НУЛЕВОЙ

— А твой способ какой?

— Мой способ — остаться. — Она произносит это без вызова, без драмы, тем же ровным голосом, каким рассказывала про пожар в подсобке. — Я один раз уже уехала тише воды. Хватит на одну жизнь. Второй раз я слишком стара, чтобы делать вид, будто это разумный выбор, а не просто ещё один способ бояться.

Хочу спросить, куда именно она уехала тогда и что заставило вернуться — точнее, приехать сюда, в Серяки, в квартиру на Стрелецкой, которую получила от несуществующего района, — но по её лицу вижу: на сегодня лимит рассказанного исчерпан, и дальше будет уже не история, а что-то, что ей самой трогать не хочется. Не настаиваю. За два года я выучил, что с Матрёной работает только один способ получить продолжение: подождать следующего раза.

— Ты хотя бы дверь на ночь запираешь как следует? — спрашиваю вместо этого, просто чтобы вернуть разговор туда, где можно не бояться.

— Запираю, запираю. — Она отмахивается, но в голосе слышно что-то похожее на благодарность за смену темы. — Спицами, если что, я тоже умею постоять за себя. Ты не единственный, кто в Серяках научился считать, что под рукой сгодится, если понадобится.

Провожаю её позже, чем в прошлый раз, — за окном уже темнеет, и мне приходится дать ей огарок свечи на дорогу, хотя своих у меня и так немного.

— Себе оставь, — начинает она, но я уже не слушаю возражений — история стоила больше одной свечи, и мы оба это знаем, просто ни один не готов сказать вслух.

У двери она останавливается, оборачивается через плечо.

— Рейд в соседнем квартале — не выдумка, если что. Я такие вещи узнаю по запаху задолго до того, как они доходят до нашей улицы. Присматривайся эти дни внимательнее обычного.

Уходит, не дожидаясь ответа, тем же неспешным шагом, с которым делает всё на свете.

Сажусь за блокнот раньше обычного.

Записываю не факты — их сегодня немного, — а то, что этой историей стоит держать в голове дольше, чем факты обычно держатся: узор один и тот же, меняются только инструменты. Бумажки тогда. Тесак и трибут сейчас. Тридцать дней, которые тикают одинаково, что при Системе, что без неё.

Внизу страницы дописываю ещё одну строчку, отдельно от остальных, не про Краснова и не про сроки: способов выжить больше одного, и мой — не единственно правильный, просто единственный, который я до сих пор пробовал.

Свеча догорает быстрее обычного — сегодня жёг её щедрее, чем следовало бы при трёх батарейках в резерве, но иногда экономия сама отступает перед тем, что важнее её.

ГЛАВА 7. ПОМОГУТ УЙТИ

Три батарейки. Не резерв — отсрочка.

Я пересчитал их дважды, будто за ночь могла набежать четвёртая. Оба раза вышло одно и то же число.

Двадцать четыре дня из тридцати. Считаю их машинально с того вечера, как Матрёна досказала историю про бумажки и суды. Раньше просто отмечал дату в блокноте. Теперь каждое утро сперва вычитаю, а потом уже наливаю воду в кружку.

Батарейки здесь не роскошь. Это интерфейс в темноте, когда системный монстр решает нанести визит именно ночью, это свет, при котором можно отличить свою дверь от чужой, это десяток мелочей, которые перестают быть мелочами ровно в тот момент, когда их не остаётся совсем.

Фонарик не включал уже неделю. Берёг заряд для интерфейса, не для того, чтобы видеть собственную комнату. Свеча дешевле, а больше от неё в четырёх стенах ничего не требуется.

Рынок сейчас — переплата за то же самое, что я и так знаю, где искать. Перекупы у Кольца — переплата другим, уровнем риска, который я в последний раз считал приемлемым года два назад.

Оставался третий вариант, который придерживал на крайний случай. Гоша с Кузнечной, три квартала на восток, за пределами обычного маршрута. Раз в два-три месяца у него настоящие батарейки, снятые с чего-то, что честно работало до Обнуления, а не собранные из текстолитового мусора, каким их выдают на рынке.

Познакомились мы случайно, ещё в первый мой год после Обнуления, когда я выменивал у него зарядное устройство, ставшее бесполезным ровно в тот день, когда погасла последняя розетка в этом городе. С тех пор виделись редко, но всегда по делу, и оба это ценили больше, чем стали бы признавать вслух.

