Мое первое преступление

— Можно, — сказал господин Дуэ д’Арк, — усердно и разумно исполнять обязанности секретаря комиссариата и при этом не обладать всеми качествами, необходимыми для исполнения обязанностей комиссара полиции, которые делают человека ближайшим помощником императорского прокурора и следственного судьи.

— Я разделяю ваше мнение, господин судья; превосходный секретарь может оказаться посредственным комиссаром полиции. Секретарь лишь содействует ведению судебных и административных дел; имея немного такта и известную долю ума, он может даже в отсутствие своего начальника до некоторой степени удовлетворить посетителей; для этого ему не нужны ни рассудительность, ни тонкость, ни проницательность, ни решительность, без которых комиссар полиции не сумеет достойно исполнить свои обязанности в трудных обстоятельствах. Эти качества, полагаю, можно развить практикой; но, на мой взгляд, приобрести их нельзя: они врождённые и инстинктивные. Как бы умён ни был человек, если у него нет призвания, если он не наделён чутьём и полицейским инстинктом, любовью ко всему неизвестному, которую подогревает преданность профессии, в полицейском деле он останется лишь посредственностью.

В первый год исполнения своих обязанностей парижский комиссар полиции должен показать, на что он способен, и доказать, что обладает умом, настойчивостью в сочетании с осмотрительностью, словом, всеми качествами, необходимыми для успешного завершения порученных ему дел.

— От всего сердца желаю, — отвечал господин Дуэ д’Арк, — чтобы дело, которое привело вас сюда, дало вам возможность показать, что вы обладаете качествами, о которых говорите; но согласитесь со мной, что при всём вашем усердии, если случай хоть немного нам не поможет, мы окажемся вынуждены сдать дело в архив.

— Что ж, господин судья, будем надеяться, что случай при нашем деятельном содействии окажется благоприятным.

— Подведём итог, — заключил господин Дуэ д’Арк. — Нам так же неизвестна дата исчезновения человека, останки которого находят повсюду, как и его личность, пол, возраст; не знаем мы и места, где он был расчленён. Прежде всего нам предстоит восстановить это человеческое тело, оживить его, заставить говорить.

Имеем ли мы дело с местью, непредумышленным убийством или вполне определённым предумышленным убийством?.. Не связано ли дело с нравами? Приближается карнавал; наступает пора маскарадных балов, и вполне возможно, что штанина, которой была обёрнута одна из частей тела, извлечённых вами из колодца, могла одинаково принадлежать одежде как женщины, так и мужчины. Следовательно, это не улика.

— Я тоже не считаю её таковой; но в известный момент она может оказаться полезной.

Господин Дуэ д’Арк покачал головой.

— Всё в этом деле покрыто тайной; нам остаётся лишь строить предположения... Итак, вы по-прежнему просите возложить на вас труд пролить свет среди этого мрака?

— Это моё самое горячее желание, господин судья, ибо я не теряю надежды в скором времени добиться результата. Но что-то подсказывает мне, что дело, полное загадок и тайн, не дойдёт до суда присяжных.

— Значит, вам что-нибудь известно?

— Ничего, господин судья.

— Тогда я перестаю вас понимать.

— Мне кажется, что какое-нибудь непредвиденное событие ускорит развязку.

— Значит, вы ясновидящий? — прибавил господин Дуэ д’Арк с оттенком недоверчивой иронии.

— Нисколько, господин судья; я не ясновидящий и не верю в сверхъестественное. Я говорю так по интуиции.

Доверьтесь мне: дело, которым мы занимаемся, серьёзно, и я надеюсь, что следующий месяц не пройдёт, прежде чем мы получим разгадку.

— Я дам вам судебное поручение, — сказал господин Дуэ д’Арк, доставая из шкафа красного дерева, стоявшего возле его стола, печатный бланк и протягивая его секретарю суда.

Он продиктовал:

«СУДЕБНОЕ ПОРУЧЕНИЕ.

