Механическая Жар-птица. Возвращение огня

Царь смотрел на них.

Двадцать лет он смотрел на людей так: сверху вниз, из-за стола, из-за графы. Люди, которые стояли перед ним, были для него строками — в лучшем случае строками, в худшем — пустыми графами. Он умел читать строки. Он не умел читать людей.

И теперь — не умел.

— Вы строите аппарат, — сказал царь.

Это не был вопрос. Это была строка, прочитанная вслух. Тон ровный. Конторский. Тот самый, которым он читал указы с крыльца, которым он говорил «опечатать» над колодцем, которым он сказал «ты — бывший главный механик. Помолчи».

— Да, — сказал Иван.

Одно слово. Без поклона. Без объяснения. Без того, что говорят те, кто просит разрешения. Просто — да. Так отвечают на то, что и так видно. Так отвечают, когда нечего скрывать — и нечего доказывать.

Царь смотрел на него.

— Без указа, — сказал он. — Без ведома. Самовольно.

— Да, — сказал Иван.

— Ты знаешь, что это значит?

— Знаю.

— Что?

— Что ты хочешь запретить.

Царь замолчал.

Вот здесь — здесь надо остановиться и записать ровно, потому что в этом молчании была вся сцена, вся глава, вся книга. Царь молчал не потому, что не знал, что сказать. Он знал. Он знал тысячи слов — указов, приговоров, распоряжений, — и все они были готовы, лежали в нём, как лежат в столе бумаги, которые не читают, но которые всегда под рукой. Слова были. Рука — не шла.

— Свет, — сказал он наконец. И это слово вышло у него не так, как выходили слова указов. Не ровно. С запинкой. С той запинкой, которая бывает у того, кто говорит то, чего не говорил никогда, и не знает, как это называется. — Свет — государственное достояние.

Тишина.

Марина открыла книжку. Не для записи — для памяти. Так открывают книжку, когда хотят что-то вспомнить, а вспоминать нечего, потому что то, что происходит, не было записано ни разу. Иван не двинулся. Антип — не двинулся. Капитоныч — не двинулся. Только ладонь его, лежавшая поперёк воздуха, чуть повернулась — на волос, на два, — как поворачивается ладонь, которая читает то, что нельзя прочесть глазами.

— Свет — ничей, — сказал Иван.

Тихо. Без нажима. Тем голосом, которым он говорил самое главное: тем, который не спорит, а свидетельствует. Тем, которым он сказал «я не враг» на площади, когда кричал в небо и небо не слышало. Тем, которым он сказал «перо не моё» в амбаре, когда несомое висело само. Тем, которым он сказал «я здесь» — и это «здесь» стало дорогой.

— Ты сам это слышал, — сказал Иван. — Писарь записал. «Свет — ничей». В простой книге, за медяки. Он записал то, что видел. А ты — не подписал.

Царь вздрогнул.

Не телом — тем третьим, которое было у него и которое он двадцать лет не слушал. Потому что Иван сказал правду. Писарь записал. «Свет — ничей». Царь знал эту строку — ему докладывали, ему приносили, ему показывали простую книгу, которую писарь вёл за медяки, не как казённый документ, а как что-то своё, чего нельзя было запретить, потому что запрещать её — значит запрещать то, что видно всем. И он — не подписал. Не потому что не хотел. Потому что не мог. Потому что подписать «свет — ничей» значило подписать то, что у него отнимало последнее, что у него оставалось: право называть. Право вписывать в графы. Право говорить «моё».

— Свет — государственное достояние, — повторил царь. И голос его дрогнул — на четверть тона. На тот самый зазор, на котором держится вся механика мира: между «почти» и «да». — Я — царь. Всё в моём царстве — моё.

— Ты сам не смог его подписать, — сказал Иван. — Помнишь? Перо не пошло. Рука не пошла. Печать была готова — и не легла. Ты стоял над колодцем и не мог. Это было не слабость. Это было то единственное, что ты сделал правильно за двадцать лет.

Царь смотрел на него.

Долго.

Двадцать лет он смотрел на людей сверху вниз. Теперь — смотрел на человека. Не на подданного. Не на строку. На человека, который стоял перед ним и говорил то, что не влезало ни в одну графу, — и не отводил глаз.

— Я не могу запретить, — сказал царь. И это было первое слово за двадцать лет, которое он сказал не как царь. Он сказал это тихо. Так, как говорят то, чего не говорили никогда. — Я не могу запретить. Но я могу — опечатать.

Он встал.

Встал не резко — медленно, тяжело, как встают те, кто двадцать лет сидел. Стол был между ним и теми, кто стоял. Двадцать лет этот стол был границей: по одну сторону — те, кто приказывает, по другую — те, кто исполняет. Теперь стол стоял между ним и теми, кто уходил. И это было хуже, потому что уходящие не исполняли и не приказывали. Они просто — шли.

