Неукротимые сердца

Джессика Питерсон

Неукротимые сердца

© 2024 by Jessica Peterson

Cover art © Jenny Richardson

Фото автора Jessica Peterson credit Erin Bowman Photography

© Юркалова К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

* * *

Для тех из вас, чьи сердца подобны диким лошадям. Не позволяйте себя обуздать.

(Но если ковбой захочет связать вас и показать, кто тут главный… что ж…)

Пролог

Уайетт

Ковбои тоже плачут

Двенадцать лет назад

Те, кто вырос на ранчо, с детства знают, что жизнь – это азартная игра.

Ставить на то, когда наконец прольется дождь и встретятся ли на твоем пути гремучие змеи, – обычное дело. Каждый день ты полагаешься на удачу и надеешься, что на этот раз не ошибся с породой скота, не прогадал со временем и выбрал правильное пастбище. Всем сердцем веришь, что забота о земле и о животных, что живут на ней, и есть подлинные честь и доброта.

В глубине души ты понимаешь: все это – не более чем игра случая и небо может обрушиться на тебя в любой миг. И все же, когда беда заявляется на порог, ты оказываешься не готов встретиться с ней лицом к лицу.

– Этого не должно было случиться. – Тяжелая рука проповедника опускается мне на плечо. – Прими мои соболезнования, сын мой.

Оторвав глаза от своих ботинок, я сглатываю ком в горле и выдавливаю улыбку. Хоть мне и восемнадцать, но я до сих пор нуждаюсь в родителях. Я понятия не имею, как мы будем жить без них.

– Спасибо, преподобный Форд. Для нас ваши слова очень много значат.

Сколько сотен раз за эту неделю мы повторяли эту фразу, как попугаи, пока друзья и соседи приходили проведать нас на ранчо нашей семьи? Сколько еще сотен раз нам придется повторять ее завтра, в день похорон родителей?

Старший брат, Кэш, перехватывает мой взгляд. Сидя на покосившемся диване рядом с тремя младшими братьями, он выглядит таким же потерянным и опустошенным, как и я. В голове крутится одна-единственная мысль: вот сейчас мама прихватит какую-нибудь сладость, которую только что испекла, и заманит меня помогать на кухню, где из маленькой портативной колонки играет Шанайя Твейн… Но мамин голос больше никогда не раздастся в этом доме.

– Я уже не первый год твержу городскому совету, что необходимо улучшить освещение в центре города, – продолжает преподобный Форд. – Если вам, мальчики, что-то понадобится, дайте знать, хорошо?

– Да, сэр. Спасибо, что зашли.

– Это самое малое, что я могу сделать. – Он бросает взор на диван и качает головой, тяжело вздыхая. – Пятеро сирот. Боже мой…

– Мы справимся.

Когда преподобный Форд уже направляется к выходу, из кухни появляется тетя Лолли, мамина сестра, и сразу хмурится при виде меня.

– Уайетт, милый, тебе нужно поесть. Соседка принесла жареную курицу: выглядит очень аппетитно.

Мой желудок сжимается, а во рту появляется знакомый кислый привкус.

Пять дней назад мама и папа попали под колеса автомобиля. Они погибли на месте. Их сбил пожилой мужчина с просроченными правами, который к тому же забыл надеть очки, когда они переходили Мейн-стрит. В тот вечер родители, так редко выбиравшиеся куда-то вдвоем, в кои-то веки отправились на свидание, потому что к нам в гости приехала тетя Лолли из Калифорнии и предложила присмотреть за мной и моими братьями.

С тех пор как нам принесли эту страшную весть, сама мысль о еде тут же вызывает приступ тошноты. Но я изо всех сил держу на лице улыбку. Братья не сводят с меня глаз, и я отчетливо понимаю: стоит мне сломаться, и они тоже не выдержат.

Голова раскалывается от попыток усмирить одновременно гнев и агонию… Я стараюсь не обращать внимания на боль, но дышать почти невозможно из-за огромного кома, застрявшего в горле.

– Я в порядке. Спасибо, тетя Лолли.

– Милый, тебе нужны силы. Завтра нам предстоит долгий день.

– Она права, – добавляет Кэш. – Пожалуйста, Уайетт, поешь.

– Там осталось немного слоеного торта, который я испекла, – произносит Лолли.

Кэш кивает:

– И энчилада, которую принесла миссис Уоллес.

– Она очень вкусная, – замечает Дюк, и его голос срывается.

