Полная версия
НУЛЕВОЙ
Роман Стомма
НУЛЕВОЙ
Роман Стомма
Нулевой протокол
НУЛЕВОЙ
Книга первая
В этом мире у всех есть уровень. У Артёма Нулина его нет и уже не будет — Система обнулила его три года назад. Это делало его никем. Это же до сих пор держало его в живых.
ПРОЛОГ. ПЕРВЫЙ НОЛЬ
Панель зависла ровно на пять секунд. Я досчитал до пяти, хотя мог бы не считать — за три года это стало таким же рефлексом, как проверить входную дверь на два оборота.
Потом то же самое, что каждое утро.
УЧАСТНИК: НУЛИН АРТЁМ ВАСИЛЬЕВИЧ
УРОВЕНЬ: 0 [БЛОКИРОВКА: ПОСТОЯННАЯ]
КЛАСС: [НЕ ИНИЦИАЛИЗИРОВАН]
ОПЫТ: 0 / ∞
СТАТЫ: ОШИБКА_НУЛЬ
Третий год подряд одно и то же — и всё так же мигает, будто хочет сказать что-то ещё. Может, хочет. Может, обычный баг, который никто не удосужился починить: чинить ради одного человека в мире Система не станет.
Мигает — и гаснет.
Обычное дело.
За проломом в стене, где раньше было окно, тоже ничего нового. Шестой этаж панельки на границе Серяков, а внизу — то, что раньше называлось Садовым кольцом, а теперь никак не называется. Утром, если небо чистое, отсюда видно до самого центра — серая линия крыш без единого огня. Три года назад я бы сказал, что это красиво. Сейчас просто смотрю и иду дальше по делам.
Этажом ниже кто-то оставил на стене свадебные фотографии. Я проверял ту квартиру ещё в первую зиму, из чистого любопытства — искал не то дрова, не то повод отвлечься от того, что творилось у меня внутри головы в ту зиму. Не нашёл ни того, ни другого. Ничего не тронул. Не моя свадьба. Захожу туда иногда до сих пор, раз в несколько месяцев, без причины — просто посмотреть на людей, которых никогда не знал, в костюме и платье, которых давно нет ни на ком.
В Серяках вокруг меня живёт ещё человек тридцать — я примерно знаю, кто где, но обхожу квартиры по кругу, не задерживаясь: соседи в этом районе живут дольше, если не знают друг друга слишком хорошо.
Есть, впрочем, исключение: старик с пятого подъезда, имени которого я так и не спросил ни разу, каждое утро выносит на балкон стул и сидит на нём минут двадцать, глядя в одну и ту же сторону — туда, где раньше был парк. Парка давно нет. Стул есть. Я никогда не подходил спросить зачем — не моё дело, да и не факт, что ответ мне нужен. Просто отмечаю про себя: жив, сидит, значит, ночь прошла как обычно у обоих.
Правило простое. Каждое утро — один и тот же порядок проверки. Панель, потом окно, потом припасы: сколько воды, сколько еды, что портится быстрее остального.
Порядок не нарушаю.
Я давно заметил — те, кто перестают проверять по порядку, обычно перестают проверять вообще. Насовсем.
Это единственное, что я контролирую полностью, и, наверное, поэтому держусь за порядок сильнее, чем он того стоит.
Дни похожи один на другой, если считать в них нечего, кроме самих дней. Утро начинается с панели. Вечер — с блокнота, если день не был совсем пропащим. Между ними — то, ради чего вообще стоит вставать: вода, еда, маршрут, кто сегодня опаснее, чем вчера.
Блокнот я завёл через год после обнуления — настоящий, бумажный, нашёл в шкафу у бывших жильцов, вместе с полудетской ручкой в виде кота, у которой давно высохли усы-кисточка. Записывать баги Системы в саму Систему как-то не хотелось. Первую строку не переписываю и не поправляю, хотя почерк с тех пор стал только хуже:
«Если считать нечем, буду считать сам».
Там не только вода и маршруты. Три года наблюдений за тем, где Система спотыкается сама о себя: строчки, которые зависают на долю секунды, навыки, которые бьют мимо, хотя бить не должны. Для остального мира это баги, которые патчат за одну ночь. Для меня — единственное преимущество, которое никто не отбирает.
Сегодняшняя запись будет короче вчерашней. Чай кончился.