Откладывал этот визит месяц. Не из-за дороги. Каждый лишний выход за пределы привычного треугольника «дом — рынок — точка» добавляет Системе шанс запомнить меня там, где я обычно не бываю.

Сегодня выбор свёлся к простому. Идти или через три дня сидеть без света вообще.

Обмотал добычу тряпкой, чтобы не звякала при ходьбе, и вышел, пока небо было серым, а не окончательно светлым. Предпочитаю встречать сюрпризы раньше, чем они встретят меня выспавшимся.

Кузнечная встретила запахом мокрой золы. Не свежей — недельной давности. Кто-то третий раз за месяц жёг мусор в одном и том же дворе: вывозить его было некому.

Не был здесь два месяца, а улица не изменилась ни на кирпич. Те же провалы вместо витрин, та же вывеска шиномонтажа, которая пережила и шины, и монтаж и, кажется, переживёт нас всех. Постоянство руин — единственное, на что тут можно рассчитывать.

Весна здесь была той же весной, что и в Серяках. Грязь вместо снега, воробьи вместо тишины, солнце, которое греет как будто из вежливости. Разница только в людях: на Кузнечной их всегда было чуть меньше, чем нужно живой улице, — но не настолько мало, как сегодня.

Гоша сидел на перевёрнутом ящике у входа в мастерскую и обдирал изоляцию с обрезка провода. Провод ему не был нужен — руки просто не умели сидеть без дела.

— Нулевой, — сказал он, не поднимая головы. — Редкий гость.

— Мне нужны батарейки. Настоящие.

— Всем нужны настоящие. — Он отложил провод и наконец посмотрел на меня, щурясь, будто вспоминал, откуда я знаком. — Сегодня у меня три штуки, и я попрошу за них вдвое больше обычного.

— Почему?

— Потому что закрываюсь на час раньше, и мне всё равно, поверишь ты в причину или нет.

Он не врал. Гоша вообще не умел врать убедительно — только отмалчиваться, а за два года я научился слышать разницу. Молчание вместо ответа означало: причина есть, и она хуже, чем прозвучало бы вслух.

— Кузнечная стала осторожной, — сказал я, не спрашивая. Гоша умел не отвечать на вопросы, которые ему не задавали прямо.

— Кузнечная стала тихой. — Он протянул мне три батарейки, завёрнутые в промасленную тряпку. — Тишина хуже осторожности. Осторожность — это когда люди боятся и знают чего. Тишина — это когда боятся и не знают.

— А ты чего боишься? — спросил я, просто чтобы проверить, ответит ли.

— Того же, чего и все. Не успеть закрыться вовремя.

Я отдал ему моток тонкого провода, найденный в феврале и так и не пригодившийся. Гоша принял не глядя. Значит, устроило ещё до того, как он сказал это вслух.

На полке за его спиной стояли часы без стрелок. Использовал их как подставку для инструментов, не потому что берёг память о чём-то — так он ответил два года назад, когда я спросил один раз и не переспрашивал больше.

У всех здесь были такие вещи. Полезные ровно настолько, чтобы прошлое не занимало место просто так.

У меня самого дома лежала линейка без делений. Когда-то мерил ею уровень воды в баке. Бак прохудился, линейка осталась. Выбрасывать вещи было привычкой из прежней жизни, не из этой.

— Иди домой другой дорогой, — сказал он мне в спину, когда я уже повернулся уходить. — Не той, которой пришёл.

— Почему не той?

Гоша не ответил. Снова взялся за провод, будто разговор закончился минуту назад, а не сейчас.

Я запомнил это не как совет — как данные. Гоша боялся достаточно, чтобы рискнуть постоянным клиентом ради того, чтобы я ушёл живым.

Я вышел на улицу и досчитал до того, что заметил на подходе, но не обдумал: ни одной открытой ставни на чётной стороне, хотя утро давно перестало быть ранним. Голуби на карнизе — единственное движение на весь квартал.

Кузнечная умела быть тихой. Не такой.

Тишина, о которой говорил Гоша, — та, что боится и не знает чего, — лежала на этой улице отдельным слоем, поверх обычной бедности звука.

Мог бы послушать совета сразу и свернуть в обход. Вместо этого прошёл ещё квартал в прежнем направлении. Привычка проверять нестыковки не отпускала даже когда стоило бы её отпустить.

