Мое первое преступление

Блестит какой-то предмет, природу которого мы не можем различить.

Возможно, это лишь обман зрения, вызванный освещением.

Чтобы удостовериться в этом, фонарь поднимают, а под ним, на расстоянии пятидесяти сантиметров, Лампон привязывает наполненную бутылку, предназначенную служить зондом.

Фонарь и бутылку опускают в колодец. Бутылка останавливается вертикально на подвижном предмете серебристого оттенка; тот постепенно погружается под воду. Наклонившись набок, он затем выскальзывает из-под бутылки и тотчас вновь всплывает на поверхность.

Следовательно, никакого обмана зрения нет, и предмет, похожий на свёрток, существует в действительности.

Тогда мы принимаем меры, чтобы извлечь его из воды, не повредив. Отложив в сторону четырёхлапый багор, который в просторечии называют «пауком» и которым пользовался Лампон, мы производим несколько опытов с ведром, служащим для черпания воды; этот сосуд слишком узок, а его ручка мешает подвести его под нужный предмет.

Приходится искать другой способ. Лампон приносит широкий таз с двумя ручками, в котором варят варенье. Мы привязываем его за одну ручку к концу колодезной верёвки.

Мы опускаем этот таз сверху до уровня отверстия, проделанного в погребе Лампона, и поручаем нашему секретарю Леруа удерживать верёвку; затем, вновь спустившись в погреб торговца бульоном, просовываем руку через отверстие и подтягиваем медный сосуд за свободную ручку, к которой прикреплена прочная бечёвка.

Наш секретарь позволяет верёвке медленно разматываться на блоке; со своей стороны, мы пропускаем бечёвку между пальцами.

Таз достигает поверхности воды, наполняется ею, погружается, вытесняя воду, и проходит ниже свёртка, преграждавшего ему путь. Он останавливается на дне колодца, между тем как предмет, которым мы хотим завладеть, снова занимает своё место на поверхности воды. Поскольку фонарь не даёт достаточно света, чтобы уверенно направлять наши действия, мы зажигаем несколько свечей и подвешиваем их на разной высоте вдоль стенок.

Согласуя свои движения с движениями Леруа, мы постепенно поднимаем таз, и свёрток, подхваченный снизу посередине, сам собой укладывается на дно упомянутого таза.

Таким образом, нам удаётся захватить его, не причинив ни малейшего повреждения.

Подъём продолжается до высоты отверстия. Мы привязываем к гвоздю удерживаемую нами бечёвку, чтобы сосуд оставался в пределах досягаемости рук; затем извлекаем его содержимое и кладём на приготовленную для этого доску.

Наконец, мы приступаем к исследованию свёртка, имеющего пятьдесят сантиметров в длину и двадцать пять в ширину.

Тонкая новая верёвка обвивает его, словно колбасу. Два конца этой перевязи соединены узлом, называемым «розеткой».

Мы разматываем верёвку.

На обёртке, состоящей из куска чёрного перкаля, нет ни одного разрыва; по обоим концам упомянутого свёртка она скреплена простыми узлами, оставляющими свисающие концы ткани, похожие на заячьи уши; середина свёртка зашита чёрной ниткой. Развязав узлы и вынув нитку, мы снимаем этот перкаль, который в развёрнутом виде имеет площадь один квадратный метр. На двух его сторонах имеются подрубленные края.

Под первой обёрткой обнаруживается другая, состоящая из штанины брюк из рубчатого сукна железно-серого цвета. Часть этой штанины, находившаяся ближе к поясу, отрезана, очевидно, с целью уничтожить пуговицы с выбитым на них именем изготовителя либо с клеймом портного или магазина готового платья.

Эти брюки, по-видимому, были сшиты для человека небольшого роста.

Во второй обёртке мы находим человеческую ногу, подобную той, которую выловил Лампон. Икра развита слабо, но с первого взгляда невозможно определить, принадлежит ли этот останок мужчине или женщине.

Нога, однако, одета в чулок, длина которого показывает, что он мог прикрепляться подвязкой выше колена, у нижнего конца бедра. Этот хлопчатобумажный чулок табачно-коричневого цвета укорочен на несколько сантиметров в верхней части, несомненно, чтобы уничтожить какую-то метку.

Небольшая разница в оттенке ткани позволяет нам заметить, что к нижней части чулка пришита верхняя часть шерстяного носка.

