в порядке, ребят. Бодра и весела, никаких депрессий.
Кроме моей здесь есть еще четыре двери, по две с каждой стороны. Ну и входная, конечно, та, над которой камера висит. Напротив нее такая же, я обратила внимание, когда сюда шла. Наверное, палаты, или как они их деликатно называют, номера, расположены симметрично.
– Пс, – доносится в спину, когда прохожу мимо первых двух.
Оборачиваюсь и вижу щель, сквозь которую смотрит любопытный глаз. И поросячий оттенок розового, такого цвета может быть только пижама.
– Привет, – произношу вполголоса. Обломалась моя прогулка.
Дверь приоткрывается еще немного, и розовая девица жестом зовет войти. Решив проявить дипломатичность, я не спорю. Она оказалась совсем мелкой, метра полтора ростом, кудрявой и круглощекой. В меру пухленькой – поросячья пижама на ней смотрится удивительно уместно. Что-то такое ей и надо носить. Миленькое.
– Я Марина, – шепчет она, глядя на меня испуганными глазками с реденькими ресницами.
Ее веки слегка красные и припухшие, будто недавно плакала или страдает аллергией. В сочетании с коротким круглым носом это делает ее похожей на перепуганную крольчиху.
– Марта, – отвечаю, глядя на комнату за ее спиной.
Двухместную. На второй кровати кто-то спит зубами к стенке.
– Круто, – снова шепчет Марина.
– Что?
– Имя. Необычное.
– Угу.
Я бы всем затейникам, кто любит необычные имена, запретила называть не то что своих детей, но и собак, аквариумных рыбок и персонажей в игре. Жаль, что папаша не ушел от нас до моего рождения. Его идея.
– Тебя в восьмую поселили?
– Ну.
– Не повезло, – вздыхает она.
С чего вдруг поселиться в номере люкс стало считаться невезением? Или тоже одиночество не любит? Хотя... В данном случае не знаю, что хуже.
– Мне нравится, – отвечаю, выдумывая вежливый предлог сбежать. Не говорить же, что осмотреться хочу, а то ещё увяжется.
– Это Олеси комната, – сообщает она с трагическим выражением. Тут недавно кто-то умер?
– М. А что с Олесей?
– Правды нам никто не скажет. В последнее время ее вечно запирали, мы почти ее не видели. А три... Пять дней назад она исчезла.
Ну конечно! Как же без страшных историй! Наверняка сейчас расскажет, что бедолагу врачи-убийцы уволокли в подвал и там пытают электричеством.
– Неужели ей сделали лоботомию? – изображаю испуг.
– Чего?
– Шучу я. Выписали скорее всего. Так что палата, я надеюсь, счастливая...
– Тихо, – она хватает меня за руку, выпучив глаза ещё сильнее. И вдруг подрывается, бросается на кровать, накрывается с головой одеялом и замирает.
Снаружи раздаются едва слышные шаги. Вот ведь. Неловко как-то получилось.
Не дожидаясь, пока меня здесь найдут, выхожу сдаваться. Медсестра в белой форме ждёт снаружи.
– Что вы там делали? – разумеется, спрашивает она.
– Искала, чем бы поживиться.
– Это не смешно. У нас строгий режим, и все пациенты должны его соблюдать. В тихий час нужно оставаться в своем номере. Нельзя беспокоить других.
– Я только приехала, так что...
– Я знаю. Пойдёмте, я покажу вам территорию, раз на тихий час уже опоздали.
7. Аверс
Вечером мы с Пикфордом идём в лабораторию – впервые после того как профессор Баркли показал мне путь, я проделываю его с провожатым. Мы молчим, он как всегда хмур и мрачен. Избегает смотреть на меня прямо, всей его обходительности хватает лишь на то, чтобы придержать дверь, пропуская меня вперёд.
– Вы наверняка знаете, что там будет, – решилась я нарушить тишину. – Не скажете хотя бы в двух словах? Просто чтобы я была готова, и нервы не помешали работе.
– Вы хирургическая сестра из военного госпиталя, леди. Должны были научиться справляться с нервами.
