Когда гаснут софиты

— Спасибо.

Он кивнул.

Не попросил фотографию.

Не сказал, что обожал ее мать.

Просто отодвинул тележку, освобождая дорогу.

Эта маленькая любезность едва не заставила ее расплакаться.

Лоран пошла дальше.

Телефон вибрировал в крошечном кармане, спрятанном в складках платья.

Мать.

Потом Хлоя.

Потом отец.

Она не отвечала.

У двери с надписью «Служебный выход» остановилась и попыталась нажать на металлическую перекладину. Тяжелая створка подалась не сразу.

На одну страшную секунду Лоран решила, что заперто.

— Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста.

Надавила плечом.

Дверь открылась.

Ночной воздух ударил по влажному лицу.

Лоран вышла на площадку пожарной лестницы и втянула его ртом — резко, некрасиво, с болезненным всхлипом.

За спиной тяжело захлопнулась дверь.

Музыка исчезла.

Остался город.

Гул машин внизу. Далекая сирена. Монотонное урчание вентиляции над головой.

Лоран схватилась за перила.

Металл был холодным и немного липким.

Она согнулась, упираясь ладонью в живот. Брильянты впились в кожу. Дыхание никак не хотело выравниваться.

— Блядь, — сказала она в пустоту.

Слово вышло тихо.

Она повторила громче.

Потом еще раз — уже почти беззвучно.

Слезы не текли. От этого почему-то было особенно страшно. Казалось, если бы получилось заплакать, внутри освободилось бы немного места.

Лоран опустилась на верхнюю ступеньку.

Белый шелк лег на грязную решетку. Она увидела черный след у колена и вдруг подумала о стилисте, который утром предупредил: в этом платье нельзя садиться куда попало.

Нельзя сутулиться.

Нельзя есть соус.

Нельзя потеть.

Нельзя выглядеть несчастной в самый счастливый вечер своей жизни.

Она стянула туфли и поставила рядом.

На пятке осталась кровь.

Несколько секунд Лоран смотрела на маленькое красное пятно на светлой подкладке. Оно было настоящим, понятным. Вот кожа. Вот ремешок. Вот причина, по которой больно.

С остальным так не получалось.

Телефон снова завибрировал.

Она достала его.

На экране высветилось сообщение матери.

«Немедленно вернись. Ты ставишь нас в неловкое положение».

Лоран прочла его дважды.

Затем выключила телефон.

Не ответила. Не извинилась. Даже не стала придумывать объяснение, которое отправит позже.

Просто выключила.

Руки по-прежнему дрожали, но вдох впервые получился немного длиннее.

Она оперлась затылком о перила и закрыла глаза.

Где-то внизу скрипнул металл.

Лоран замерла.

До этого ей казалось, что она одна.

С нижнего пролета потянуло сигаретным дымом.

— Не советую садиться вплотную к краю, — сказал мужской голос. Низкий, охрипший. — Тут один болт отсутствует.

Она открыла глаза.

В полумраке, этажом ниже, стоял мужчина.

Черная рубашка с расстегнутым воротом. Рукава закатаны. Между пальцами — сигарета. Лицо скрывал угол лестничной площадки, но свет над дверью выхватывал его правую руку.

Костяшки были разбиты.

Мужчина посмотрел на ее босые ноги, на колье, зажатое в кулаке, затем поднял глаза к лицу.

Лоран ждала узнавания.

Оно пришло.

Но он не улыбнулся.

— Тебе скорую вызвать?

Она покачала головой.

Потом, помня, что он может не разглядеть:

— Нет.

— Уверена?

Лоран хотела ответить привычное «все хорошо».

Вместо этого сказала:

— Нет.

Мужчина помолчал.

Потушил сигарету о металлическую банку на подоконнике.

— Ладно, — произнес он. — Тогда я пока побуду здесь.

И впервые за весь вечер от нее ничего не потребовали.

Глава 2. Вкус никотина и чужой крови

Он не поднялся к ней сразу.

Лоран была благодарна ему за это — за целый лестничный пролет между ними, за то, что не пришлось отодвигаться, объяснять, почему она не хочет прикосновений, или изображать признательность за заботу, от которой становилось еще теснее.

Мужчина остался внизу, возле приоткрытого окна. За его плечом горела тусклая лампа в металлической сетке. Свет ложился на шею, цеплялся за серебряную цепочку у расстегнутого воротника и оставлял лицо почти целиком в тени.