Не самая большая проблема на свете, но именно с неё начинается день, если остальные более-менее решены: вода есть, крыша не течёт, патрули последнюю неделю ходят по тем же маршрутам, что и всегда. Когда единственная проблема утра — это чай, значит, живёшь хорошо. По меркам Серяков это уже почти роскошь.
Три года я живу так, что взять с меня почти нечего и терять почти нечего. Наверное, поэтому до сих пор жив. Философия не самая тёплая. Работает она, впрочем, безотказно — я проверял её на практике куда больше раз, чем хотелось бы, и она ни разу не подвела, даже когда подводило почти всё остальное.
Сегодня она снова сработает. Я уверен в этом ровно настолько, насколько вообще можно быть уверенным, если у тебя нет будущего внутри Системы — только настоящее без обозримого конца.
Слои — термобельё, рубашка, куртка, цвета такие, чтобы не бросаться в глаза: серый, тёмно-зелёный, чёрный. Нож на поясе, под курткой, не напоказ.
Шрам на запястье левой руки — от стекла, ещё с Инициализации, мне было восемь, — иногда ноет на холод. Я давно перестал обращать внимание, разве что зимой, когда он ноет чаще, чем хотелось бы, и напоминает о вещах, которые я предпочёл бы забыть вместе с прежним именем этого города. Волосы стригу сам, раз в три месяца, ножницами, на глаз, не ради экономии, а из чистой скорости: зеркало в прихожей всё равно врёт, треснуло ещё при мне, второй год как.
Панель погасла. Чайник пустой, дальше только вода.
Иногда, не часто, но честно, накатывает мысль, что разговаривать мне в последний раз было не с человеком, а с чайником, который на это никак не реагирует. Мысль неприятная, и я не задерживаюсь на ней дольше, чем на скрипе половицы: жалость к себе в Серяках — не роскошь, а способ умереть на неделю раньше расписания.
Я застегнул куртку и снял рюкзак с крючка у двери. Не потому что решил куда-то идти. Потому что ещё в первую осень после обнуления решил выходить каждый день, что бы ни творилось внутри головы. Это оказалось единственным решением, которое меня ни разу не подвело — рюкзак снят, дверь на два оборота, и дальше уже не мысль, а просто ноги, которые знают дорогу лучше меня.
ГЛАВА 1. СЛЕПОЕ ПЯТНО
Дверь квартиры номер сорок три открылась без единого скрипа — я слишком долго над этим работал, чтобы она скрипела хоть когда-нибудь.
Дальше вниз по лестнице, вдоль стены, где ступени не гудят под ногами. Девятый этаж, седьмой, пятый. На четвёртом когда-то жила семья с ребёнком. У двери до сих пор стоят маленькие резиновые сапоги, ярко-жёлтые под слоем пыли, как музейный экспонат за стеклом. Я прохожу мимо каждый день и каждый день замечаю их заново.
Не по забывчивости.
Просто если перестанешь замечать такие вещи, однажды перестанешь замечать и всё остальное.
На площадке между этажами воздух всегда на пару градусов холоднее, чем в квартире, и пахнет сыростью бетона, которая никуда не девается уже который год. Летом это почти приятно. Осенью, как сейчас, просто напоминание, что зима будет длиннее, чем хотелось бы, и что дров на неё опять придётся искать заново — прошлогодний запас давно кончился.
Внизу, в разбитом вестибюле, четыре выхода вместо одного парадного — строители явно не думали, что через тридцать лет подъезд превратится в перекрёсток путей отхода. Привычка появилась не сразу: первый год я ещё позволял себе роскошь просто идти, куда идётся. К концу второго это прошло само, как проходит всё, что однажды чуть не стоило тебе жизни. Сегодня просто выхожу через тот, что смотрит во двор, а не на улицу, и даже не думаю об остальных трёх — они и так на месте, я бы почувствовал, если бы что-то было не так.
Двор, с той стороны, где утреннее солнце ещё не выжгло иней с проплешин асфальта. Здесь тихо, и это единственная причина, по которой я иду именно этим маршрутом, а не более коротким через Пролетарскую. Тишина почти всегда стоит десяти лишних минут.
Небо сегодня без обычной утренней дымки, редкость для конца осени, когда над Серяками обычно висит смесь тумана и гари от печей, которые топят чем придётся. Видно даже верхушки высоток у Кольца, серые силуэты на сером фоне, будто кто-то забыл дорисовать им цвет. Оттуда, если верить слухам, Система работает иначе. Точнее. Щедрее. Милосерднее к тем, кто наверху таблицы.