Голос Пикфорда прозвучал приглушённо, и эху не удалось его подхватить. На меня по-прежнему не смотрел, уставился вперёд и шагал себе вслед за покачивающимся пятном желтого света фонаря.
– Почему вы назвали меня леди? – переспросила, чтобы в ответ наконец получить его взгляд. Колючий, подозрительный, словно он ожидал от меня какой-то подвох.
– Потому что вы леди, полагаю?
– Мы раньше были знакомы? Что вы обо мне знаете?
Он избегал оставаться со мной наедине, собственно, впервые это произошло на сколько-нибудь долгое время. И я впервые получила возможность его расспросить. К сожалению, он вовсе не рвался давать мне ответы.
– Что вы квалифицированная медсестра и в то же время проходите здесь некое лечение. Врачебная этика не позволяет мне интересоваться чужими пациентами, так что прошу меня извинить. Обращайтесь со всеми вопросами к профессору.
– Я говорю с вами не как пациент с врачом. Но мы ведь можем общаться не только по долгу службы...
– Нет. Не можем, – резко перебил он. – Возьмите себя в руки. Нам сегодня понадобится опытная и надёжная медсестра. Вас именно так и рекомендовали, не хотелось бы разочаровываться.
Если раньше он был просто хмур и нелюдим, сейчас проявил ещё и грубость. Я не желала ссор и про себя решила – раз он так себя ведёт, то и я не стану пытаться быть любезной и стараться выказать дружеское расположение. Тем более Пикфорд был не из тех, с кем искренне хотелось бы подружиться.
Профессор Баркли ждал нас внутри. Казалось, свет стал ещё ярче. В воздухе пахло озоном, будто в грозу. Лежавшего на своем обычном месте пациента обступили сверкающие приборы, буквально возникшие из земли, сдвинув плитки пола. В его вену вливалась темно-красная жидкость. Щиколотки и запястья были зафиксированы широкими ремнями. К голове крепились электроды.
Не глядя друг на друга, мы оделись и вошли внутрь. Баркли предупредил, что сейчас будет удалять трубки. Это оказалось быстро, чисто и не так отвратительно, как я себе воображала. Доктор ассистировал, я подавала инструменты. Последней извлекли ту, что была в горле. Были некоторые сомнения, но пациент совершенно спокойно начал дышать самостоятельно, даже ритм не изменился.
Врачи торжественно выстроились с обеих сторон от бессознательного тела. Профессор вынул иглу из его вены, вслух назвал время, чтобы ассистент записал, проверил электроды и вложил кусок губчатой резины в его зубы.
– Ну что, давайте будить? Аманда, приготовьте два кубика адреналина и все для реанимации. Пикфорд, ведите запись. Я нажму рубильник с вашего позволения.
Доктор ответил учтивым поклоном. Я промолчала. Не отрывала взгляда от того, за кем ходила все эти дни, к кому успела сильнее чем к кому бы то ни было привязаться, как бы странно это ни звучало. Чтобы подготовить все, что велели, не нужно было смотреть, я помнила, где лежит каждая мелочь. Как и полагалось человеку моей профессии, в критических ситуациях я умела действовать с холодной головой.
Но сейчас почему-то тревожно сжалось сердце. Меня вдруг охватила невыносимая жалость к этому молодому мужчине, напоминавшему живой манекен.
Не умирай. Ты ведь не умрёшь? Пожалуйста...
Баркли дёрнул рычаг.
Обнаженное тело забилось в судорогах, напрягло все мышцы до единой, выгнулось дугой. Я шагнула ближе, но профессор жестом преградил путь. Ах, да. Электроды. Разряд.
– Выключайте, – скомандовал он Пикфорду. – Аманда, ампулу номер пять. Бегом.
Я не знала, что входит в состав некоторых препаратов, это держалось в тайне. Ампулы помечались номерами, по ним и обозначались в протоколе лечения. Пятая – маленькая, с желтоватой жидкостью. Набрав ее в нужный шприц, ввела в каменное от напряжения плечо, прижала ватой место укола...