«Мы, Дуэ д’Арк, следственный судья суда первой инстанции департамента Сены;

«Рассмотрев производство, начатое против неизвестного лица;

«Принимая во внимание, что две человеческие ноги были извлечены из колодца дома на улице Пренсес;

«Что они доставлены в Морг для исследования доктором Тардьё, особо назначенным нами для этой цели;

«Что, по-видимому, они происходят из того же источника, что и другие человеческие останки, недавно выловленные в Сене и канале Сен-Мартен;

«Что необходимо произвести деятельные розыски,

«Поручаем господину комиссару полиции Масе продолжить начатое им расследование; производить все полезные поиски и констатации, направленные на установление личности жертвы и обнаружение убийцы или убийц; опрашивать всех свидетелей; производить все необходимые обыски; изымать и опечатывать все предметы, одежду, бумаги, письма, карточки и записки, подлежащие исследованию, и, наконец, непосредственно передавать нам составленные протоколы и опечатанные вещественные доказательства.

«Составлено в Париже 27 января 1869 года».

Секретарь суда протянул судебное поручение господину Дуэ д’Арку, который, внимательно прочитав его, подписал и передал мне, пожав руку.

— Желаю успеха, господин комиссар! — сказал он, когда я с ним прощался.

Я горячо поблагодарил его, сказав, что намерен с мужеством приняться за дело.

Выйдя из Дворца правосудия, я направился в Морг.

Дежурил старший служитель Морга; я застал его за приведением в порядок двух ног, которые распорядился туда доставить.

Увидев меня, он сказал, не прекращая работы:

— Господин комиссар, я поспорил на литр вина со своим новым приятелем — этим задавакой, который хочет мне преподать урок (поучить меня), — что эти две «дудки» (ноги), выловленные вами из «водички» (воды) колодца, никогда не носили на себе женщины, — уж я-то разбираюсь в дамских «подпорках» (ногах); совсем не те. Думаю, ваши два квартальных врача побоялись рассмотреть свой товар слишком близко; я же не боюсь поднести к нему нос и, снимая обёртки, сразу увидел, что это не «ходули девки» (женские ноги). Вот увидите, что завтра доктор Тардьё, крепкий знаток своего дела, подтвердит мои слова. Я только что подготовил для него «консервы» (куски человеческой плоти), кость из стока на улице Жакоб и бедро у моста Сен-Пер (кость, найденную в стоке улицы Жакоб, и бедро, выловленное из Сены у моста Сен-Пер).

Господин Тардьё во всём этом разберётся и уж он-то скажет вам, что к чему.

Вы, верно, заметили кусок «портков» (брюк), в которых «разгуливала» (находилась) одна из ваших «лапы́н» (ног)?.. Так вот, его выкроили из штанов низенького старика, это я вам говорю, и вы сами убедитесь. — А что касается этих двух «дудок», хотя на них и нет волос, я настаиваю, что они не принадлежали женщине.

Я прервал эту цветистую и чересчур простонародную болтовню вопросом, когда мне можно будет опечатать вещественные доказательства.

— Завтра, — отвечал служитель Морга, — вещи высохнут и будут продезинфицированы.

Покинув Морг, я отправился в Префектуру полиции.

Сначала я посетил господина Меттеталя. По распоряжению префекта полиции начальник первого отделения предоставил мне дела о лицах, пропавших за последние шесть месяцев и носивших фамилии на букву B.

Всего их оказалось сто двадцать два: тридцать восемь касались мужчин, а остальные восемьдесят четыре — женщин.

За свою служебную жизнь я заметил, что женщина, создание более тонкое и лёгкое, исчезает проще, чем мужчина.

Я произвёл первоначальную сортировку и немедленно вернул сто восемь дел, которые снова уложили в зелёные картонные папки: цвет надежды, несомненно, потому, что всякая надежда на розыски утрачивается, когда дело погребено в одной из них.

Остальные четырнадцать дел я взял с собой; все они касались лиц женского пола, живших в одном из трёх округов — пятом, шестом или седьмом.

За каждый из этих документов я выдал расписку, которая заняла в зелёном гробу место отсутствующего дела.

Из первого отделения я отправился к моему прежнему начальнику, господину Нюссу, руководителю муниципальной полиции, чтобы попросить двух сыскных агентов, без которых я не мог обойтись.