Я туда не хожу. Смысла нет проверять слухи, которые всё равно не собираешься использовать.
На бетонном заборе школьного двора кто-то год назад вывел баллончиком старое название района — то, что было до Инициализации, крупными неровными буквами, уже наполовину смытыми дождями. Я его застал живьём буквально месяц, в первую осень, и почти забыл, как оно звучало, пока не увидел заново. Странное чувство — забыть название места, в котором родился, быстрее, чем название района, в котором выжил.
Цель на сегодня простая. Точка у трёх дворов, где Люба меняет заварку на батарейки, а батарейки на что угодно другое. Не сказать что я в восторге от похода — Люба торгуется так, будто каждая сделка последняя в её жизни. Но чай кончился, а без чая утро перестаёт быть утром и превращается в какой-то придаток дня без формы.
По дороге прохожу мимо ещё двух точек, которые давно занёс в блокнот как «условно безопасные»: заброшенная аптека, где иногда ночуют бездомные собаки, и колодец теплотрассы, из которого зимой идёт пар, будто под землёй до сих пор топят старый котёл. Обе точки на своих местах. Обе молчат. Хороший знак — или просто обычное утро, которое ещё не решило, каким быть.
Точка у трёх дворов — сарай, вросший в землю за долгие годы, с проржавевшей крышей и вывеской «ПРОДУКТЫ», которую никто не потрудился снять. Люба сидит внутри на раскладном стуле, кутается сразу в два одеяла и торгуется даже с теми, кто ничего не покупает.
На полке за её спиной весь товар, который у неё когда-либо был одновременно: три банки тушёнки, моток проволоки, детская книжка без обложки и десяток батареек россыпью. Не магазин. Скорее музей возможностей, из которого можно уйти либо с чем-то полезным, либо ни с чем — заранее не угадаешь.
— Чая нет, — говорит она раньше, чем я успеваю поздороваться. — Второй день нет. Спроси у Клима, он вроде достал партию, да не факт, что поделится.
— А Клим где?
— Где обычно. — Люба щурится, оценивая меня цепким взглядом человека, который давно перестал верить в бесплатные разговоры. — Ты сегодня рано. Случилось что?
— Ничего не случилось. Кончился чай.
— У всех кончился. — Она хмыкает и поправляет одеяло. — Говорят, вчера в соседнем квартале опять шумели. Не наши вроде, кто-то новый. Ты поаккуратнее сегодня.
— Шумели — это как?
— А я откуда знаю. — Люба пожимает плечами, но глаза у неё при этом бегают в сторону, будто она знает больше, чем говорит. — Крики, потом тихо. Может, ничего. Может, не поделили территорию, дело обычное. Мне за погоду не платят, я варежки не вяжу для метеослужбы.
— Понятно.
— Ничего тебе не понятно, — беззлобно говорит она. — Но вид сделай, будто понятно, мне спокойнее.
Это она так шутит. За три года я выучил весь набор её присказок, и «варежки для метеослужбы» стоит где-то между «не мой цирк, не мои обезьяны» и молчаливым взглядом, означающим, что разговор окончен. Настаивать бессмысленно. Люба продаёт информацию так же неохотно, как отдаёт товар даром, и в обоих случаях чувствует, когда торг закончен.
Киваю, хотя «поаккуратнее» звучит как совет, которому легко следовать, если ни разу не сталкивался с реальной проблемой. Оставляю Любе половину батареек в счёт будущего чая — жест скорее вежливости, чем расчёта — и иду обратно тем же маршрутом, только длиннее: через пустырь у бывшей школы, где идти дольше, зато меньше глаз.
Пустырь — открытое пространство метров на семьдесят, дальше россыпь гаражей, за ней снова дворы. Обычно пересекаю его по диагонали, ближе к гаражам. Так меньше времени на виду.
Сегодня останавливаюсь у самого края.
На гаражах уже кто-то есть.
Трое. Стоят у крайнего гаража, не прячутся: значит, либо не ждут проблем, либо создают их сами. Панель фонит по каждому фоном, без всякого усилия с моей стороны: 31-й, 27-й, 24-й. Не самая грозная компания по меркам Кольца, но здесь, в Серяках, этого более чем достаточно, чтобы забрать всё, что у тебя есть, включая жизнь, если она покажется им лишней деталью.