Лоран смотрела на его руку.

Кожа над костяшками лопнула в двух местах. Кровь уже подсохла по краям, но на среднем пальце еще блестела узкая влажная полоска. Он держал руку свободно, словно она его не беспокоила. Только большой палец время от времени осторожно касался основания указательного.

Внизу хлопнула автомобильная дверь.

Лоран вздрогнула.

Мужчина заметил, но ничего не сказал.

Она снова попыталась вдохнуть. Воздух прошел глубже, чем раньше, однако в самом конце грудь болезненно сжалась. Хотелось проверить, получится ли еще раз. И еще. От этих попыток начала кружиться голова.

— У меня… — Она сглотнула. — Сейчас пройдет.

— Хорошо.

Без сомнения. Без раздражающего «успокойся».

Он сказал это так, будто поверил ей.

Лоран опустила взгляд на свои ноги. Большие пальцы побелели от холода. На левой щиколотке блестел бесцветный след от ремешка, на правой кожа была содрана.

Под ногами мужчины тихо хрустнул гравий, занесенный с улицы.

— У меня есть вода.

Она подняла голову.

Он показал маленькую пластиковую бутылку.

— Закрытая.

Почему-то именно это уточнение заставило ее кивнуть.

Мужчина поднялся на несколько ступеней и остановился ниже площадки. Положил бутылку возле ее туфель, не приближаясь, затем отступил.

Лоран пришлось разжать пальцы, чтобы взять воду.

Колье соскользнуло с ладони на шелк платья. Камни стукнулись друг о друга с тихим сухим звуком.

Она отвернула крышку. Пластиковое кольцо под ней хрустнуло.

Первый глоток оказался слишком большим. Лоран закашлялась, зажмурилась и почувствовала, как по щекам наконец потекли слезы.

Вот и все.

Не на сцене. Не после материных слов. Не в туалетной кабинке, где она слушала, как ее лучшая подруга заботливо объясняет чужому человеку, что с ней что-то не так.

Из-за воды.

Она прикрыла рот ладонью.

Мужчина отвернулся к улице.

За это она была благодарна ему еще больше.

У Нолана болела рука.

Сначала почти не чувствовалось. Теперь, когда ярость отступила, боль собиралась в костяшках, пульсировала вместе с сердцем и отдавала к запястью.

Джакс всегда умел выбирать момент.

Дождался конца церемонии, дождался фотографов в холле, дождался, пока Нолан останется без Маркуса, которого отвлек кто-то из организаторов. Потом положил ладонь ему на плечо — привычным жестом человека, уверенного, что имеет право направлять чужое тело.

— Бьянка уже здесь. Пять минут перед камерами, и можешь ехать трахать свой характер куда угодно.

Нолан снял его руку.

— Нет.

Джакс улыбнулся. Так он улыбался сотрудникам перед увольнением.

— Это не просьба.

Дальше они перешли в маленькую комнату за гардеробом. Там стояли два кресла, пустая ваза и стол с фальшивой мраморной столешницей.

Нолан отчетливо помнил вазу.

Помнил, как она дрогнула, когда Джакс захлопнул дверь.

— Ты сорвал съемку в четверг. Сегодня отказался от интервью. Теперь еще и это?

— Я не собираюсь снова изображать ее парня.

— Никого не интересует, что ты собираешься.

Нолан тогда даже усмехнулся.

Потом Джакс сказал, что люди вокруг него устают. Что Маркус тоже когда-нибудь устанет. Что тридцатилетний мужчина, которому нужно напоминать о собственных обязательствах, не свободный художник, а дорогостоящая проблема.

Это было еще терпимо.

Нолан слышал и хуже.

Но затем продюсер шагнул ближе и произнес почти ласково:

— Я тебя вытащил. Не забывай, каким ты был до меня.

Удар пришелся в стену рядом с его головой.

Не в лицо.

Нолан теперь не знал, считать ли это сдержанностью.

Штукатурка осыпалась на пиджак Джакса. Тот отступил, посмотрел на вмятину, затем на окровавленную руку.

И улыбнулся снова.

Он получил то, что хотел: еще одно доказательство того, что Нолан Кросс не умеет себя контролировать.

Теперь Нолан стоял на пожарной лестнице с сигаретным привкусом во рту и слушал, как над ним плачет женщина в платье, стоимость которого лучше было не пытаться угадывать.