И встретилась со взглядом широко распахнутых глаз.
Один карий, теплый, бархатный. Второй голубой, как лёд на реке в морозный солнечный день. Кроме дикой, животной паники они ничего не выражали.
Он безумен?
– Пульс? – спросил Баркли.
– Сто двадцать, – так же коротко отозвался Пикфорд.
– Ждём. Аманда, приготовьте успокоительное.
Пациент дышал быстро и прерывисто, вращал глазами, озираясь, и вдруг дернулся, безуспешно пытаясь вырваться. Баркли склонился, занимая его поле зрения.
– Все в порядке. Успокойтесь, мы привязали вас, чтобы случайно себе не повредили. Я ваш врач. Вы меня слышите? Кивните, если слышите.
– Где я? – просипел он с видимым напряжением.
– В своем доме. Вы хорошо меня видите?
– Да.
– Как себя чувствуете?
– Пить.
Профессор кивнул мне, и я осторожно, по капле дала пациенту заранее приготовленную воду. Тот снова на меня посмотрел, настороженно, но более осмысленно.
– Вы свободны, Аманда. Ужинайте сегодня без меня.
– Да, профессор.
С трудом скрывая досаду – выставили вон в самый важный момент! – я поставила воду на столик и направилась к выходу. И услышала, как вслед прошелестел его голос.
– Аманда...
Обернулась, но доктор заслонял его от меня. Проявление любопытства было бы совершенно неуместным. К тому же Баркли бросил на меня быстрый взгляд, без единого слова распорядившись: покиньте нас немедленно. Я подчинилась.
Вернулась наверх, где все вели себя как обычно, будто ничего сверхъестественного не происходило сейчас буквально у них под ногами. Поужинала в компании экономки и фельдшера – с прислугой садиться за стол мне не полагалось. Остаток вечера коротала в библиотеке, невольно ожидая – вдруг вызовут снова.
Не вызвали. Ни в тот вечер, ни в следующие два дня. Профессор и его помощник, по такому случаю поселившийся в нашем доме, часами пропадали в лаборатории. Но когда возвращались, не говорили про своего пациента ни слова.
– Вы скоро увидите его, Аманда. И тогда я расскажу все, что вам нужно знать.
Эти дни я чувствовала себя потерянной. Никому до меня не было дела, и я бесцельно бродила по дому, боясь отлучиться даже на короткую прогулку. Пыталась отвлечься чтением романа, но никак не удавалось погрузиться в сюжет. Греясь у камина, вязала плед – в доме наверняка будет холодно зимой.
Возможно, подарю его нашему пациенту, когда закончу. Если он поправится настолько, что сможет прийти сюда, ведь в лаборатории плед не нужен. Зима ли, лето, день или ночь – там всегда одинаково. Если бы меня надолго там заперли, я бы наверняка лишилась рассудка.
А ночами я вновь видела суматошные странные сны. Мне часто такие снились, те, значение которых никак не получалось растолковать. В противовес унылой промозглой серости, окружавшей меня наяву, они были невероятно яркие, быстрые, словно бегом пробиралась через ярмарку или аттракционы и павильоны уличного цирка. И просыпалась слегка оглушенной, с отзвуками музыки в ушах и разноцветными пятнами, отпечатавшимися на сетчатке глаз.
Шум: голоса, смех, грохот выстрелов – вероятно, салюта. Сверкание чьих-то улыбок и драгоценностей, отражающих электрический свет каменных слез. Разноцветные платья. Глянцевый блеск чего-то красного – краски? Пролитой крови? – запятнавшего все вокруг. Ласковый шепот...
"Вы сегодня невероятно хороши, Мэнди, моя птичка..."
Проснувшись, я бываю не в силах выудить почти ничего конкретного из мешанины обрывочных видений. И не оставляю надежды, что это моя память пытается достучаться до сознания, а значит, я не утратила ее насовсем.
Баркли же уверен, что это всего лишь причуды уставшего за день мозга. Калейдоскоп из случайно выбранных впечатлений, порождённая воображением химера. Материал для психоанализа, не более. Это не реальные картины из прошлого и тем более не предсказание будущего. Будучи учёным, он скептически относился к вещим снам и прочей мистике.