Тот, что повыше — 31-й — держит в руке моток верёвки, разматывает и сматывает обратно, от скуки, не по делу. Двое других сидят на снятой с петель гаражной двери, курят одну самокрутку на двоих.
Оружие у всех троих на виду, не спрятано: у высокого тесак на поясе и что-то короткоствольное в самодельной кобуре под мышкой, у сидящих — арматура, обмотанная у рукояти изолентой, и метательный нож у каждого, ещё один в паре сантиметров от голенища сапога. Верёвка, скорее всего, не для связывания дров. С таким набором либо охотятся на зверьё, либо на людей, а зверья крупнее одичавших собак в Серяках давно не осталось.
Дистанция до них — метров тридцать пять, может, чуть больше. Если сейчас развернусь и пойду спокойным шагом, у меня будет секунд восемь-десять форы, прежде чем кто-нибудь из троих решит, что я иду недостаточно спокойно. Не много. Достаточно, если не тупить.
— Говорю тебе, надо было честно поделить на троих, а не как в прошлый раз, — тянет один, обритый почти налысо.
— В прошлый раз ты сам всё продал, не дождавшись, пока мы посчитаем, — лениво отвечает второй, не отрываясь от самокрутки. — Ещё раз вспомнишь про «честно» — устрою тебе честно.
— Клещ, ты как обычно всё переворачиваешь.
— Гвоздь, скажи ему, — не поворачивая головы, откликается второй.
— Оба заткнулись, — говорит тот, что с верёвкой, не оборачиваясь. — Я слушаю.
Бритый бурчит про несправедливость мира и умолкает. Клещ пожимает плечами и щёлкает зажигалкой по новой, будто разговор для него уже закончился минуту назад.
Тишина. Потом снова тихий разговор — что-то про место, куда идти дальше, и про какого-то Батю, которому не нравится, когда опаздывают. Ничего важного. Обычная утренняя перебранка троих людей, которым скучно и нечем заняться, кроме как выяснять, кто кому сколько должен.
Гвоздь. Я слышал про него на рынке. Держит небольшую бригаду, работает по мелочи, но резко, и с теми, кто попадается под руку, не церемонится. Раньше он крутился ближе к Кольцу, не заходил так далеко в Серяки. Либо у него появились здесь дела, либо причины больше не выбирать.
У Клеща, кстати, кое-что странное с классом. Панель показывает уровень, но поле класса пустое, будто его забыли туда вписать. Я такое видел один раз, и то мельком. Файл на будущее — если будущее у меня сегодня случится.
Три на одного, и это ещё до того, как учитывать разницу в уровне. Невыгодная арифметика при любом раскладе.
Самый разумный вариант — тот, которым я обычно и пользуюсь: развернуться, уйти тем же путём, каким пришёл, и забыть, что вообще их видел.
Разворачиваюсь.
Под ногой хрустит стекло.
Звук небольшой, но в пустой утренней тишине разносится дальше, чем хотелось бы.
— Стоять! — гаркает Гвоздь, и все трое разом поворачиваются в мою сторону.
Поздно изображать, что здесь никого не было.
— Э, погоди, — щурится бритый. — Это ж тот самый. Нулевой.
— Да ладно тебе, сказки, — говорит Клещ, но привстаёт с двери.
— Мне нужны не сказки, а он живым и с руками, — отвечает Гвоздь. — За такого хорошо заплатят, если это правда он. Взять.
Секунду они не двигаются, все трое, будто до последнего надеялись, что я сам подойду и представлюсь. Не дождутся.
Считаю варианты. Их немного.
Бежать через открытый пустырь — то же самое, что бежать под фонарём. Три пары глаз, семьдесят метров дистанции и никаких укрытий, кроме гаражей, из которых они только что вышли. Вместо этого — направо, к пролому в заборе школьного двора, который я приметил ещё три месяца назад и ни разу не использовал.
Бегу.
Страх приходит с запозданием — не в момент, когда Гвоздь командует «взять», а секунд через пять, когда лёгкие уже горят, а сердце колотится где-то в горле. Не время бояться красиво. Время просто бежать.
Гвоздь что-то кричит — не разбираю слов, некогда разбирать. Топот сзади: тяжёлый, неровный, бегут все трое, и хотя бы один быстрее, чем хотелось бы.
Пролом — узкая щель между листом ржавого железа и остатками кирпичной кладки. Протискиваюсь боком. Здесь никто крупнее меня не пройдёт быстро.