Чтобы попасть из одной части управления в другую, мне пришлось пройти через отвратительные временные постройки (ныне исчезнувшие, хотя размещение служб сделалось ещё более временным, чем когда-либо), в которых тогда помещалась Префектура полиции. Мне пришлось пробираться по лабиринту тёмных коридоров, тянувшихся вдоль набережной Орфевр и улицы Арле, где с 1853 года размещались, притом чрезвычайно плохо, все действующие службы муниципальной полиции.

Строительство новой Префектуры полиции было решено уже давно; предполагалось вот-вот приступить к работам и вести их с величайшей энергией; однако составленные, рассмотренные, пересмотренные, исправленные, эти знаменитые планы, столько раз изученные, переделанные и наконец окончательно утверждённые — в самом буквальном смысле этого слова, — также отправились в пресловутые зелёные папки вслед за другими проектами, а пожары мая 1871 года уничтожили архивы вместе с обветшавшими зданиями, в которых они находились.

Прошло пятнадцать лет... а временное положение продолжается. Разместившись частью в казарме Сите, частью в разных зданиях Дворца правосудия, Префектура полиции всё ещё ждёт счастливого часа, когда наконец получит достойное помещение, здание, на которое дают ей право важность её обязанностей и многочисленные услуги, ежедневно оказываемые парижскому населению. Увы! Боюсь, ждать ей придётся ещё долго.

С 1871 года в Нантере за миллионы построили обширный, прекрасно оборудованный дворец, чтобы содержать в нём заключённых; но до сих пор почти не заботятся о том, чтобы достойно разместить большое управление, избавляющее Париж от мошенников, сутенёров, воров и убийц.

Слишком много заботы о благополучии и гигиене преступников, слишком мало или вовсе никакой — о рабах долга и защитниках общества.

Господин Нюсс принял меня, и я попросил у него двух агентов сыскной полиции, объяснив, для чего собираюсь их использовать.

— Раз речь идёт о розыске пропавших лиц, — отвечал мой бывший начальник, — я предоставлю вам инспекторов из одной из розыскных бригад; вы ведь знаете, что именно на них возложены расследования такого рода.

— Именно по этой причине, — ответил я, — мне хотелось бы получить двух агентов сыскной полиции. У меня нет предвзятого мнения или личного предубеждения против инспекторов ваших розыскных бригад... назовём вещи своими именами — политических; но эти люди, привыкшие разыскивать и замечать лишь убеждения граждан, не всегда обладают необходимым опытом и терпением, чтобы шаг за шагом вести уголовное расследование, нередко весьма продолжительное и всегда мало прибыльное. Эти политические служащие стараются работать как можно меньше, зато представлять вам внушительные счета расходов, чтобы вы думали, будто они сделали очень много; кроме того, они склонны во всём видеть и искать политическую сторону, даже там, где политика совершенно ни при чём.

— Однако, — холодно заметил мой прежний начальник, вопреки своему обыкновению при разговорах со мной, — вы не можете отрицать, что агенты розыскных бригад, уже занимавшиеся пропавшими лицами, дела которых я вижу у вас в руках, более других способны продолжить расследования с целью найти людей, которых вы хотите разыскать, или выяснить их судьбу. Благодаря первоначальным розыскам им уже известны семьи и связи людей, которых вы желаете найти; появление новых лиц лишь повредило бы благоприятному результату, на который вы рассчитываете. Всё-таки возьмите двух инспекторов, которых я вам предлагаю и которые явятся в ваш комиссариат завтра утром в девять часов, а если вы останетесь ими недовольны, тогда и решим, что делать.

— Мы потеряем время. Вот увидите...

— Ну полно, — добавил господин Нюсс, дружески хлопнув меня по плечу, — я вижу, что с тех пор, как вас назначили комиссаром полиции, вы питаете предубеждение против моих розыскных бригад. Почему?

— Ах, потому что в качестве комиссара полиции я иногда вижу за работой ваших политических агентов; откровенно говоря, начальник, они не заслуживают похвалы.

— Что ж, вы ещё увидите их за работой, тех двоих, которых я пришлю к вам завтра, и я убеждён, что впоследствии вы придёте поблагодарить меня за их добрую помощь.

— Я желаю этого, но не надеюсь; однако вы так хотите, и мне остаётся подчиниться.