Три года назад это называлось любопытством. Сейчас — привычкой, которая пока не успела меня убить.

Дальше по улице стояла тележка с тюками — такая же, как та, что три дня простояла у соседнего подъезда в Серяках, никем не тронутая. Только эта была брошена посреди дороги, будто хозяин передумал бежать на середине бега.

Я уже почти свернул обратно к своей стороне квартала, когда интерфейс дёрнулся. Не так, как дёргается от лагов — так, как дёргается, вспоминая старую эхо-привычку цеплять чужие обрывки. Знакомое чувство: будто кто-то на секунду оставил дверь приоткрытой в чужую комнату.

[СВЯЗЬ: ...ФРАГМЕНТ]

ТОЧКА: КУЗНЕЧНАЯ

ГОТОВНОСТЬ: ПОДТВЕРЖД...

Панель погасла раньше, чем я дочитал остальное.

Обычно эхо приносит мусор. Обрывок чужого инвентаря, кусок чата — не мой, чужой. Раз в месяц, может реже, я никогда не считал точно, потому что предсказать его невозможно. В этот раз оно принесло адрес, который я знал слишком хорошо. Я стоял на нём.

Не стал спрашивать себя, что именно готово. Ноги уже несли меня в подворотню раньше, чем голова закончила формулировать вопрос.

Три двора между мной и безопасным расстоянием. Два выхода из каждого, один я знал, другой — нет. Пошёл через тот, что знал: разбитая рама теплицы, провал в заборе, крыша сарая, с которой Кузнечная просматривалась вся, а меня с земли было не видно за коньком.

Забрался наверх, ободрав ладонь о ржавый лист железа. Лёг на живот там, где шифер уже треснул сильнее, чем мог бы треснуть снова.

Сердце колотилось быстрее, чем должно было при обычном подъёме на крышу. Три года назад я бы списал это на нагрузку. Теперь слишком хорошо знаю разницу.

Дыхание выровнял быстрее, чем хотелось бы признавать вслух. Три года практики того, что не должно было стать практикой.

Успел вовремя. Секунд на сорок, может минуту — достаточно, чтобы не оказаться на открытой улице, недостаточно, чтобы выбрать позицию получше той, что подвернулась.

С крыши было видно три улицы разом. И ни одного человека.

Они пришли не со стороны рынка — с запада, от промзоны. Четверо, может, пятеро: не успел досчитать до того, как передний поднял руку, и остальные встали клином у подъезда. Оружие несли открыто, не как угрозу, а как рабочий инструмент, который незачем прятать.

Передний перехватил моток верёвки на плече тем же движением, каким это делал человек, которого я в последний раз видел в Серяках месяц назад. Не глядя, одним пальцем через кисть.

Один из четверых нёс на плече моток кабеля, не оружие. Возможно, для следующего дома сегодня. Возможно, просто привычка таскать с собой всё полезное.

Может, привычка. Может, тот же человек.

Не стал дожидаться, чтобы убедиться, — с крыши такие вещи не проверяют, их просто запоминают на потом.

Дверь подъезда не выбили. Открыли ключом. Значит, у кого-то в доме его забрали раньше или отдали сами, добровольно, — и это почему-то показалось хуже.

Через минуту вывели троих.

Женщину, старика, мальчишку лет десяти с рюкзаком, зажатым под мышкой так, будто в нём было всё, что у него осталось. Наверное, так и было.

Один из четверых сказал женщине что-то короткое, без крика. Слов отсюда было не разобрать — только тон, ровный, как у человека, зачитывающего список в десятый раз за день. Она не ответила, только крепче перехватила плечо старика, будто это она вела его, а не наоборот.

Старик попытался вернуться за порог — кажется, за чем-то забытым.

Его не пустили. Не ударили. Просто перегородили плечом, как перегораживают дверь, которая должна оставаться закрытой.

Он постоял секунду, глядя на плечо перед собой, и отступил сам. Будто вспомнил, что спорить с плечом бессмысленно.

Мальчишка не плакал. Смотрел в сторону, на голубей — наверное, потому что голуби были единственным, что вело себя как обычно.

Что-то дёрнулось у меня в груди: встать, крикнуть, сделать хоть что-то настолько бессмысленное, что оно бы точно всех нас убило.

Я не встал.