Он видел ее на сцене.

Слышал речь.

Запомнил, как она держала награду обеими руками, чуть ниже груди. Не выставляла вперед, не прижимала к щеке для фотографии. Просто держала, будто ей вручили что-то хрупкое, за что теперь придется отвечать.

Вблизи она выглядела моложе, чем на огромном экране.

И гораздо более уставшей.

— Я испортила тебе сигарету.

Голос Лоран вернул его к лестнице.

Она уже не плакала. Сидела, наклонившись вперед, и осторожно проводила согнутым пальцем под нижними веками.

— Переживу.

— Ты ее потушил.

— Наблюдательная.

Она посмотрела на него внимательнее.

Он поднял голову, и свет наконец лег на лицо.

Лоран узнала его не сразу — сначала возникло неприятное ощущение, что она должна знать этого человека. Темные волосы, убранные назад без особого старания. Несколько выбившихся прядей у виска. Резкая линия скул, щетина, усталый рот.

Потом память подставила совсем другую картинку: сцена, красный свет, мокрая черная футболка, запрокинутая голова перед микрофоном.

Нолан Кросс.

Она слышала его голос в машине Стеллы. Видела на билборде над Сансет. Однажды застала мать перед телевизором в тот момент, когда он послал ведущего к черту за вопрос о передозировке бывшего гитариста его группы.

Мать назвала его невоспитанным животным.

Лоран тогда досмотрела интервью до конца.

— Черт, — сказала она.

Нолан слегка приподнял бровь.

— Обычно чуть позже.

Она неожиданно рассмеялась.

Смех вышел коротким, хриплым и тут же отозвался болью под ребрами. Но это был смех, и от удивления она даже выпрямилась.

— Прости.

— За что именно?

— Не знаю. Сегодня это мой самый популярный ответ.

Он посмотрел на нее несколько секунд.

— Тогда можешь сделать перерыв.

Лоран завернула крышку на бутылке.

На улице проехал грузовик. В его кузове звякнул металл, и звук прокатился между стенами. Где-то внизу двое сотрудников обсуждали, кто забыл заказать дополнительный лед.

Обычные голоса. Обычная работа.

За стеной шел один из важнейших вечеров в ее жизни, а здесь кому-то не хватало льда.

Это странным образом успокаивало.

— Ты ведь знаешь, кто я, — сказала она.

— Да.

— И ничего не скажешь?

— Добрый вечер, Лоран Вейл.

Она опустила голову, пряча слабую улыбку.

— Я не это имела в виду.

— Знаю.

Нолан прислонился плечом к перилам.

— Поздравлять сейчас не буду.

— Почему?

— Не похоже, что тебе понравится.

Она провела большим пальцем по ребристой крышке.

— Пожалуй.

Он не стал спрашивать, почему она плачет после победы. Не предложил перечислить людей, которым живется хуже. Лоран уже приготовилась защищать право на свое отвратительное самочувствие и теперь не знала, куда девать заготовленные ответы.

— Можно я сяду? — спросил он.

Она кивнула.

Нолан поднялся на площадку и устроился на ступени напротив, оставив между ними достаточно места. Двигался он осторожно, не опираясь на поврежденную руку.

Вблизи от него пахло табаком, древесным одеколоном и едва заметно — виски.

Лоран снова посмотрела на костяшки.

— Ты с кем-то подрался?

— Со стеной.

— Она начала?

На этот раз усмехнулся он.

Лишь одним уголком рта.

— За нее говорил другой человек.

Телефон в кармане Нолана завибрировал.

Он достал его левой рукой.

На экране было восемь пропущенных от Джакса и сообщение от Маркуса:

«Ты где?»

Следом пришло второе:

«Только скажи, что никого не убил. Мне завтра к стоматологу, я не могу ночевать в участке».

Нолан быстро набрал:

«Лестница. Жив. Скоро».

Перевел телефон в беззвучный режим.

Лоран смотрела на его руки.

— Тебе стоит это промыть.

— Уже.

— Чем? Виски?

Он поднял глаза.

— У тебя обо мне ужасное мнение.

— У меня пока мало материала.

Нолан посмотрел на кровь, будто вспомнил о ней только сейчас.

— Водой. Из той же бутылки.

Лоран замерла.

Он выдержал паузу.

— До того, как ее открыл. Другой водой, Лоран.