За спиной резкий свист, будто нечто метательное рассекает воздух, и сухой удар о кирпич там, где я был секунду назад.
— Он что, не цепляется?! — орёт бритый позади, зло и растерянно.
— Бей ещё раз!
Второй бросок снова мимо, хотя я не делаю ничего особенного, просто бегу, не по прямой, петляя между остовами машин на школьном дворе, которые не двигались с места, кажется, с самой Инициализации.
Я не останавливаюсь, чтобы понять, почему промахи повторяются. Понимание подождёт до момента, когда меня не будут пытаться убить.
Третий — тот, что помоложе, без имени, — срезает путь через провал в школьном заборе, который я привычно обхожу, потому что за ним начинается яма, засыпанная строительным мусором наполовину. Он либо не знает про яму, либо знает и всё равно рискует. С грохотом падает в неё по колено, матерится, но тратит на это едва ли три секунды и снова оказывается почти вровень со мной, срезав добрую половину моего преимущества в дистанции.
Прямая дорога к пролому в заборе теперь закрыта. Он выйдет к нему раньше меня. Приходится брать левее, к спортивной площадке, которую я знаю хуже, чем хотелось бы. Заходил сюда раза три за три года, в основном по случайности.
Плохо.
Лёгкие горят, во рту привкус металла, тот самый, что появляется, когда бежишь дольше, чем тело готово терпеть молча. Ноги уже не спрашивают разрешения у головы, просто продолжают переставляться, потому что останавливаться сейчас означает не останавливаться уже никогда.
Дальше — стена спортзала, наполовину обвалившаяся, и я карабкаюсь по ней там, где кирпичи выщерблены настолько, что превратились в подобие лестницы. Наверху, у самого края, кто-то хватает меня за край рюкзака — цепкая рука, рывок назад, и на секунду кажется, что дальше я никуда не денусь.
Лямка рвётся.
Рюкзак остаётся у него в руке. Я уже по другую сторону стены, на присыпанной битым стеклом крыше пристройки. Больно, коленом о шифер, но это не считается, если можно бежать дальше.
С крыши на козырёк соседнего подъезда.
Оттуда вниз, в узкий проход между двумя панельками, где двоим взрослым мужчинам плечом к плечу не протиснуться при всём желании.
Ещё один бросок сзади. Мимо.
Ещё один рывок вперёд — и голоса позади становятся тише, потом глуше, потом их вообще не слышно за углом.
Останавливаюсь только через два двора, за грудой ржавых труб, которые здесь лежат, кажется, с прошлого века. Сердце колотится так, что я слышу его громче недавних криков. Дышать тяжело. Ноги дрожат — не от страха, страх был там, на пустыре, а просто потому что три года на подножном корме не делают из тебя спринтера.
Жду. Слушаю.
Отсюда виден кусок школьного двора — далёкий, безопасно далёкий. Никого. Значит, ушли, или потеряли меня, или решили, что рюкзак с половиной батареек и запасной флягой не стоит того, чтобы гоняться дальше. Вариант с флягой мне нравится больше остальных.
Смеюсь — коротко, на грани икоты, скорее судорога, чем смех. Живой человек так не смеётся, только тот, кто минуту назад думал, что не будет.
Проверяю себя по порядку: колено разбито через штанину, будет синяк размером с ладонь, но кость цела. Ладони ободраны о кирпич. Дыхание постепенно выравнивается, хотя руки всё ещё подрагивают.
Живой. Это главное. Остальное уже детали.
То, что только что произошло, не история про везение. Про везение я бы рассказывал иначе — как чудом успел, как в последний момент. На деле каждый промах, который они списали на кривые руки, был ошибкой в одной-единственной строчке Системы — той, что должна назначать меня целью, но раз за разом сама себя обнуляет на долю секунды. Я нашёл это не случайно. Я три года читал баг-репорты, которые никто, кроме меня, не читает, потому что читать их, в сущности, некому. Я единственный, у кого есть причина искать дыры именно в этом месте.
Это не делает меня сильным. Три поворота назад, если бы вместо арматуры у Клеща в руках оказался лук, а рука не дрогнула бы от неожиданности, — я бы сейчас не сидел здесь и не считал ссадины. Ошибка Системы даёт мне долю секунды невнимания к себе, не броню и не скорость. Всё остальное я по-прежнему делаю ногами, головой и тем, что успел заметить заранее.