Считал, как считаю всё остальное.

Четверо против одного, у четверых уровень, у меня — фокус, который срабатывает один раз, и то не здесь. Арифметика не оставляла места для геройства, только для наблюдения.

Ненавидел себя ровно столько времени, сколько это заняло. Потом убрал ненависть туда же, куда убирал всё остальное, что мешало смотреть дальше. Не оттого, что разучился её чувствовать. Оттого, что разучился ей поддаваться.

Огонь начался с окна на третьем этаже. Не пожар — решение, аккуратное, как всё, что делает Краснов: тряпка, что-то из канистры, спичка.

Дым пошёл раньше пламени. Серый, потом чёрный, потом уже не дым вовсе. Так пахнет, когда горит чужая жизнь, собранная за двадцать лет в одной комнате.

Стекло лопнуло тихо, почти вежливо, будто и оно не хотело привлекать внимания.

Через минуту из окна показался уже не дым — язык пламени, короткий, жёлтый снизу и оранжевый сверху. Я лежал достаточно далеко, чтобы не чувствовать жара, и достаточно близко, чтобы запомнить: всё это заняло не больше пяти минут.

Ни одно окно на улице так и не приоткрылось. Ни один сосед не вышел посмотреть, что случилось у него под боком. Кузнечная умела молчать даже когда молчать было почти преступлением, и этому здесь тоже учат, просто не лекциями, а вот такими утрами.

Они не стали ждать, пока догорит. Ушли тем же клином, тем же шагом, каким пришли. Работа была сделана, а судьба мяса после кухни мясника не интересует так же, как их не интересовало то, что осталось у них за спиной.

Я лежал на крыше ещё минут двадцать после того, как звук шагов растворился в переулках.

Первое правило, которое я усвоил раньше всех остальных: уходить сразу после того, как опасность скрылась из виду, — то самое время, когда она чаще всего возвращается проверить расчёты.

Спустился, когда убедился, что убедился не зря. Женщину, старика и мальчишку я уже не нашёл — соседи ли забрали, сами ли знали, куда идти, когда некуда стало возвращаться. Ни один из вариантов не требовал моего участия, и я сказал себе, что это довод в мою пользу.

Пепел с обгоревшего окна ещё сыпался редкими хлопьями, оседая на брусчатке серым снегом не по сезону. Один хлопок опустился мне на рукав.

Стряхнул не глядя, уже на ходу.

Легче было думать, что это обычная пыль. Чем то, чем это являлось на самом деле.

На самом деле это было облегчением.

Три года я убеждал себя, что достаточно быть незаметным. Сегодня незаметность впервые показалась мне не стратегией, а трусостью, аккуратно завёрнутой в слово «расчёт».

Не придётся решать, что делать с тремя людьми, которых я не смогу прокормить.

Мимо самого дома не пошёл. Обогнул через параллельный двор, хотя это добавило лишних десять минут.

Дорога от Кузнечной домой пролегала мимо трёх пустырей, которые обычно пересекал по прямой. Сегодня обошёл каждый по периметру, вдоль обвалившихся заборов, хотя открытое пространство было безопаснее в любой обычный день.

Обратный путь занял вдвое больше времени, чем должен был. Делал крюки, которые не были нужны тактически, — просто ноги не хотели идти прямо через место, где двадцать минут назад решали, кому сегодня повезло остаться дома.

Матрёнин узор — бумажки тогда, трибут и тесак сейчас — оказался точнее, чем я готов был признать вслух даже себе. Она не рассказывала мне про огонь. Огонь я добавил сам, без её помощи.

Добавленное оказалось хуже того, что я представлял себе на её кухне пять дней назад.

Тогда это была история про других людей, в другом городе, в другое время. Теперь это была просто улица в двух часах ходьбы от моей собственной, и разница между «тогда» и «сейчас» истончилась настолько, что я не смог бы вслух объяснить, где именно она ещё сохранялась.

К себе добрался, когда небо начало сереть в другую сторону — не к рассвету, а к вечеру, хотя не помню, чтобы день длился так долго.

Квартира встретила тем же сквозняком через пролом, что и всегда. Минуту стоял в дверях, привыкая к тому, что здесь всё ещё цело.

Проверил щеколду дважды, хотя обычно проверяю один раз. Ниша за плиткой была на месте, нож в ней — тоже, хотя доставать его не собирался. Просто нужно было знать, что он там.