На обрезке этого носка имеется полустёртая метка, всё же достаточно различимая, чтобы её можно было восстановить; она состоит из буквы B между двумя крестами.

+ · B · +

Для закрытия свёртка не употреблено ни одной булавки. Все соединения скреплены стежками.

Мы немедленно посылаем за двумя врачами для осмотра этих человеческих останков; а в ожидании их прибытия принимаем меры, чтобы проверить, не осталось ли ещё чего-нибудь подозрительного на дне колодца.

Для этого через городового Ренге мы передаём командиру пожарной казармы, расположенной на улице Вьё-Коломбье, следующее требование:

«Мы, комиссар полиции квартала Одеон,

«Принимая во внимание, что из колодца дома на улице Пренсес только что извлечены две человеческие ноги;

«Что эти останки нисколько не похожи на анатомические препараты, происходящие из анатомического и хирургического театра или одной из парижских больниц;

«Что имеются основания предполагать преступление;

«Просим, а при необходимости требуем от господина командира пожарных предоставить в наше распоряжение достаточное число людей и необходимое оборудование для исследования и осушения упомянутого колодца.

«Постановляем, чтобы нам были переданы все вещи, бумаги и предметы, которые могут быть там найдены.

«Составлено в Париже 26 января 1869 года.

«Комиссар полиции,

«Г. Масе».

Городовой Шампи, присоединившийся к своему товарищу Ренге, сообщает о прибытии двух врачей, уже давно состоящих при комиссариате.

Мы велим перенести из погреба в маленький двор две ноги, извлечённые из колодца, положить их на бочку и предлагаем врачам осмотреть их. Оба согласны в том, что ноги отрезаны ровно, выше колена, мясницким ножом и опытной рукой; однако состояние разложения не позволяет им с первого раза высказаться ни о продолжительности пребывания ног в воде, ни о поле человека.

Мы настаиваем, чтобы эти два вопроса были выяснены, так как они необходимы для начала расследования.

Врачи вновь, с величайшей тщательностью, осматривают эти конечности, после чего единогласно заключают:

Что срок пребывания в колодце можно определить приблизительно в один месяц;

Что обе ноги, по-видимому, принадлежат лицу женского пола.

Принеся перед нами присягу согласно предписаниям закона, они составляют соответствующее судебно-медицинское заключение.

Поэтому мы отправляем эти человеческие останки в Морг со следующим предписанием о приёме:

«Мы, нижеподписавшийся комиссар полиции,

«Требуем от служащего канцелярии Морга принять и хранить, в настолько хорошем состоянии, насколько позволяют имеющиеся в его распоряжении средства:

«Две человеческие ноги, одетые в женские чулки, извлечённые сегодня, между тремя и пятью часами вечера, из колодца дома на улице Пренсес.

«Просим его также принять, высушить и продезинфицировать бечёвки, обёртки и ткани, покрывавшие эти останки, равно как и чулок с меткой + · B · +. Впоследствии всё это будет опечатано и снабжено ярлыками с указанием содержимого для предоставления в распоряжение правосудия.

«Составлено в Париже 26 января 1869 года.

«Комиссар полиции,

«Г. Масе».

Младший лейтенант Зетлю из пожарного корпуса является в наше распоряжение с отрядом, состоящим из сержанта, капрала и семи пожарных. Они приступают к работе.

Капрал Тема спускается в колодец в обычном для этого снаряжении и после нескольких минут осмотра велит поднять себя, так ничего и не обнаружив.

Пожарные по очереди обследуют колодец, но их поиски также остаются безуспешными.

Все они считают, что воды в нём не меньше двух метров, а тщательный осмотр станет возможным только после того, как колодец будет осушен.

Тогда приводят в действие их всасывающий насос и работают им с величайшей энергией; однако после трёх часов труда выясняется, что этот насос не способен достичь намеченной цели.

Лейтенант Зетлю уходит со своими людьми, оставив лишь одного пожарного.

Мы немедленно обращаемся письмом к господину директору Генеральной компании ассенизационных работ Рише с просьбой предоставить в наше распоряжение бригаду своих работников и направляем краткий отчёт об изложенных обстоятельствах господину императорскому прокурору и господину префекту полиции.

В одиннадцать часов вечера прибывает бригада, затребованная у компании Рише. Насос приводят в действие.