Я ушёл сильно раздосадованный. В прибытии этих инспекторов я видел не облегчение своей трудной задачи, а ещё одно осложнение, с которым придётся бороться.

К несчастью, мои предчувствия оправдались.

В ту эпоху — в 1869 году — существовало, как существует и теперь, в 1885 году, сильное соперничество, ожесточённая конкуренция между всеми действующими службами муниципальной полиции, поставленными под руководство одного начальника, неизменно отдающего предпочтение политической стороне дела.

При Империи, как и при Республике, начальники муниципальной полиции прикрывали неприглядный характер своих политических бригад, прибавляя к обязанностям каждой из них дело, по праву принадлежащее сыскной полиции. В частности, им поручали так называемые розыски в интересах семьи.

Таким образом, самое святое и достойное уважения оказывается отданным политическим агентам. Официально уполномоченные разыскивать исчезнувших людей, они входят в семьи, всё осматривают, расспрашивают, допрашивают и взрослых, и детей. В доме, в дверь которого постучалось несчастье, люди становятся доверчивыми и откровенными; человеку, пришедшему от имени префекта полиции и дарующему надежду вновь найти исчезнувшего члена семьи, любимого ребёнка, ушедшую девушку, отвечают как на исповеди, не подозревая, что цель этого человека — узнать политическую окраску и убеждения тех, с кем он имеет дело. Такова инструкция, таков приказ, и со временем это превращается у него в склонность, которой он уже не может противиться.

Нужно же чем-то оправдать расходование секретных фондов...

Сыскная полиция известна; её агентов любит и уважает публика, которая ценит её характер и знает, что политика — эта таинственная и адская стряпня — ей чужда. Её особая задача — разыскивать преступников, а за каждым исчезновением человека может скрываться преступление.

Опыт показал, что две трети пропавших без вести лиц были либо виновниками преступлений, либо их жертвами.

В моём исследовании о службе сыскной полиции я приводил следующий случай:

«2 мая 1876 года мадемуазель Блонден, любовница стража порядка Прево, по настоянию своей семьи была объявлена в розыск, и дело передали третьей политической бригаде.

«Восемь дней спустя дело было отправлено в архив с рапортом об отрицательном результате розысков.

«Между тем Прево убил и расчленил мадемуазель Блонден; затем, чтобы спрятать голову, он позаботился закопать её в насыпи укреплений возле ворот Ла-Шапель, в месте, порученном его наблюдению.

«Это первое преступление было раскрыто лишь три года спустя, после нового покушения, совершённого 10 сентября 1877 года тем же стражем порядка в отношении ювелира Ленобля».

Дело наделало немало шума. Было признано необходимым внести изменения в организацию специальных служб. За это принялись со всей серьёзностью; затем об этом вопросе воцарилось молчание, и о нём больше не говорили.

Недавно совершённое, всё ещё загадочное преступление только что вновь обнаружилось; оно снова приведёт всё в движение.

Расследование предписано, и, как в первый раз, его итогом станет обычная отправка дела в архив.

Предстоит установить, когда и при каких обстоятельствах исчезла мадемуазель Менетре (Элоди), владелица недвижимости в Вильмомбле (департамент Сена).

19 августа 1885 года в её саду были найдены полуобгоревшие человеческие кости; её служанка Мерсье (Эфрази), прежде торговавшая обувью, арестованная в тот же день, теперь содержится в тюрьме Сен-Лазар по обвинению в предумышленном убийстве своей бывшей хозяйки.

В августе 1883 года племянница мадемуазель Менетре попросила господина префекта полиции разыскать её тётку. Её письмо было обоснованным.

Продолжая печальные ошибки прошлого, одну из специальных бригад муниципальной полиции назначили исполнить это поручение, и в её рапорте было указано, что Менетре (Элоди) жива и находится на содержании в доме для престарелых в Великом герцогстве Люксембургском.

Агент, производивший расследование, был уверен в сведениях, которые сообщал начальству: он получил их от обвиняемой; а обвиняемая была весьма заинтересована в том, чтобы ради собственного будущего спокойствия направить представителя префекта по этому ложному, заграничному следу.

После ухода агента бывшая торговка обувью, должно быть, с удовольствием поливала растения, составлявшие цветочную клумбу, под которой была зарыта бо́льшая часть костей мадемуазель Менетре (Элоди).