Достал блокнот раньше, чем чайник.

Три батарейки за новости, которые я сегодня узнал. Гоша сказал бы, что я продешевил, расскажи я ему, что купил на самом деле.

Положил новые батарейки в жестянку рядом со старой. Одна из старых почти умерла, но выбрасывать её раньше срока казалось расточительством, которое не мог себе позволить даже символически.

Записал дату и одно слово: Кузнечная. Больше не потребовалось — остальное и так буду помнить дольше, чем хотелось бы.

Записывают ведь не из страха забыть. Скорее из желания хоть немного отстраниться, перенеся это на бумагу.

Двадцать четыре дня из тридцати. Кузнечная не значилась в объявлении Краснова.

Значит, тридцать дней были не обещанием — просто одной из цифр, которую он готов передвинуть, если находит повод раньше срока.

Свеча оплыла почти до огарка, пока я сидел над блокнотом, не дописывая ничего сверх того, что уже записал. Иногда самая честная запись получается, когда её не пытаешься растянуть длиннее, чем того требует случившееся.

Не знал, что буду делать с этим знанием. Знал только, что оно теперь моё — и вернуть его назад я не могу, даже если бы захотел.

ГЛАВА 8. ТРИ МИНУТЫ

Двор нашёлся не там, где я его в последний раз оставил в памяти. На два дома левее, зажатый между гаражным рядом и глухой стеной без окон. Такое место легко потерять, если не приходить нарочно.

Я приходил нарочно. Третий раз за месяц, всегда разными маршрутами, всегда после того, как убеждался, что за мной никто не увязался.

Осторожность, которая начала казаться самому себе избыточной. Оказалась не избыточной.

Интерфейс здесь не гас. Это я проверил ещё в первый раз, когда заметил двор случайно. С тех пор перепроверял каждый визит на всякий случай. Просто держался тише обычного, будто говорил вполголоса в комнате, где кто-то спит.

Обошёл двор по кругу, шаг за шагом сверяя ощущение сигнала с тем, что помнил по прошлым разам. Граница не была резкой чертой. Скорее склоном: у гаражей — обычно, у центра двора — глухо, а между ними сигнал таял постепенно, метр за метром, как звук, отступающий по длинному коридору.

Ни один Системный монстр здесь не появлялся, если верить старожилам. Спросил однажды соседскую бабку через дорогу, сколько лет двор такой. Ответила: «Сколько себя помню», — и не стала уточнять дальше, что показалось мне честнее любого точного числа.

Люди в этом дворе вели себя иначе, чем в остальных Серяках. Не оглядывались через плечо каждые десять шагов. Не понижали голос при чужих. Маленькая роскошь, о которой они, кажется, даже не задумывались как о роскоши.

Завидовал им ровно две минуты, пока шёл через двор. Потом одёрнул себя. Зависть без действия — просто ещё одна форма усталости, а усталость у меня и без того копилась быстрее, чем расходовалась.

Ребёнок гонял консервную банку вдоль стены гаражей, один, без взрослых поблизости. В любом другом дворе Серяков это было бы поводом для чьей-нибудь тревоги. Здесь никто не смотрел в его сторону дважды.

У самой глухой стены, там, где сигнал держался слабее всего, из земли торчал ржавый прямоугольник люка. Старого, довоенного, с выцветшей табличкой, буквы на которой читались только наполовину.

ГТС. Городская телефонная сеть, если я правильно расшифровал остаток.

Довоенная. Значит, старше меня в несколько раз.

Присел, поддел край крышки ножом. Не для того чтобы открыть — просто проверить, что она вообще поддаётся. Поддалась на сантиметр и застряла намертво, приржавев за десятилетия под слоем земли и асфальтовой крошки.

Достаточно, чтобы понять: под двором что-то есть. Старое, объёмное, никем не тронутое с довоенных времён — судя по толщине ржавчины, никто не открывал эту крышку ещё до Обнуления.

Постучал костяшкой по крышке. Звук вышел глухой, объёмный — под металлом явно скрывалась пустота, а не просто засыпанная землёй яма.

Обошёл люк ещё раз, теперь уже не по кругу двора, а вплотную, приседая через каждый шаг. Слабее сигнал становился не равномерно, а рывками, будто под землёй тянулась не одна линия, а несколько, пересекающихся под разными углами.