К полуночи колодец осушен.

Оставшийся на месте пожарный спускается внутрь, осматривает, ищет, ворошит ил, после чего велит поднять себя и заявляет, что ничего не нашёл.

Мы приказываем городовым Ренге и Шампи остаться для наблюдения в доме и отмечать, чтобы впоследствии доложить нам, все происшествия, какие могут случиться в оставшуюся часть ночи.

Мы удаляемся, предварительно завершив настоящий протокол, к которому прилагаем судебно-медицинское заключение, с тем чтобы всё это было срочно передано господину императорскому прокурору по его частному адресу.

Комиссар полиции,

Г. Масе.

ГЛАВА IV

Правосудие и полиция.

Прежде служивший офицером охраны общественного порядка в X округе, я только что был назначен комиссаром полиции и прикомандирован к кварталу Одеон.

Впервые мне предстояло действовать в качестве должностного лица судебной полиции по делу столь серьёзного характера.

Пользуясь простонародным выражением, можно сказать: дело начиналось скверно, и я предвидел тяжёлую и трудную задачу, которую мне предстояло выполнить, чтобы объяснить присутствие двух человеческих ног в колодце на улице Пренсес. Мне было бы нетрудно отказаться от чести вести это следствие и предоставить прокуратуре поручить его одному из моих коллег, состоявших при судебных поручениях, более старшему и опытному, чем я. Тайное предчувствие подсказывало мне, что я добьюсь хорошего результата; я твёрдо решил получить согласие судебной власти, чтобы самому продолжить только что начатые расследования.

Покинув в час ночи дом на улице Пренсес, где я оставил для постоянного наблюдения городовых Ренге и Шампи, я направился в свой комиссариат. По одной из странных административных нелепостей его канцелярии помещались за пределами моего квартала: они находились на улице д’Ассас, № 33, в квартале Нотр-Дам-де-Шан, так что мои служащие и я сами оказывались под надзором одного из моих коллег.

Такое положение было весьма неудобно для дел, которыми мне приходилось заниматься, и особенно для жителей, вынужденных проделывать значительный путь, что наносило ущерб их интересам.

В хорошее время года они могли сократить дорогу, проходя через Люксембургский сад; но зимой им приходилось делать длинный и неприятный крюк. С тех пор это неправильное положение было исправлено.

Мой кабинет, примыкавший к находившимся в моём ведении канцеляриям, помещался на первом этаже, на уровне земли: свет проникал в него через двустворчатую застеклённую дверь, выходившую в маленький садик, который непосредственно сообщался с улицей Бонапарта напротив ограды Люксембургского сада.

Таким образом, у меня было два входа: один, главный, доступный посетителям, со стороны улицы д’Ассас, и другой, личный, со стороны улицы Бонапарта.

Поскольку по моём возвращении с улицы Пренсес канцелярии полицейского комиссариата были закрыты, я проник в свой кабинет через отдельный вход.

Господин Леруа сопровождал меня.

Прежде чем отправить мой протокол императорскому прокурору, я наспех составил новый особый рапорт, который должен был быть приложен к делу, одновременно вслух диктуя своему секретарю копию для передачи префекту полиции. В нём я изложил свои первые впечатления и личные размышления — всё предположения, которым не место в протоколе.

Ведь протокол, судебный документ по преимуществу, должен содержать только точные факты, которые были увидены, установлены и не допускают никакого сомнения.

Вот, по существу, содержание этого рапорта:

Человеческие ноги, извлечённые из колодца на улице Пренсес, не являются анатомическими препаратами; по-видимому, они принадлежали лицу женского пола, и каждая была завёрнута в кусок чёрного перкаля площадью в один квадратный метр, концы которого завязаны узлами, оставляющими свисающие края ткани, подобные кроличьим ушам или концам больших товарных тюков.

Такой способ заворачивать и завязывать свёртки двумя узлами, сверху и снизу, употребляется главным образом портными и швеями, но особенно первыми, и, судя по тому, как были завязаны эти узлы, у меня есть все основания полагать, что к этому приложил руку портной; в самом деле, швеи, доставляя работу заказчицам, имеют обыкновение связывать крест-накрест четыре конца своих обёрточных полотнищ.

Поэтому обёртки, в которых находились ноги, кажутся мне рабочими полотнищами портного.