Теперь понятно, почему господин префект полиции никогда не мог представить муниципальному совету сведения о преступлениях и преступниках, раскрытых его чересчур многочисленными розыскными бригадами.

Настанет день, когда в интересах общественной безопасности придётся вернуть сыскной полиции то, что принадлежит ей по праву, и поставить её в непосредственное подчинение магистрата, руководящего полицейским ведомством.

ГЛАВА V

Три пропавших человека: молодая девушка, замужняя женщина, вдова.

Вернувшись из префектуры, я занялся различными подробностями текущей службы, и день прошёл, а мне так и не удалось ознакомиться с делами, извлечёнными из архивов первого отделения.

Вечером я взял их к себе домой и провёл вечер, просматривая и изучая их.

Ночью, когда вокруг всё спокойно и ничто не отвлекает от дела, которым занят, работается легко, а мысли становятся яснее и точнее.

Из изучения этих дел следовало, что из четырнадцати человек одиннадцать покинули Париж, укрывшись кто в провинции, кто за границей.

Оставались трое, следов которых найти не удалось: молодая девушка, замужняя женщина и вдова, проживавшие в кварталах Монне и Одеон.

Замужней женщине, урождённой Бадин Коллетте, супруге некоего Бекруа, работнице по изготовлению зонтов, было двадцать четыре года. 23 декабря 1868 года она покинула супружеское жилище, чтобы последовать за своим любовником, приятелем и портным своего мужа, по имени Майё, последним известным адресом которого была улица Пренсес.

Её муж, Бекруа, был разносным торговцем и жил на улице Гизард; он торговал главным образом сырами, которые с большим искусством располагал ярусами на небольшой ручной тележке. Разнообразие и хорошее качество его съестных припасов принесли ему прозвище Ходячий сыр. Его хорошо знали в окрестностях рынка Сен-Жермен, и зарабатывал он не менее десяти франков в день.

Его жалоба префекту полиции по поводу жены была довольно своеобразна. В причудливом слоге он просто требовал возвращения неверной под супружеский кров и твёрдо обещал впредь не заказывать одежду у своего бывшего приятеля Майё. Орфография письма вполне соответствовала его слогу.

Несмотря на настойчивые просьбы и обязательства Бекруа, его жена оставалась ненайденной.

Одну из двух других пропавших звали Куран Бальбина, вдова Бернье; ей было двадцать семь лет, она занималась шитьём и в течение пяти лет занимала на улице Сен-Сюльпис небольшую, довольно изящно обставленную квартирку.

В воскресенье, 20 декабря, утром она вышла нарядно одетой и, оставляя ключ консьержке, сказала ей: «Я уезжаю на два дня; не забудьте давать воды Фифи, моей маленькой канарейке...» Больше её не видели... а Фифи умер от жажды.

Спустя несколько дней после её отъезда родственники, извещённые консьержкой, потребовали её розыска; но все предпринятые попытки её отыскать остались тщетными (канцелярский слог).

Это было странно. За несколько дней до 20 декабря она получила от господина Пулена, нотариуса в Рёйи-ле-Реаль (департамент Алье), десять тысяч франков, доставшихся ей по наследству от старой тётки. Она ожидала этих денег, чтобы вступить во второй брак со своим двоюродным братом.

Детей у неё не было.

Её исчезновение очень заинтриговало её родных, соседей и всех, кто знал её жизнь и размеренные привычки.

Другая исчезнувшая и также не найденная молодая девушка звалась Аньес Бевю. Она была родом из Нантера, ей было семнадцать лет, и она служила ученицей у известной модистки на улице дю Бак, которая сохранила некоторые обычаи прежних времён, в частности обычай пользоваться услугами мальчика-посыльного.

Всем знаком такой посыльный, если не по собственным наблюдениям, то хотя бы понаслышке.

Разнося заказы клиенткам своей хозяйки, Аньес Бевю всегда ходила в сопровождении своего посыльного, помогавшего ей нести шляпные коробки: она так к нему привыкла, что уже не могла выходить без него позади себя.

А он-то!.. Он уже не мог обходиться без своей Аньес!

