НУЛЕВОЙ

Между гаражами и стеной оставалось метра полтора. Достаточно для одного человека, тесно для двоих плечом к плечу — я это помнил с первого визита сюда и сейчас впервые порадовался мелочи, которую записал скорее по привычке, чем по надобности.

Крайний справа поднял руку ладонью вперёд — жест, слишком отработанный для простого замаха. Короткая вспышка на костяшках, будто навык заряжался за долю секунды до удара.

Вспышка застыла. Не погасла — именно застыла, как кадр, который не может решить, доиграть себя или нет. Сам он замер на те же доли секунды следом за вспышкой, и этого хватило.

Проскочил мимо него в щель между гаражом и стеной. Узкую, ту самую, которую обходил накануне, проверяя двор, и запомнил на будущее не по плану, а по старой привычке запоминать все щели подряд.

Плечо ободрало о край гаражного листа.

Не остановился.

Кто-то из троих закричал позади — не команду, а просто звук, который вырывается у человека, когда план ломается быстрее, чем он успевает построить новый.

За спиной что-то с грохотом упало — то ли один из них зацепил бак с мусором, то ли просто споткнулся о собственную злость. Не оглянулся проверить.

Позади заматерились коротко и слаженно. Не паника — рабочая злость людей, не привыкших терять контроль над ситуацией дольше чем на секунду.

Гараж кончился обвалившейся стеной, за ней двор с бельевыми верёвками, три ряда, натянутые низко. Пробежал под первой, пригнулся под второй, третью не успел — рванул через неё плечом, оставив на ней клок ткани с рукава и полосу жжения на шее.

Крики позади стали дальше. Двое, судя по звуку, а не трое — кто-то отстал, может, застрял в той же щели, что и я, только шире меня и не так удачно.

Хорошая новость. Первая за последние минуты.

Свернул в подворотню, знакомую с той стороны, с которой её не знал никто, кроме местных: короткий тупик, который тупиком не был, если знать про дыру в заборе на уровне колена.

Пролез, ободрав локоть об ржавую арматуру, торчащую из бетона. Не заметил боли до того момента, как оказался по другую сторону забора и перестал бежать.

За забором начинался ещё один двор, третий за последние минуты, и я нырнул в него так же слепо, как в предыдущий, полагаясь не на план, а на общее правило: чем больше поворотов между мной и погоней, тем меньше шансов, что кто-то из троих угадает следующий.

Три года топтания одних и тех же переулков наконец окупились разом, все вместе, за одну перебежку.

Не зря, значит. Хоть что-то не зря.

Досчитал до тридцати, не двигаясь. Шагов не было. Голосов не было. Только собственное дыхание, слишком громкое для того, чтобы доверять слуху ещё хотя бы минуту.

Локоть кровил несильно, но заметно.

Рёбра справа отзывались на каждый вдох тупой болью — не сломано, судя по тому, что дышать вообще получалось. Но не мелочь тоже.

Три минуты. Может, четыре — не засекал, только чувствовал, как внутри всё ещё трясётся то, что должно было остановиться раньше.

Вспышка на костяшках застыла на этот раз медленнее, чем я помнил по первому опыту, тогда, при демонстрации. Баг срабатывал резко, как обрыв провода. Сегодня — будто провод перетёрся наполовину и держит ток через раз.

Не факт. Один раз — не статистика, и делать вывод из одного применения так же глупо, как делать вывод из одного визита к мёртвому двору. Но записать стоило оба наблюдения рядом: если оба окажутся верны, совпадение перестанет быть совпадением.

Долго берёг этот трюк для того момента, когда без него точно не выжить. Сегодня момент настал сам, без спроса, и трюк сработал — но с задержкой, какой я не помнил по первому разу.

Система патчит тихие баги после применения — это я знал давно, теоретически, как знают про дождь, не выходя на улицу. Сегодня, кажется, вышел под этот дождь в первый раз и промок сильнее, чем ожидал.

Отряхнул с колен труху, поднялся, проверил карманы. Нож на месте. Блокнот на месте. Три года ношу с собой ровно то, без чего можно обойтись день, но нельзя обойтись неделю, и это по-прежнему работает.

Проверил ещё раз, тщательнее. Руки делали это сами, без команды, — тело, кажется, знало о случившемся больше, чем я успел ему сообщить вслух.

Идти решил не самым коротким путём. Самый короткий путь домой вёл обратно мимо угла, где всё началось, а туда не хотелось ещё довольно долго.

Мимо шли обычные люди по обычным делам, не замечая ничего необычного во мне, кроме, может, слегка неровной походки. Это тоже было частью привычной работы. Выглядеть так, будто ничего не случилось, даже когда случилось всё.

Мастерство, которому нигде специально не учат. Осваиваешь само, если условия достаточно настойчивы.

До дома добирался кружным путём, дольше обычного, проверяя тени за собой чаще, чем требовала ситуация. Привычка, которая сегодня хотя бы имела основание.

Дверь запер. Ниша за плиткой на месте, батарейки на месте — за последние дни это стало ритуалом важнее чая.

Промыл локоть остатками воды, которую берёг для другого. Рёбра перемотал полосой ткани, оторванной от старой рубашки, туго, но не настолько, чтобы дышать стало хуже, чем без повязки.