Нашим младшим братьям, близнецам Дюку и Райдеру, всего четырнадцать лет. Черт возьми, они слишком юны, чтобы лишиться родителей! Да мы все слишком молоды для такой потери…

Подступающие слезы жгут глаза и затуманивают зрение. Я моргаю, прогоняя их прочь.

– Это что, твой коварный план – сделать меня толще воскресной свиньи?

Райдер невольно усмехается. На мгновение тяжесть в груди чуть ослабевает, но тут же с новой силой давит на грудину, будто на меня опять свалилась тонна кирпичей.

– Пойду проверю, что там со скотом на переднем пастбище. Утром с оросительной системой были какие-то неполадки. – Я указываю большим пальцем через плечо. – Я на пару минут.

Лолли пристально смотрит на меня несколько долгих секунд.

– Далеко не уходи.

– Хорошо.

– И не влипни в неприятности! – кричит Кэш, пока я быстрым шагом направляюсь к двери.

– Обязательно влипну!

Теперь Райдер и Дюк оба смеются, и к ним присоединяется Сойер, который на два с половиной года младше меня. Вот и хорошо: после того ужаса, что обрушился на нас на этой неделе, они как никто заслуживают хоть крупицу радости.

Выйдя в теплый октябрьский вечер, я проверяю, закрылась ли за мной дверь, и тут же оседаю на корточки, жадно глотая ртом воздух, словно умирающий человек. По щекам катятся слезы.

В доме я буквально не могу дышать.

Всю неделю я медленно задыхался, вежливо приветствуя соседей, приносивших еду и соболезнования. Всю неделю пытался поднять настроение братьям – занимал их делами и старался рассмешить. Всю неделю притворялся, будто мама и папа никуда не ушли. Будто я не потерял наставника в лице отца – человека, обучившего меня всему, что мне сегодня известно!.. Будто папа просто уехал в город за кормом и вот-вот вернется. Будто мамино сердце не разорвалось в тот миг, когда ее сбила машина, летевшая со скоростью выше тридцати миль в час[1]. Будто она просто ушла поливать сад, где в этом году выросли такие огромные тыквы…

Я запускаю руку за ворот рубашки и нащупываю тонкое золотое кольцо на цепочке. Это мамино обручальное кольцо: оно было в зип-пакете с ее вещами, который нам передали в больнице. Сам не знаю, почему я его забрал. Наверное, мне просто хотелось иметь при себе частичку ее, пусть и такую маленькую.

Кэш, самый умный из нас, без проблем поступил в колледж два года назад, когда окончил школу. А я? Я даже не подавал документы. Выпустился из школы в мае и с тех пор работаю ковбоем на ранчо «Риверс» с утра до вечера. Хотя, если честно, ковбоем я стал еще до того, как научился ходить. Ранчо принадлежит нашей семье больше ста лет, и я не представляю свою жизнь без него.

Но проблема в том, что я совершенно не понимаю, какое место мне здесь отведено. Кэш – прирожденный лидер, к тому же он получит образование, так что для меня всегда было очевидно: когда отец решит передать бразды правления, именно Кэш займет место управляющего и станет владельцем ранчо. Но что же тогда остается мне? Как я смогу вписать свое имя в наследие нашей семьи?

И что будет теперь, когда мамы и папы больше нет?

Я всегда восхищался умом и трудолюбием своих родителей – они стали для меня потрясающими наставниками. Всю жизнь они были моим ориентиром, и сейчас я так отчаянно скучаю по маме, что хочется орать во всю глотку!.. Все отмечали наше сходство – и во внешности, и в чертах характера. Мы оба были экстравертами, обожали вкусно поесть и зачитывались историями о Диком Западе. Однажды она принесла из библиотеки книгу Лоры Инглз-Уайлдер «Маленький домик в Больших Лесах»: я забрался к ней на колени, и мы вместе прочитали мою первую книгу с главами. У нас столько общего…

Было столько общего.

Рев двигателя заставляет меня вскинуть голову и выпустить кольцо. Окинув взглядом переднее пастбище, я замечаю пикап, который мчится по грунтовой дороге, соединяющей наш дом с двадцать первым шоссе, и поднимает за собой густое облако пыли.

Сердце пропускает удар, когда я узнаю бежевый «Форд F-150», и в моей голове проносится вихрь вопросов. Что здесь делает Джон Би, наш ветеринар, в такой час? Не припомню, чтобы стаду была нужна медицинская помощь. Неужели это экстренный случай? Он уже приходил выразить соболезнования на этой неделе… Может, решил нас проведать?