Своим умом шаловливой и озорной девушки Аньес Бевю однажды рассудила, что постоянно позволять кому-то идти за собой со временем становится скучно, и решила в свою очередь последовать за ним. В одно прекрасное утро — первого января — модистка и посыльный исчезли.

Мать Аньес, прежде торговавшая дамскими нарядами, а в то время находившаяся на содержании у хормейстера Оперы и проживавшая на набережной Гран-Огюстен, узнав о похищении дочери, закричала, словно перепуганная цесарка. Весь день она изливала свои жалобы перед соседями.

— Этот негодяй... этот мерзавец Кастор — так звали посыльного — он получил мою дочь в новогодний подарок... ангела чистоты и невинности! — Но какие чары он пустил в ход, чтобы её соблазнить, со своей физиономией, словно обтёсанной ударами кирки? Ведь у него не человеческое лицо; его морда — нечто среднее между лицом жокея и мордой обезьяны.

Каждый день и перед всеми она повторяла одни и те же жалобные причитания.

Прочитав все бумаги в деле Аньес Бевю, я почти убедился, что Кастор Элуа, уведя девушку, едва ли помышлял о том, чтобы предаваться хирургическим опытам.

Однако ради очистки совести следовало узнать, что сталось с влюблённой парой.

На следующее утро, в девять часов, согласно распоряжениям начальника муниципальной полиции, ко мне в комиссариат явились два инспектора одной из специальных бригад. Это были те самые люди, которые уже занимались поисками трёх лиц, подлежавших розыску.

— Поскольку вам было поручено провести первые розыскные действия в отношении этих трёх женщин, вам известны все обстоятельства дела, равно как и лица, у которых можно с пользой навести справки. Повидайтесь со всеми этими людьми ещё раз, не пренебрегайте ни одной подробностью и, главное, оставьте в стороне все сведения политического характера.

Ознакомьтесь со всеми этими бумагами: в них речь идёт о ногах, извлечённых из колодца. Я особенно советую вам запомнить подробности относительно обёрточных полотнищ и портных, которые ими пользуются. Постарайтесь сделать всё как можно лучше и как можно скорее.

Я дополнил эти наставления рассказом обо всём, что было сказано, сделано и установлено; затем отпустил инспекторов, заметив им, что самым серьёзным следует считать дело о госпоже Бекруа.

На следующее утро они представили мне довольно пространный рапорт.

Согласно их расследованию, вдова Бернье стала любовницей брата своего хозяина, владельца недвижимости в Сен-Клу, который увёз её в увеселительную поездку в Ниццу. Оттуда она написала своему двоюродному брату, будущему мужу, вольнодумцу. После брака — свободный союз: несомненно, для того, чтобы изучить и сравнить преимущества и неудобства этих двух положений.

Что касается Аньес Бевю, то она вернулась к матери.

После двухнедельного пребывания в меблированных комнатах в Нантере посыльный Кастор удрал, оставив девушку у виноторговца, сдававшего комнаты, в залог за стоимость еды и жилья.

Осознав свою опрометчивость, Аньес назвала адрес матери. Содержатель постоялого двора явился к той, чтобы предложить вернуть ей дочь за уплату ста восьмидесяти двух франков.

Мать Бевю сначала, по своему обыкновению, подняла страшный крик, а затем упала в обморок после нервного припадка. Но поскольку хозяин грозил добиться ареста девушки за мошенничество, она, не переставая ворчать, согласилась заплатить и отправилась с трактирщиком за своим чадом.

— А что, если она убежала в ваше отсутствие? — спрашивала она хозяина по дороге.

— Этого можно не опасаться! Поскольку ваша голубка была моим единственным залогом, я запер её в своём подвале, вот ключ от него. Будьте спокойны, дверь крепкая и стены тоже. Возможно, ваша дочь впервые в жизни находится в безопасности.

— Какое несчастье для меня, сударь! — всё ещё причитала бывшая торговка нарядами. — Моя дочь, ангел... ведь она родилась в Нантере, краю добродетели!

— И в самом деле, теперь ей едва ли удастся претендовать на звание розьеры.

Мать Бевю вновь обрела своего падшего ангела, дав себе слово впредь не помещать её в дома, где имеются мальчики-посыльные.