Хозяева больших мастерских пользуются шёлковыми полотнищами; портные более низкого разряда употребляют китайский атлас, а рабочие, трудящиеся на свой счёт, пользуются чёрным перкалем ввиду его дешевизны. Я намерен направить поиски в эту сторону, но в доме на улице Пренсес нет ни швей, ни портных, все жильцы известны как порядочные люди, и я не думаю, что виновного следует искать среди них. Консьержка стара, немного помешана; пока от неё ничего нельзя добиться. Заведение господина Лампона, торговца вином и бульоном, содержится надлежащим образом. Его обычные посетители — рабочие-типографы и служащие магазинов церковных принадлежностей.

Уборные Лампона доступны лишь через заднюю комнату его заведения; во дворе их нет.

На одном из чулок жертвы имеется знак, который впоследствии может представлять интерес: это буква между двумя крестами.

+ · B · +

Этот знак не имеет ничего общего с теми метками, которыми прачки обозначают доверенное им бельё.

В настоящее время у меня нет никаких достоверных данных. Я всё ещё нахожусь в обширной области предположений.

Заканчивая рапорт, предназначенный префекту полиции, я просил его распорядиться передать мне для ознакомления все дела о лицах, пропавших без вести за последние шесть месяцев и носивших фамилию, начинающуюся с буквы B.

Подписав и закончив рапорты, я поручил городовому, которого вызвал по пути на посту площади Сен-Сюльпис, доставить их вместе с моим протоколом адресатам; затем, просмотрев в журнале текущих происшествий комиссариата жалобы и заявления, поступившие за вечер, ознакомившись с сообщениями о несчастных случаях, сделанными в моё отсутствие, я отправил несколько срочных писем, и наконец, в два часа ночи, мы с секретарём покинули комиссариат, чтобы каждый вернулся к себе домой.

Я жил тогда на улице Вавен, и мне не пришлось далеко идти до своего жилища.

Несмотря на усталость после целого дня, я не мог уснуть всю оставшуюся ночь. Это тёмное дело не давало мне покоя. Сколько я ни ломал голову, мне всё ещё не удавалось ухватиться за конец путеводной нити, которая должна была провести меня через эту тайну.

В обычный для меня час, в восемь утра, я прибыл в комиссариат.

Накануне я разрешил Лампону держать его заведение открытым всю ночь, чтобы облегчить наблюдение городовым Ренге и Шампи, которых я оставил у него, приказав им явиться в комиссариат, как только тот откроется.

Когда я вошёл в свой кабинет, они уже прибыли, и я слышал, как они рассказывали канцелярскому служителю о ночных происшествиях.

— Слух о страшной находке, — говорил Ренге, — быстро разошёлся по кварталу, и после ухода комиссара полиции заведение моего приятеля заполнила толпа, жаждавшая новостей. — За выпивкой каждый высказывал своё мнение. — Рассказывали всякие истории; но я не услышал ни одной мысли, которую стоило бы запомнить. Все жалели, не зная её, эту несчастную женщину с отрезанными ногами, жертву злодеяния, а общее мнение было направлено против полиции, которая будто бы так и не узнает ни имени жертвы, ни имени убийцы.

Заведение не пустовало всю ночь, и Лампон сделал огромную выручку. Ни праздник 15 августа, ни Новый год никогда не приносили ему такой удачи.

— Поверите ли, — прибавил Ренге, — этот большой болван Лампон не оставил у себя таз, который одолжил нам, чтобы выловить вторую ногу... Вид этой посудины на кухне приводил его в ужас. Напрасно я втолковывал ему, что, если её хорошенько вычистить, она будет как новая; он и слушать ничего не пожелал. По его мнению, таз, который сняли с огня, чтобы вылавливать из воды колодца куски трупа, больше не годился для варенья. Поэтому сегодня на заре он пошёл обменять его на другой к Делзоглю, меднику с улицы дю Жендр.

— Побояться ваш приятель мастак, — сказал Шампи.

— Нет, — отвечал Ренге, — он превосходный человек... всегда готов услужить, но на редкость впечатлительный.

Я позвал обоих полицейских; они вытянулись, словно безоружные солдаты, неподвижно и прямо.

Ренге сообщил мне, что консьержка, мадемуазель Ксору, с которой он только что виделся, была ещё более молчаливой и бессвязной, чем накануне... На все обращённые к ней вопросы она отвечала жалобами на Блан-Блана, совсем чёрного кота, который пропал.