Я встаю и торопливо вытираю слезы рукавом рубашки. Как вдруг до меня доносится знакомая мелодия, играющая на полной громкости из кабины пикапа: стоит мне услышать вступительные ноты песни Yellow группы Coldplay – и сердце вновь сбивается с ритма.

Сам не замечаю, как сбегаю по ступенькам крыльца и оказываюсь на дорожке перед домом. Прикрываю лоб рукой, щурясь в лучах багряного заката, – и чуть не задыхаюсь, а сердце подскакивает к самому горлу.

Салли. Моя Салли!

Черт возьми – она все-таки приехала!

Пока пикап огибает поворот и направляется в мою сторону, пульс бешено стучит у меня в висках. О, это точно Салли… Лучшая подруга крепко держит руль обеими руками, а длинные темные волосы развеваются от ветра, падая ей на лицо.

Я улыбаюсь, чувствуя, будто грудь вот-вот разорвется от переполняющих меня эмоций. Никогда в жизни я не испытывал такой радости от встречи! Пикап тормозит прямо передо мной, и ноги обдает теплом от разогретого двигателя. Выключив музыку, Салли одаривает меня улыбкой, отчего на ее левой щеке возникает ямочка.

Я замираю, не в силах вымолвить ни слова. Она здесь. Когда она успела стать такой красивой?..

Салли и раньше была милой девушкой, но за время учебы в колледже она превратилась в настоящую красавицу с большими карими глазами и полными, мягкими на вид губами. Щеки розовеют румянцем, вероятно, от жары, а волосы стали длиннее с момента ее отъезда. Волнистые пряди обрамляют круглое лицо, создавая некое подобие ореола, и их каштановый водопад золотом отливает на солнце.

А может, я просто не осознавал, насколько Салли красива, пока она не уехала. Мы не виделись с середины августа, когда родители отвозили Салли в общежитие в Уэйко – тогда она только поступила на первый курс.

– Привет. – Она поднимает упаковку из шести бутылочек кока-колы. – Я привезла колу. У тебя есть Jack?

Та самая кола в стеклянных бутылках, как в старые добрые времена! А в красно-белом картонном держателе даже торчит открывалка… Еще в одиннадцать лет мы с Салли сошлись на том, что кола в стеклянных бутылках намного вкуснее, чем в пластиковой или алюминиевой таре.

Острая, почти обжигающая тяжесть вдруг сдавливает грудь и подступает к глазам. Я с трудом прочищаю горло и спрашиваю:

– Что ты здесь делаешь? Разве у тебя сейчас не должны быть экзамены?

Салли – умная девушка и получает полную стипендию в Бэйлорском университете, который считается одним из самых престижных в стране, но до него от Хартсвилла добираться не один час. Она мечтает стать ветеринаром, чтобы пойти по стопам отца, и для нее крайне важно получать хорошие оценки.

Салли позвонила мне сразу, едва узнав о моих родителях, и призналась, что по уши завязла в подготовке к грядущим промежуточным экзаменам. Было ясно, что вырваться на похороны у нее не получится.

Она наклоняет голову.

– Я здесь, чтобы напоить тебя. Очевидно же.

– Моим же алкоголем? – Теперь и я улыбаюсь, несмотря на давящий ком в горле.

Салли бросила все, чтобы приехать сюда. Она бросила все ради меня…

В ее глазах вспыхивает огонек, пока она внимательно изучает мое лицо.

– Я точно знаю, что у тебя где-то припрятана бутылка.

– Так и есть. – Я тянусь к дверной ручке и открываю дверь. – А твои экзамены? Только не говори, что ты ради меня…

– Перенесла их на следующую неделю из-за трагедии, случившейся в семье моего лучшего друга? Все верно.

Я залезаю в пикап и захлопываю пассажирскую дверь.

– Тебе необязательно было это делать.

– Неужели? – Она пожимает плечом и переводит рычаг коробки передач, заводя пикап. – Но я все равно это сделала, так что ты обязан сказать мне, где твой тайник!

– Там же, где и всегда. – Я указываю в сторону сеновала.

Мы молчим, пока пикап подпрыгивает на неровной дороге. Винтовка, спрятанная Джоном Би под передним сиденьем, стучит о мой ботинок. Я наклоняюсь и отодвигаю ее вглубь, чтобы не мешала.