Она выдохнула сквозь нос.

— Ты придурок.

— Становится лучше. Обычно до этого нужно больше времени.

У нее снова дрогнули губы.

Нолан заметил, как при улыбке меняется ее лицо. Не становилось красивее — с красотой у нее и так не было проблем. Исчезало что-то выученное. Челюсть расслаблялась, брови чуть сходились, словно она сама не вполне доверяла причине для смеха.

Он отвел взгляд.

На ее запястье темнел след от слишком крепких пальцев.

Может быть, она сама так сжала руку.

Может быть, нет.

— Хочешь, кого-нибудь позову? — спросил он. — Не отсюда. Кого-то своего.

Лоран подумала о Стелле.

О трех начатых словах, которые так и не отправила.

Потом представила, как снова включает телефон.

— Через минуту.

— Хорошо.

— Ты часто так говоришь?

— Как?

— «Хорошо». Даже когда ничего хорошего.

Нолан провел здоровой рукой по затылку.

— Ты хочешь, чтобы я спорил?

Лоран посмотрела в темный провал лестницы.

— Нет.

— Тогда хорошо.

Она рассказала не сразу.

Сначала они посидели молча, слушая гул вытяжки. Нолан достал сигаретную пачку, посмотрел на нее и убрал обратно. Лоран сделала еще несколько маленьких глотков воды.

Тело постепенно возвращалось.

Вместе с ним возвращался холод.

Голая спина покрылась мурашками. Ступни начали ныть от металлической решетки, но надевать туфли было невозможно.

Нолан поднялся.

Она невольно напряглась.

Он заметил это.

— Куртка, — пояснил он. — Внизу.

На нижней площадке, перекинутая через перила, действительно лежала черная кожаная куртка.

Он принес ее и протянул Лоран.

— Она тяжелая.

— Я сегодня держала вещи и тяжелее.

— Уже шутки про награду?

Она посмотрела на него.

Потом вдруг выпрямилась.

— Господи. Награда.

— Что?

— Я ее оставила.

— Где?

— На столе.

Нолан оглянулся на закрытую дверь.

— Думаю, найдут.

— Она именная.

— Тогда шансы еще выше.

Лоран прижала ладонь ко лбу.

И снова засмеялась — почти беспомощно.

Нолан держал куртку, пока она не взяла ее.

Кожа была мягкой на сгибах, подкладка еще сохраняла тепло. Лоран накинула ее на плечи. От неожиданного уюта сжалось горло, и она поспешно поправила воротник, чтобы скрыть лицо.

В кармане что-то тихо стукнуло.

Зажигалка. Или ключи.

Чужая обычная жизнь.

— Спасибо.

Нолан сел обратно.

— Пожалуйста.

Она долго смотрела на свои ладони.

— Моя мать сказала, что я бледная копия ее дебюта.

Слова прозвучали некрасиво. Мелко. Как жалоба ребенка.

Лоран тут же захотела забрать их назад.

— Забудь.

Нолан не ответил.

Она подняла взгляд.

Он больше не усмехался.

— Когда?

— После сцены.

— Сегодня?

Лоран кивнула.

Нолан посмотрел в сторону, потер нижнюю губу большим пальцем.

— Не надо, — быстро сказала она.

— Чего?

— Говорить, какая она сука. Ты ее не знаешь.

Он снова посмотрел на нее.

Лоран вцепилась в края куртки.

— Прости. Я сама начала. Просто…

Она замолчала.

Слова были, но каждое приходилось бы объяснять еще десятью.

Что мать действительно могла быть щедрой. Что иногда звонила просто спросить, поела ли она. Что однажды провела три ночи на стуле у ее больничной кровати. Что потом годами напоминала об этих трех ночах во время каждой серьезной ссоры.

Что от всего этого любовь не исчезала.

Только становилась тяжелой и неловкой.

— Я не собирался ее называть, — сказал Нолан.

Лоран сглотнула.

— А что собирался?

— Спросить, понравилась ли тебе твоя работа.

Она не сразу поняла вопрос.

— В фильме?

— Да.

— Я…

Первым вспомнился критик, написавший, что ей не хватило внутренней свободы. Потом мать на закрытом показе. Потом режиссер, который после седьмого дубля молча снял наушники и подошел ее обнять.

Лоран потерла ладонью колено.

— Последняя сцена, — сказала она наконец. — Мне нравится последняя сцена.