Про пустое поле класса у Клеща я так до конца не разобрался. Впишу в блокнот вечером, вместе со всем остальным. Одной странностью в мире, где всё и так через раз работает неправильно, больше или меньше — какая, в сущности, разница.
Чай сегодня раздобыть не вышло. Рюкзак тоже, вместе с половиной батареек и флягой, которая мне, честно говоря, нравилась. Не самый удачный обмен. Несколько минут покоя за месяц мелких неудобств.
Но вот что не даёт покоя больше рюкзака: Гвоздь работал у Кольца. Ближе к Кольцу, не здесь. А теперь здесь — трое, средь бела дня, не таясь, будто имеют полное право. Люба говорила про шум в соседнем квартале и про кого-то нового.
Может, это совпадение.
Я не верю в совпадения так же сильно, как не верю в везение. Но сегодня решать это некому, кроме меня, а решать на бегу с разбитым коленом — плохая идея. Отложу до вечера, до блокнота. Запишу между чаем, которого не будет ещё день, и полем класса, которого не должно быть вообще.
Дома разберусь. Дома всегда есть время подумать — этим Серяки отличаются от того пустыря, на котором я только что чуть не потерял значительно больше, чем флягу.
До квартиры сорок три ещё минут двадцать хода, если идти обычным темпом и не срезать через дворы, которые сегодня почему-то оказались не такими пустыми, как обещали с утра.
Иду обычным темпом.
Срезать больше не тянет.
ГЛАВА 2. СЛУХИ НА РЫНКЕ
Блокнот вечером получил три новые строчки и ни одного ответа на них. Гвоздь — не у Кольца, а в Серяках, средь бела дня. Пустое поле класса у Клеща. И отдельным пунктом, без знака препинания в конце: шум в соседнем квартале, кто-то новый, по словам Любы.
Дописал и долго смотрел на кошачью ручку, которой писал первую строчку в этом блокноте три года назад. Усы у неё давно высохли. Само перо ещё пишет — не знаю, что сотрётся раньше, чернила или мои собственные способности разбирать, что именно я тут накарябал в темноте при свече.
Ночь ничего не сложила.
Утро дало повод сходить и спросить ещё раз. Рюкзак с половиной батареек и флягой я вчера отдал за то, чтобы уйти оттуда на своих ногах, а без заварки утро второй день подряд не похоже на утро.
Иду знакомым маршрутом, не тем длинным, через пустырь у бывшей школы. С пустырём разберусь позже, когда будет что о нём знать, а не наоборот.
Серяки с утра тихие тем особым образом, каким бывают тихими места, где все заняты одним и тем же — экономят дрова, экономят слова, экономят надежду, что сегодня будет как вчера.
Иней уже сошёл с асфальта. Воздух всё равно держит вчерашний холод про запас, будто не доверяет солнцу.
Рынок — громко сказано про три десятка точек вдоль бывшей трамвайной ветки. Зато здесь можно услышать сразу несколько версий одной новости и сравнить, где они расходятся.
Сегодня версий явно меньше, чем обычно. Половина прилавков вообще не открыта, и это не праздник и не выходной — просто хозяева решили, что дома сегодня спокойнее.
Не то чтобы кто-то объявлял тревогу.
Те, кто вышел, разговаривают тише привычного и чаще посматривают в сторону дальнего конца ряда, будто оттуда вот-вот должно что-то прийти.
Люба сегодня не торгуется.
Это первый признак того, что дело серьёзнее шума в соседнем квартале.
— Заварка есть, — говорит она, не дожидаясь вопроса, и кладёт на прилавок мятую пачку так, будто не она полдня выменивала эту пачку у кого-то ещё. — Бери так. Потом посчитаемся.
— Люба, ты мне никогда ничего не отдавала так.
— Значит, время такое. — Она поправляет одеяло на плечах и понижает голос, хотя рядом никого нет, кто мог бы услышать. — Краснов трибут объявил. На Серые пятна. На нас, если по-простому.
— Когда.
— Позавчера ходили, вчера ещё раз, для тех, кто в первый раз не понял. По точкам. Трое, оружие не прячут, объясняют вежливо один раз.
Спрашиваю про долю — привычка считать раньше, чем чувствовать. Люба цифру не называет, только проводит рукой поперёк прилавка, отсекая едва ли не треть.
— Сколько точно — никто не говорит. Зависит от точки, от товара, от настроения того, кто в этот раз придёт забирать. Хуже другое: сказали, теперь это каждую пятидневку. Не разово откупились — и живи. Насовсем.