И вдруг на минуту чувствую себя спокойно. Можно представить, словно за прошедший год ничего не изменилось: вечер пятницы, рядом Салли… Мы немного выпьем, послушаем музыку и перемоем косточки нашим школьным учителям. Все просто; жизнь течет довольно монотонно, но в целом складывается отлично.

Мне не удается отвести от нее взгляд. Я безумно скучал по этой девушке! И вот теперь – просто находиться рядом, даже не обмениваясь словами… Нам не требуется заполнять тишину, она не тяготит меня – напротив, дарит ощущение защищенности. Словно я наконец-то могу позволить себе расслабиться.

Наконец-то могу опустить оборону.

Салли подъезжает к задней стене сарая. Я выпрыгиваю из пикапа и достаю из-под сиденья старого отцовского трактора полупустую бутылку и пачку Marlboro.

У меня сжимается грудь. Еще на прошлых выходных, когда я прятал здесь свои запасы, он был жив. А теперь его нет… и я не представляю, как это осознать. Как это принять. Потому что упорно отказываюсь верить, что самый сильный, самый великий и самый способный человек из всех, кого я знаю, мог умереть в мгновение ока.

Я шмыгаю носом, даже не пытаясь стереть слезы, забираюсь обратно в пикап с сигаретами в кармане и бутылкой виски под мышкой и жду, пока Салли снова переключит передачу и тронется с места. Но вместо этого она поворачивается и сгребает меня в крепкие объятья, совсем не похожие на те вежливые, формальные прикосновения, которыми я обменивался с Лолли и преподобным Фордом на этой неделе.

В ее жарких объятиях я чувствую, как она утыкается лицом мне в плечо, а руки намертво обхватывают шею. Улавливаю аромат цветочного лосьона, которым Салли пользуется, сколько я себя помню.

Будь на ее месте кто-то другой – было бы жутко неловко. Но с Салли я наконец нахожу то, в чем отчаянно нуждался. Плотина рушится, и наружу вырывается всхлип, который я сдерживал… господи, целую вечность.

– Мне так жаль, Уайетт, – до меня доносится ее хриплый голос, приглушенный тканью моей рубашки. – Так жаль. Я не переставала думать о тебе и твоих братьях ни на минуту. Я люблю тебя, и мне так… Боже, мне так больно за вас всех! Я люблю тебя… Я люблю тебя… люблю тебя.

Всхлипы перетекают в неконтролируемые рыдания. Где-то внутри мне дико стыдно, что я так расклеиваюсь: слезы ручьем, нос забит из-за соплей. Однако Салли лишь крепче сжимает меня в объятьях. Мы плачем, прижавшись друг к другу на переднем сиденье пикапа ее отца, и я теряю ощущение времени.

За открытыми окнами щебечут птицы, ветерок колышет пожелтевшую листву на огромных старых дубах, растущих вдоль соседнего пастбища. Где-то вдалеке раздается протяжное мычание коровы, а в воздухе витает землистый запах сена.

Не понимаю, как мир может продолжать спокойно существовать, когда моя жизнь безвозвратно перевернулась с ног на голову. Папа ушел, мама ушла, и теперь я пытаюсь сообразить, а что мне, черт возьми, делать без них.

С трудом восстановив дыхание, я отстраняюсь и стираю слезы большим пальцем.

– Прости.

Салли тоже вытирает мокрые глаза.

– Прекращай извиняться. Со мной можешь плакать сколько угодно: я никуда не денусь, обещаю! Тем более что виски у тебя, а мне после этой бесконечной дороги точно не помешает выпить.

Я издаю короткий смешок.

– Эксплуатируешь лучшего друга? Какой позор.

– А я предупреждала, что колледж меня не изменит!

Я снова смеюсь, и сердце будто разбухает, заполняя всю грудь. Дома я неизменно поднимаю другим настроение: приятно хоть раз поменяться ролями.

Рядом с Салли на душе всегда становится легко. Не нужно играть, притворяться, натягивать на себя чужую маску. Я могу быть собой, могу выглядеть как попало, а она и бровью не поведет.

Кстати, о моем виде: из носа продолжают течь сопли, и я вытираю их рукавом, но это едва ли спасает ситуацию.

– Может, пойдем искупаемся? – неожиданно для самого себя предлагаю я. – Погода вроде отличная, да и мне надо смыть с себя все это безобразие.

– Да, верно. – Салли морщит нос. – Выглядишь не очень.