— Где ты ничего не говоришь?

Она посмотрела на него.

— Ты смотрел?

— Да.

Ей понадобилось несколько секунд, чтобы справиться с неожиданным смущением.

— И?

— Ты спросила, смотрел ли я.

— Нолан.

Его имя вырвалось само собой.

Он чуть наклонил голову.

— Я не заметил, что ты молчишь, пока сцена не закончилась.

Лоран опустила глаза.

Она слышала за вечер десятки похвал. «Выдающаяся». «Безупречная». «Наследница великого таланта». Люди говорили это с бокалами в руках, уже ища взглядом следующего собеседника.

Нолан помнил сцену.

Не фамилию в титрах. Не кампанию. Не то, чья она дочь.

Сцену.

Лоран осторожно выдохнула.

— Спасибо.

Он кивнул, принимая благодарность без попытки от нее отшутиться.

— А твой человек? — спросила она спустя некоторое время.

— Какой?

Она показала подбородком на его руку.

Нолан посмотрел на содранную кожу.

— Продюсер.

— Из-за музыки?

— Было бы неплохо.

Лоран ждала.

Он подвинулся, устраиваясь удобнее. Под черной тканью натянулись плечи.

— Хотел, чтобы я пошел фотографироваться с женщиной, с которой больше не хочу фотографироваться.

— С Бьянкой?

— Ты читаешь эту херню?

— Ее трудно не читать. У моего дантиста она на трех обложках.

— Передай дантисту соболезнования.

Лоран улыбнулась.

— Так вы не вместе?

Нолан посмотрел на нее внимательнее, чем прежде.

Ей стало жарко под курткой.

— Это прозвучало не так, — сказала она.

— А как должно было?

— Как обычный вопрос.

Он помолчал еще секунду.

— Тогда нет.

Она отвела взгляд первой.

На соседнем здании включилась вывеска. Красный свет лег на край площадки и полоснул по его рукаву.

— Ты мог просто отказаться, — сказала Лоран.

Нолан тихо хмыкнул.

— Да.

Она ждала возражения.

Его не последовало.

— Я и отказался, — добавил он. — А потом сделал так, чтобы обсуждали не мой отказ.

Он пошевелил пальцами и поморщился.

Лоран поняла, что он злится прежде всего на себя.

— Это больно?

— Теперь — да.

Она взяла бутылку, намочила уголок чистого бумажного платка, который нашла в кармане платья.

Протянула ему.

Нолан посмотрел сначала на платок, потом на нее.

— Что?

— Ничего.

Он взял его осторожно, не касаясь ее пальцев, и прижал к костяшкам.

Белая бумага сразу порозовела.

Лоран проследила за пятном и отвернулась к улице.

Внизу двое работников катили контейнер. Один что-то рассказывал, второй смеялся, согнувшись над ручкой. У них тоже заканчивался вечер. Скоро они сядут в машины или поедут домой на автобусе, зайдут в магазин, разогреют еду.

Лоран вдруг так сильно захотела оказаться в какой-нибудь кухне — не в их огромной белой кухне, где все поверхности были пустыми, а в тесной, с кружкой у раковины и чужой кофтой на спинке стула, — что пришлось стиснуть зубы.

— О чем думаешь? — спросил Нолан.

— О еде.

Он коротко рассмеялся.

— Я тоже.

Они просидели еще несколько минут.

Лоран перестала следить за каждым вдохом. Дрожь ушла из рук, оставив после себя усталость и легкое покалывание в пальцах.

Нолан все-таки закурил — спросив, не помешает ли ей, и отойдя к противоположным перилам.

Огонек осветил его рот.

Он затянулся неглубоко, выпустил дым в сторону улицы.

— Ты любишь выступать? — спросила Лоран.

Он обернулся.

— Иногда.

— На записях кажется, что всегда.

— Для этого их и снимают.

Она подтянула куртку повыше.

— Я сегодня смотрела на людей в зале и не могла понять, хочу ли я вообще туда выходить.

— Когда объявили имя?

— Еще раньше. Когда показывали отрывки.

Нолан кивнул.

— Бывает.

— У тебя?

— У меня.

Лоран попыталась представить его за кулисами перед ревущим стадионом — не уверенным в себе, не злым, не насмешливым, а таким же неподвижным, как она за столом.

Не получалось.

— И что ты делаешь?