— Не думаю, чтобы от этой старой девицы можно было чего-нибудь добиться, — заключил полицейский.

— А я другого мнения, — сказал Шампи; — она, как и я, родом из Шампани, и если она не слишком молодой покинула родные места, быть может, мне, как земляку, удастся несколько разговорить её, пробудив в ней воспоминания о родной земле. Видите ли, место, где человек родился, всегда вертится у него в голове, и, каким бы чудаком он ни был, он никогда его не забывает. К тому же у меня есть одна мысль... Она преследовала меня всю ночь.

— И ты придержал её при себе, боясь, как бы её у тебя не украли, эту мысль, — отвечал Ренге... — Ну же, выкладывай теперь перед господином комиссаром.

— Вот что я хочу сказать: помнишь человека с окороками, который возвращался из Лангра и которого ты хотел отвести на пост в ту ночь, когда мы следили за перекрёстком Бюси?

— Помню, ну и что же?..

— А вот... а вот... сам не знаю, но... словом, не даёт мне покоя этот человечек!

— Что ты о нём думаешь?

— Он сказал, что живёт на улице Пренсес... А что, если это муж матушки Мишель?

— Она старая дева.

— Тогда её любовник?..

— Ей больше семидесяти лет.

— Может, сын?

— Самое большее — внук. Нет, знаешь, друг мой Шампи, по-моему, ты заходишь слишком далеко. Ты молод, в тебе есть пыл и воля, но тебе ещё недостаёт опыта. Повидайся с матушкой Мишель как земляк... Можешь даже поухаживать за ней, если хочешь, но не увлекайся и будь осторожен, особенно с тем, что будешь ей говорить.

Шампи опустил голову, побеждённый, но не убеждённый.

Что до меня, то я молча слушал этот живописный разговор и, сам не очень понимая почему, обратил внимание на слова: перекрёсток Бюси, ночью... улица Пренсес... окорока... маленький человечек... всё это, в свою очередь, вертелось у меня в голове, по выражению Шампи, и я решил позднее расспросить обоих полицейских о подробностях происшествия.

Ровно в полдень я был во Дворце правосудия и велел передать свою карточку господину Дезарно, тогдашнему императорскому прокурору. Через мгновение меня провели в его кабинет.

Этот магистрат, носивший орден, белый галстук и отличавшийся торжественностью позы и речи, принял меня стоя.

— У меня здесь, — сказал он, — протокол и рапорт, которые вы прислали прошлой ночью... Дело серьёзное... очень серьёзное; оно представляется мне сопряжённым с трудностями, не скажу непреодолимыми, но во всяком случае необычными. Во всём этом неизвестное лицо играет первую роль. — Я разделяю соображения, изложенные в вашем рапорте и благоразумно не включённые вами в протокол: эти две ноги, несомненно, принадлежали тому человеческому телу, останки которого вот уже месяц находят повсюду.

Я поручаю следствие господину Дуэ д’Арку, следственному судье; повидайтесь с ним и согласуйте, как вести расследование, а меня держите в курсе дела либо при личных встречах, либо посредством ваших рапортов.

Господин Дезарно вписал несколько слов в оставленные пустыми места печатного бланка, вынутого им из папки, а затем передал мне вместе с моим протоколом документ следующего содержания:

ПРОКУРОРСКОЕ ТРЕБОВАНИЕ

«Императорский прокурор при суде первой инстанции, заседающем в Париже,

«Рассмотрев приложенные документы, из которых следует, что в отношении

«Неизвестного лица

«Имеется подозрение в совершении предумышленного убийства,

«Руководствуясь статьёй 47 Уголовно-процессуального кодекса и статьями 295 и следующими Уголовного кодекса,

«Требует, чтобы господин Дуэ д’Арк, следственный судья, произвёл расследование в установленном законом порядке.

«В прокуратуре, 27 января 1869 года.

«Дезарно».

С этим документом, который должен был удостоверить мои полномочия перед следственным судьёй, я сперва направился в канцелярию господина Ларусса, главного секретаря прокуратуры, чтобы завести дело.