Я провожу рукой по волосам.

– Ну спасибо, утешила.

– Что? Я просто говорю как есть. Я бы с радостью пошла с тобой купаться, но у меня нет купальника.

Пожимаю плечами, стараясь не обращать внимания на жар, который разливается внутри при мысли о том, что я увижу Салли в лифчике и трусиках. Мне уже доводилось много раз видеть ее в бикини, а это практически то же самое, верно?

– Просто пойдем в нижнем белье. Обещаю, я не буду смотреть.

Ее взгляд на мгновение задерживается на моих губах, прежде чем она быстро отводит глаза.

– Ну и кто ведет себя неприлично?

– Пожалуйста! Ну же, Салли. У меня недавно погибли родители.

– Вот именно! – Она фыркает, одновременно переключая передачу. – Позорище.

По моему лицу непроизвольно расплывается улыбка, и я тянусь за кока-колой.

– Я позабочусь о наших напитках.

Салли врубает музыку на полную громкость, и мы вдвоем, не попадая ни в одну ноту, орем слова песни Coldplay, пока едем через ранчо. Она паркуется на нашем обычном месте – на утесе с видом на реку – и глушит двигатель. Я протягиваю Салли бутылку колы, вдыхая полной грудью чистый, прохладный запах речной воды. По дороге я отпил пару глотков из бутылки, освобождая место для виски, но стараясь не переборщить с алкоголем, потому что Салли хоть и любит расслабиться, но терпеть не может ощущения потери контроля.

Я мысленно отмечаю: нужно написать Сойеру, а если он не ответит – Кэшу. Один из них подбросит нас домой, чтобы нам не пришлось садиться за руль пьяными.

Салли делает глоток напитка и с глубоким удовлетворенным вздохом откидывается на сиденье.

– Я так скучала по этому.

За лобовым стеклом открывается поистине завораживающий вид, особенно в это время суток. Река Колорадо извивается среди холмов, словно густая сине-зеленая лента, неторопливо несущая свои воды и отражающая последние лучи солнца. Небо пылает розовыми и оранжевыми тонами, однако у самого горизонта прослеживается кайма фиолетового цвета. А прямо над нашими головами едва заметно проступают очертания туманного полумесяца.

– Без тебя здесь все стало каким-то другим. – Jack Daniel’s постепенно проникает в кровь, и, возможно, из-за этого я вдруг ощущаю пульсацию в губах.

Салли приподнимает бедра и одергивает крошечные джинсовые шорты. Взгляд задерживается на ее обнаженных бедрах. Ее молочно-белая кожа резко контрастирует с моей – мама любила шутить, что ее сыновья родились сразу загорелыми. Этим мы обязаны годам, проведенным на открытом воздухе под палящим солнцем Южного Техаса.

Салли же, напротив, большую часть детства провела в четырех стенах и упорно училась, чтобы воплотить в жизнь свои амбициозные планы.

И это еще одна, пятимиллионная по счету, причина, почему мне не следует так откровенно ее разглядывать. Моя жизнь навсегда связана с Хартсвиллом, а ее ждет огромный шикарный город, открывающий двери в престижное будущее.

Более того, Салли – моя лучшая подруга с того самого дня, когда она, не раздумывая, врезала кулаком в лицо Биллу Хэнверу, который дразнил меня во втором классе. Я, конечно, не такой умник, как она, но даже мне ясно: наша дружба – это нечто особенное. И как настоящий друг я ни за что не встану у Салли на пути и не помешаю гнаться за мечтами.

Сейчас она нужна мне как никогда прежде. Но именно поэтому я ни в коем случае не должен все запороть из-за того, что испытываю к ней такие чувства.

Меня так и подмывает поскорее допить этот Jack Daniel’s с колой, броситься в воду и притянуть ее к себе. Ощутить, как ее ноги обвивают мою талию…

Стоп.

Я быстро хватаю пачку Marlboro и спрашиваю:

– Как дела в университете?

– Отлично, как и всегда. По крайней мере, с учебой… И преподаватели мне очень нравятся.

– Но?

– Но иногда я сильно скучаю по дому.

– Это понятно. Здесь твои корни. – Я кладу сигарету в рот и достаю из кармана зажигалку.

Она хмурит брови.

– С каких это пор ты куришь?

– С тех пор как все крутые парни начали это делать.

– Отвратительно.