Где-то читал или слышал ещё до всего этого. Довоенные города держали под собой не одну сеть коммуникаций, а несколько, проложенных в разные десятилетия одна над другой. Сейчас пожалел, что не запомнил больше подробностей.

Связывать одно с другим я пока не спешил. Совпадение слабого сигнала и старого телефонного люка могло значить многое. Могло не значить ничего.

Ребёнок с консервной банкой проводил меня взглядом до самого выхода из двора, не любопытным, просто внимательным, как провожают взглядом любого взрослого, который здесь редкий гость.

Записал в блокнот две строчки, не больше, и пошёл обратно тем путём, которым не приходил.

Пятый день с последнего обхода тройки по точкам рынка. Считаю и это машинально, с тех пор как усвоил закономерность ещё в первые недели после появления Краснова в Серяках.

Если считать верно, обход должен был случиться вчера или сегодня. Обычно в такие дни я держался подальше от рынка вообще, делал крюк в другую сторону, терял час — небольшая цена за то, чтобы не мозолить глаза.

Сегодня короткий путь домой всё равно пролегал в двух улицах от рынка, не ближе. Решил, что двух улиц достаточно.

Оказалось недостаточно.

Они стояли на углу, где переулок от двора выходил на более широкую улицу. Трое. Не рыночный обход с ящиками для сбора — что-то отдельное: налегке, при оружии открыто, так же как у людей на Кузнечной неделю назад.

Передний поднял руку раньше, чем я успел свернуть в сторону. Будто ждал именно этого момента, а не случайно оказался на пути.

— Стоять.

Остановился.

Не послушался. Просто бежать от троих на открытой улице глупее, чем стоять и разговаривать.

— Что делал у гаражей?

— Искал провод. Медный дефицит.

Ложь была наполовину правдой, а значит, звучала убедительно. Я давно понял: чистая правда врёт хуже, чем полуправда, потому что в чистой правде не остаётся места для сомнения слушателя в свою же пользу.

Средний из троих шагнул ближе, разглядывая меня так, как разглядывают вещь, которую взвешивают перед тем, как решить, брать её или нет.

— Третий раз за месяц кто-то шастает у того двора. Соседи жалуются.

Я не знал, что за мной следили соседи. Новый и неприятный факт, который стоило запомнить точнее, чем сейчас позволяло время.

— Пусто там. Я же говорю — провод искал.

— Обыщем, — сказал передний. — Тогда и поговорим, врал ты или нет.

Третий, до сих пор молчавший, обошёл меня по дуге, отрезая путь обратно к переулку. Профессионально, без спешки — так двигаются люди, которые проделывали это много раз и не ждут сюрпризов.

— В последнее время у нас много новых правил, — сказал передний, будто извиняясь, хотя тон не был извиняющимся ни на градус. — Зачистка через три недели. Начальство нервничает раньше времени.

Я промолчал. Отвечать на это было нечем — не согласием, не спором, ничем, что не выдало бы больше, чем я готов был выдать сейчас.

Я быстро прикинул то, что можно прикинуть на глаз без интерфейса: рост, стойка, инструменты на поясе у каждого. Ничего утешительного эта прикидка не дала. Трое взрослых мужчин против одного безоружного — арифметика, которую можно не проверять дважды.

Обыск здесь означал не карманы вывернуть. Означал прижать к стене и бить, пока не станет ясно, стоит ли дальше разговаривать. Я это понял раньше, чем средний договорил фразу до конца, и шагнул назад в тот же момент, когда его рука пошла к моему плечу.

Не успел уйти полностью. Зацепил плечом, развернул. Ударил под рёбра коротко, без замаха, привычно — как бьют человека, который заведомо не ответит.

Воздух вышибло разом. На секунду мир сузился до звука собственной крови в ушах, и в этой секунде я успел подумать только одно: если сейчас ударит второй раз, вставать будет некому.

Ответил.

Не ударом — не было ни сил, ни техники, сравнимой с его. Просто упал ниже, чем он рассчитывал, и вместо груди его кулак прошёл над плечом. Оказался у него между ног, оттолкнулся вбок, к простенку между гаражами, где трое сразу не встанут.

Средний бросился следом.

Тяжелее и медленнее, чем ожидал по его комплекции секунду назад. Крайний слева тоже сдвинулся, но по большой дуге — брал в клещи, а не напролом.