Он стряхнул пепел в банку.

— Выхожу.

— Даже если не хочется?

— Обычно к тому моменту продано много билетов.

Она улыбнулась, но он продолжил уже без иронии:

— Иногда после первой песни становится лучше.

— А иногда?

Нолан посмотрел вниз.

— Считаю до последней.

Лоран обхватила бутылку обеими ладонями.

Это признание было небольшим. Наверное, для другого человека оно вообще ничего бы не значило.

Ей же почему-то стало легче сидеть рядом с ним.

— Я думала, когда получу ее, что-то изменится, — сказала она.

— Статуэтку?

Она кивнула.

— Не все. Я не настолько глупая. Просто… хотя бы на вечер.

Нолан докурил.

Не торопился отвечать.

— Ты давно этого хотела?

— С двенадцати лет.

— Долго ждать одного вечера.

Лоран посмотрела на него.

Он стоял боком к ней, прислонившись бедром к перилам. Усталый мужчина в мятой рубашке, с засохшей кровью на руке. Не похожий на человека с обложки. И совсем не похожий на того, кто сейчас попытается исправить ее жизнь.

Она была этому рада.

— А ты чего хотел? — спросила она.

Нолан погасил сигарету.

Потом провел языком по нижней губе, словно убирая горечь.

— Уехать из дома.

— А потом?

Он посмотрел на нее.

— С этим было хуже.

Лоран включила телефон только тогда, когда смогла представить себе экран и не почувствовать тошноты.

Сообщения посыпались сразу.

Отец. Мать. Ассистент. Незнакомый номер. Семейный пиарщик.

Хлоя.

«Я волнуюсь».

«Ты понимаешь, как это выглядело?»

«Ладно, только дай знать, что жива».

Лоран прочла последнее и вдруг очень отчетливо вспомнила: «На сцене она актриса».

Пальцы похолодели.

— Все нормально? — спросил Нолан.

Она посмотрела на него.

— Я пока не знаю.

Он принял и этот ответ.

Лоран открыла переписку со Стеллой.

«Я на служебной лестнице. Мне уже лучше. Можешь забрать меня без главного входа?»

Ответ появился почти сразу.

«Могу. Пришли, с какой стороны».

Затем:

«Ты одна?»

Лоран подняла взгляд на Нолана.

Он смотрел в сторону улицы и растирал здоровой рукой затекшую шею.

«Нет. Но все нормально».

Она отправила ориентир и убрала телефон.

— За тобой приедут? — спросил он.

— Да. Подруга.

Слово неприятно кольнуло.

Она поправилась:

— Стелла.

— Хорошо.

Лоран медленно поднялась.

Ноги затекли. Она пошатнулась, и Нолан тут же выпрямился, но руку не протянул, пока она сама не коснулась его предплечья.

Всего на секунду.

Ткань рубашки под пальцами оказалась теплой.

— Извини.

— Перерыв еще действует.

Она вспомнила их разговор и слабо улыбнулась.

Подняла туфли, зацепив ремешки двумя пальцами. Колье убрала в карман куртки, затем замерла.

— Твоя…

— Вернешь внизу.

Они пошли по лестнице.

Нолан спускался первым, медленнее, чем мог бы. На повороте оглянулся, проверяя, удобно ли ей идти босиком. Лоран придерживалась за перила и смотрела на ступени.

На площадке между этажами окно отражало их обоих.

Растрепанная женщина в чужой куртке.

Мужчина с окровавленной рукой.

На мгновение Лоран стало странно, что несколько часов назад она отдала почти сорок минут тому, чтобы прядь у левого виска лежала правильно.

Внизу пахло асфальтом и сигаретными окурками.

Служебная дверь выходила в узкий проезд. У дальней стены стояли мусорные контейнеры, над ними жужжала лампа. За углом слышались голоса фотографов, карауливших у другого выхода.

Лоран остановилась в тени.

Нолан встал рядом.

Не заслонил ее собой. Не взял за руку.

Просто остался.

— Спасибо, — сказала она.

Он посмотрел на нее.

Теперь, на уровне земли, разница в росте стала заметнее. Ей пришлось чуть поднять подбородок.

— За воду?

— И за нее.

Нолан кивнул.

Лоран потянулась снять куртку, но он покачал головой.

— Дождись машины.

Она снова спрятала руки в рукава. Длинные манжеты почти полностью закрывали пальцы.