Мой большой палец замирает на колесике зажигалки. Так и не чиркнув по нему, я встречаюсь с ней взглядом.

– Тебя это правда беспокоит?

– Да, меня очень беспокоит, что ты все больше убиваешь себя с каждой сигаретой!

От ее слов у меня в груди что-то сжимается. Салли не все равно… Теперь, когда родителей нет, она, вероятно, единственный человек в целом мире, кому я действительно небезразличен.

Я вынимаю сигарету изо рта и убираю ее обратно в пачку слегка дрожащей рукой. Что за черт? Внезапно меня охватывает острая потребность оказаться на открытом пространстве, почувствовать свежий воздух… Я допиваю остатки напитка, ставлю пустой стакан в подстаканник и тянусь к ручке двери.

– Я иду купаться.

Салли не сводит с меня глаз, пока я выпрыгиваю из пикапа и хватаюсь за ворот рубашки. Затем она высовывает голову из окна:

– Ты же не собираешься, эм, догола раздеваться, да?

– Не-а. – Я стягиваю рубашку и ухмыляюсь. – Ну, почти.

Ее взор скользит по моему обнаженному торсу, прежде чем вернуться к моему лицу. Она смотрит чуть дольше, чем следовало бы. Я тоже не отвожу от нее взгляда – секунду, другую – и вдруг чувствую, будто кожа стала мне на два размера меньше.

Даже на расстоянии в пару футов я ощущаю, как между нами пробегает жар.

Но наверняка это лишь игра моего воображения. Салли не испытывает ко мне подобных чувств: она слишком умна, слишком амбициозна. Парни из маленького городка ее не привлекают. Это все горе и алкоголь – из-за них мое сознание помутилось, а мысли поплыли.

Наконец ее глаза останавливаются на золотой цепочке. Она хмурится:

– Это же…

– Да, мамино кольцо. – Я поднимаю руку и просовываю мизинец в золотое колечко. Оно такое маленькое, что не проходит и через первый сустав. – Мне нравилось… Мне было нужно… Я хотел, чтобы она была рядом. Звучит странно…

– Вовсе не странно. Это очень мило. – Салли с трудом сглатывает.

Я знал, что она так и скажет. Она понимает меня так, как никто другой.

Пока я направляюсь к веревочным качелям, свисающим с дерева на вершине утеса, и на ходу сбрасываю обувь вместе с джинсами, оставаясь в одних боксерах, меня не покидает ощущение неловкости. Я хватаюсь за веревку, отступаю на шаг и с разбега прыгаю с края утеса.

Сердце бешено колотится в груди, пока я лечу над рекой. Едва появляется это знакомое чувство, словно желудок проваливается куда-то вниз, я тут же начинаю хохотать как сумасшедший и вопить во весь голос и слышу, что Салли тоже заливается смехом. А потом отпускаю веревку и плюхаюсь в реку.

Вода обрушивается холодным, бодрящим потоком, и я быстро оживаю. Раскидываю руки и ноги, просто наслаждаясь самим существованием. Неподвижно лежу в позе морской звезды несколько мгновений, а затем позволяю себе погрузиться на дно, при этом тонкая цепочка на шее касается моих губ.

Здесь, внизу, есть только я и биение сердца. Никакого опустошающего оцепенения. Никакой боли. Никаких мыслей, кроме одной: как же хорошо.

Когда легкие начинают гореть, я резко отталкиваюсь и выныриваю на поверхность, откидывая мокрые волосы с глаз. Солнце уже скрылось за горизонтом, но в голубоватой дымке вечера все еще мерцает мягкий, приглушенный свет.

Озираюсь в поисках Салли на утесе, но ее нигде не видно.

– Ты идешь? – кричу я. – Вода отличная.

– Закрой глаза, – раздается ее крик в ответ.

Замечаю, что веревка туго натянута в сторону берега. Должно быть, она ухватилась за нее и теперь ждет своей очереди прыгнуть.

Она тоже разделась? Или поступила разумно – она ведь всегда поступает разумно – и не стала снимать одежду?..

– Закрыл, – вру я.

– Правда?

– Нет.

– Уайетт.

– Ладно, ладно. – Я крепко зажмуриваюсь. – Закрыл.

На миг воцаряется тишина. Затем до меня доносится звонкий, радостный вопль – звук, от которого что-то ёкает прямо в сердце. И я ничего не могу с собой поделать: я открываю глаза и вижу, как Салли летит с утеса, а ее губы растянулись в широкой улыбке.