Рубашка была той самой, которую не выбрасывал давно, по той же причине, по которой Гоша не выбрасывает часы без стрелок. Хорошо, что нашлось применение получше, чем лежать в углу и напоминать.

Руки почти не тряслись, когда закончил. Почти — не то же самое, что совсем, и это стоило отметить без особого удивления.

Достал блокнот. Записал дату, слово «тройка», рядом — слово «люк». Между ними ничего не написал: связи ещё не было, только два факта, которые почему-то хотелось держать на одной странице.

Три года я был невидимым, потому что Система не видела в упор. Сегодня в первый раз подумал, что невидимость — не то же самое, что безопасность. Просто раньше разница между ними не имела значения.

Двадцать три дня из тридцати. Число само подставилось в голову, хотя я его сегодня не считал, — стало привычкой быстрее, чем хотелось бы.

Ужин пропустил. Голод почувствовал только сейчас, тупой и далёкий, будто принадлежал кому-то другому.

Свеча догорала. Сидел в темноте дольше, чем требовалось, потому что вставать означало признать: день закончился, а я к этому пока не был готов.

ГЛАВА 9. НАВСЕГДА МЕЖДУ НАМИ

Три дня после Кузнечной я не проверял щепку в кладке у котельной. После тройки на углу — тоже. Сначала болели рёбра, потом было лень, а потом лень превратилась в привычку, которой я не горжусь.

Сегодня пошёл. Не из любопытства — из того самого разговора с собой после тройки, о невидимости и безопасности, который никак не хотел заканчиваться сам по себе.

Утро выдалось из тех, что не решают, зима сейчас или уже весна: под ногами хрустело, а с крыш капало одновременно, будто город тоже не мог определиться.

Батарейки, которые купил у Гоши, потратил экономно — по одной раз в два дня, только на короткую проверку интерфейса перед выходом. Оставалось четыре. Хватит ещё на две недели такой жизни, если обстоятельства согласятся вести себя предсказуемо, чего они последнее время упорно избегали.

Двор у котельной встретил тем же обломком стены по грудь и видом на три из четырёх переулков разом. Спина к глухой кладке — привычная точка, обжитая настолько, чтобы знать её на ощупь в темноте.

Присел на корточки у шва, где оставлял щепку. Провёл пальцами по кирпичу — раз, другой.

Пусто.

Не выпала — вынута. Край шва подчищен, будто кто-то специально стряхнул труху, чтобы я сразу заметил разницу, а не гадал, унёс её ветер или человек.

Отступил на шаг, прикидывая пути отхода.

Три из четырёх — не значит все четыре.

— За той стеной, — сказал голос сзади, ровный, без нажима. — Не оборачивайся так резко, я не собираюсь бить тебя чем-то тяжёлым.

Обернулся резко — вопреки совету, потому что советы от людей, которых не видишь, доверия не вызывают по умолчанию.

Рука уже тянулась к ножу за поясом, хотя разум ещё не решил, понадобится ли он.

Она сидела на деревянном ящике в трёх шагах, там, где секунду назад точно никого не было. Ящик — плотно сбитый, с остатками наклейки консервного завода на боку, судя по весу и запаху из щели — не пустой.

Среднего роста, в тёмном — чёрное с серым, ничего яркого, ничего лишнего, капюшон откинут на плечи, а не на голову, будто ей важнее было, чтобы я видел лицо, чем чтобы прятаться самой. Волосы тёмно-русые, стриженные коротко и явно не для красоты — так стригутся те, кому важно, чтобы прядь не лезла в глаза в неподходящий момент.

Лицо сухое, скулы резче, чем бывают у людей, которые едят досыта. Глаза карие, светлые почти до рыжины на солнце, но сейчас, в тени двора, просто тёмные. Кожа бледная, без загара — работает, видимо, больше ночью, чем днём.

Куртка потёртая на локтях ровно там, где протирается от долгого лежания на земле или на крышах, а не от старости вещи. Шрам под правой челюстью — старый, ровный, будто его оставил хирург, не нож. Она поймала мой взгляд на шраме и не сказала о нём ни слова, и это молчание было красноречивее любого объяснения.

На бедре — нож, рукоятью наружу, удобно для правой руки. Второй, наверное, где-то ещё, раз один показан открыто. У пояса моток тонкой верёвки и фонарь с чем-то тёмным на линзе — самодельный светофильтр, красный, судя по остаткам краски на ободке.

Двигалась она, даже сидя, экономно — ни одного лишнего смещения веса, будто тело давно разучилось тратить силы просто так.

Между нами, на снегу, лежала моя щепка. Ровно там, где могла бы упасть, если бы её просто вынули и бросили, не глядя, куда.

— Три недели, — сказала она. — Обычно проверяют быстрее.

— Ты нашла её.

— Я её и вынула. — Она не улыбнулась, произнося это, но и не выглядела так, будто извиняется. — Тест был неплохой. Простой, дешёвый, не требует объяснений, если его найдёт не тот человек.

— Значит, ты — тот человек.

— Сова, — сказала она вместо ответа, и через секунду я понял, что это и был ответ — просто на вопрос, который я ещё не задал.