– Но почему я часто слышу один и тот же голос? – спросила однажды я, пересказав ему очередной сон.
– Этот голос вам знаком? Чей он, как вы думаете?
– Нет, я его не помню. Но он признается мне в любви. Говорит, что я красивая, – из-за того, что я не узнала ни голоса, ни слов, смогла рассуждать об этом без малейшего смущения. Будто не о себе, а о ком-то несуществующем, вроде героев романа. – У меня был возлюбленный?
– Не думаю, что вы обсуждали с лечащим врачом подобные темы, – пряча улыбку, ответил профессор. – Во всяком случае, в ваших документах подобных сведений нет. Но вы не замужем, и никогда не были. Если вы об этом.
Разумеется, не об этом. Любить можно не только законного супруга, но говорить вслух нельзя. И я прекратила расспросы – в самом деле, ну откуда ему знать, постороннему в общем-то человеку. Посторонним о таком не говорят.
Я садилась перед зеркалом и всматривалась в свое лицо, будто силясь различить признаки чувств, когда-то охватывавших трепетом это тело. Долгое время я испытывала странное ощущение, будто из зеркала глядит не мое отражение, а кто-то чужой. Зато получила уникальную возможность оценить собственную внешность объективно, как бы со стороны.
Возможно ли влюбиться в эту девушку?
Если бы попросили рассказать о моей внешности одним словом, я бы не задумываясь ответила: яркая. Волосы цвета меди, брови и ресницы тоже рыжие, но темнее. Молочно-белая кожа и россыпь чуть заметных веснушек на носу и щеках – летом наверняка их станет больше. Глаза карие, лучистые. Розовые, будто чуть припухшие губы. Достаточно высокая и стройная, возможно узкие кисти и стопы немного великоваты, зато пальцы тонкие, ровные и длинные. Мне здорово идут массивные перстни.
Красавицей в классическом смысле не назовешь, но я несомненно привлекала взгляд. Запоминалась. И вполне могла иметь поклонников, тем более я ведь совсем молода. А работа сестры милосердия этому только способствовала.
Но если я и любила когда-то, та любовь исчезла вместе с памятью. Не оставила после себя и тени. Прислушиваясь к своему сердцу, я не обнаруживала ни тоски, ни горечи утраты, ни сожалений. Возможно, мне снился искаженный глубинами сознания сюжет прочитанного романа. Я его не помнила, а в подсознании остался. Взамен настоящих эмоций, которые могли бы у меня быть.
8. Реверс
Надпись на табличке возле двери: "Александров Роман Ильич. Психотерапевт, психиатр". Мой лечащий врач на ближайшие... Кстати, заодно и выясню, какой мне дали срок. Взглядом спрашиваю у медсестры – сюда? Она приветливо улыбается (одна из эксклюзивных услуг платных клиник) и кивает.
– Проходите, Марта. Вас ждут.
– Угу, – киваю в ответ.
Без улыбки, в мои-то должностные обязанности она не входит. А искренне радоваться здесь совершенно нечему. Иначе действительно за ненормальную примут.
– Можно? – спрашиваю, заглядывая в приоткрытую дверь.
Первое, что замечаю – кабинет не очень большой, но светлый и уютный. В углу у окна – пышный фикус в мой рост. За столом восседает врач в белом халате нараспашку.
– Конечно. Проходите, – приглашает он, поймав мой взгляд.
Симпатичный. Молодое лицо и седые височки – сколько ему лет, интересно? Кажется, высокий – пока сидит, точно не видно, насколько. Черты лица тонкие, глаза красивые и такие... проникновенные, что ли. Как на иконе. Короткая аккуратно подстриженная бородка усиливает сходство. Явно регулярно посещает барбершоп. Когда подхожу ближе, замечаю, что руки у него тоже ухоженные. Красивые, крупные руки.
А глаза разные. Один каре-зеленый, второй серый. В сером зрачок будто расплылся, принял форму, напоминающую замочную скважину.