Этот чиновник, доброжелательность которого вошла в поговорку, принял меня со своей обычной любезностью и, распорядившись зарегистрировать представленные мной документы, вложил их в большую папку из плотной серой бумаги, на лицевой стороне которой была напечатана следующая форма, дополненная им сведениями из прокурорского требования:

ГОСПОДИН ДУЭ Д’АРК. — ГОСПОДИН …

Номер следственного судьи: …

Прокуратура суда первой инстанции

Регистрационный № прокуратуры: … № канцелярии: …

КВАРТАЛ ОДЕОН

Дата заявления: 26 января 1869 года.

ПРИМЕЧАНИЯ

Неизвестное лицо, обозначенное буквой X.

№ П. П.: …

Подозрение в предумышленном убийстве.

Вещественные доказательства: …

ПРОКУРОРСКИЕ ТРЕБОВАНИЯ

Первоначальное требование: 27 января 1869 года.

Окончательное требование: … 186…

Дата постановления суда: … 186…

Получая эту большую папку, я почувствовал, как сильно забилось моё сердце; в руках у меня было дело о моём первом преступлении, основа большого уголовного расследования.

Я отправился к назначенному следственному судье.

Мне никогда прежде не доводилось видеть господина Дуэ д’Арка; но я знал его репутацию человека выдающегося ума и благородного характера. Этому проницательному и просвещённому магистрату обычно поручали разбираться в сложных делах и таинственных драмах.

Меня слегка волновала мысль, что он может назначить вести это дело другого моего коллегу. Я опасался, что моя молодость не внушит достаточного доверия столь тонкому и искусному магистрату, и решил сделать всё возможное, чтобы произвести на него благоприятное впечатление.

Робко я постучал в дверь его кабинета под № 14.

— Войдите, — ответил изнутри низкий голос.

Я повернул дверную ручку.

Господин Дуэ д’Арк только что закончил допрос человека, привлекавшегося к ответственности за двоебрачие.

— Всё, — сказал он жандармам, — можете увести обвиняемого.

Вид папки, которую я держал в руке, достаточно ясно указывал на моё служебное положение.

Я представился и поклонился.

Господин Дуэ д’Арк ответил поклоном, исполненным благожелательной учтивости, и, взяв моё дело, указал мне на стул.

Он с величайшим вниманием прочёл мой протокол и рапорт, затем устремил на меня испытующий взгляд.

Заговорив, я поделился с ним всеми своими особыми замечаниями и наблюдениями, касавшимися приведшего меня дела, — замечаниями и наблюдениями, которым не следовало находиться в протоколе или рапорте.

По мере того как я говорил, я видел, что лицо судьи постепенно проясняется. Когда я закончил объяснения, господин Дуэ д’Арк подверг меня своего рода допросу.

— Как давно вы исполняете обязанности комиссара полиции?

— Год, господин судья.

— А сколько вам лет?

— Тридцать три года.

— Вы очень молоды, чтобы руководить таким кварталом, как Одеон. Вы заменили там человека с самой доброй репутацией, господина Монваля. Я часто видел его на вечерах в Сенате. Он пользовался доверием прокуратуры, а господин Троплонг отзывался о нём с величайшей похвалой. Он был превосходным комиссаром полиции и вместе с тем выдающимся нумизматом; его собрание медалей весьма любопытно.

— Я знаю достоинства и честность моего предшественника как полицейского комиссара, — ответил я, — и стараюсь следовать по его стопам.

— Ваш квартал не лишён опасностей; студенты шумны, беспокойны... Впрочем, они делают приблизительно то же, что делали в их возрасте все мы; но особенно сейчас они чересчур буйны, и обращаться с ними нужно весьма осторожно и бережно.

— Я сознаю, господин судья, трудность возложенной на меня задачи, но стараюсь быть на высоте положения. Мои начальники, господа Нюсс, начальник муниципальной полиции, и Марсей, генеральный контролёр, секретарём которого я прежде был, рекомендовали меня господину префекту полиции для замещения господина Монваля в квартале Одеон. Под их руководством я научился сочетать твёрдость с доброжелательностью; полагаю, именно такое обращение подходит для студентов. Я молод, это правда, но считаю, что успел приобрести необходимый опыт. Я начал служить в администрации в семнадцать лет; я прошёл одну за другой, и весьма медленно, все ступени административной лестницы. Если сегодня я состою комиссаром полиции квартала Одеон, то обязан этим своему труду и поддержке высокопоставленных чиновников, под началом которых сделал первые шаги на службе.