— Аппарат — опечатать, — сказал царь. — Стрельцам — в Огородную. Печати — на борт. Слово — моё.

И — слово вышло. Ровно. Конторски. Как выходило двадцать лет. Как выходило всегда. Царь сказал — и услышал себя — и в этом «услышал» было то, чего он не знал: он сказал, и сказанное не стало его. Слово ушло от него — как уходит вода в землю. Не потому что кто-то отнял. Потому что не за что было держаться. Потому что он сказал «опечатать» — и в этом «опечатать» не было ни капли того, что было в нём, когда он стоял на полосе с пеплом в кулаке и не знал, что приказать.

Марина закрыла книжку.

Не резко — тихо, как закрывают книгу, которую дочитали до страницы, где дальше ничего нет. Она не сказала ни слова. Она просто закрыла книжку — и это было её ответом. Не бунт. Не спор. Просто — книжка закрыта. Дальше — не в ней.

Антип положил накладную на стол.

На тот самый стол. Перед царём. Графой вверх — той графой, где стояло тире. Не в графе «сколько». В графе «цена». Пустой. Он положил её так, как кладут счёт, который не будут оплачивать, но который надо показать. Молча. Без поклона. Без слов. Просто — положил. И отошёл.

Капитоныч не двинулся.

Слепой у двери, лицом к окну, ладонь поперёк воздуха. Он не видел царя. Он не видел стола. Он не видел накладной. Он видел то, что видел всегда — то, что нельзя увидеть глазами: дорогу. Облако над перевалом. Вихрь за грядой. Ложбину, по которой птицы шли бы, если бы птицы ходили по небу. И он стоял. И в этом стоянии было всё, что нужно было знать о том, кто остался, кто ушёл и кто ещё не решил.

Царь смотрел на них.

Он стоял за столом — за той самой границей, которая двадцать лет отделяла его от всего. И впервые за двадцать лет он видел то, что было по ту сторону. Не строки. Не графы. Людей. Которые не спорили. Не просили. Не угрожали. Просто — уходили. И в этом уходе было то, чего он не мог ни запретить, ни опечатать, ни подписать: присутствие.

Он сел.

Медленно. Тяжело. Как садятся те, кто двадцать лет стоял. Перед ним лежала накладная — с пустой графой «цена». Рядом — пепел на подоконнике. Рядом — казённая книга, открытая на строке «самовольно». Он смотрел на всё это — и не подписывал.

— Идите, — сказал он.

Одно слово. И это было последнее слово, которое он сказал им. Не приказ. Не разрешение. Не запрет. Просто — идите. Так говорят то, что нельзя удержать.

Стрельцы пошли к Огородной.

Они шли не быстро. Медленно — так, как идут те, кому велели сделать то, чего они не понимают. Их было четверо. Молодые, в серых шинелях, с алебардами, которые двадцать лет висели на стенах и которые они сняли впервые. Они шли по улицам, по которым двадцать лет не ходили пешком, — потому что двадцать лет порядок двигался в ливреях, в крытых, в колоннах. Они шли — и город смотрел на них.

Город не расступался.

Вот что было самое страшное — и самое важное. Город не расступался. Не потому что бунтовал. Не потому что кричал. Не потому что стоял стеной. Город стоял. У своих калиток, на своих местах, у своих дверей — те, кто пёк хлеб, те, кто носил воду, те, кто стоял у кромки. Они не преграждали путь. Они просто стояли — там, где стояли всегда. И стрельцы шли мимо них. По улицам, которые были не пусты.

На полпути — у того самого переулка, где год назад столкнулись два потока и где погибли трое, — стрельцы остановились.

Не потому что кто-то встал поперёк. Не потому что кто-то сказал слово. Просто — дальше улица была полна. Не толпой — людьми. Они стояли по одному, по двое, у стен, у заборов, у дверей. Они не смотрели на стрельцов. Они смотрели туда, куда шли сами: на Огородную. На двор, где стояла корзина.

Стрельцы стояли.

Молодые. В серых шинелях. С алебардами, которые двадцать лет висели на стенах. Они смотрели на людей — и люди не смотрели на них. И в этом не-смотрении было то, чего не понял бы ни один указ: стрельцы не были врагами. Стрельцы были — теми же. Теми, кто пёк хлеб, кто носил воду, кто стоял у кромки. Просто их поставили в строй. И строй — не прошёл. Потому что строй проходит сквозь врага. А сквозь живых — не проходит.

Один из стрельцов — молодой, с лицом, которое двадцать лет смотрело в графы, — опустил алебарду.

Не бросил. Опустил. Тихо, как опускают то, что стало ненужным. И остался стоять. И второй — опустил. И третий. Четвёртый — держал дольше всех. Он смотрел на людей, на улицу, на Огородную — и в его лице было то, что бывает у человека, когда он впервые за двадцать лет видит не приказ, а выбор.

Он опустил алебарду.

И они стояли. Четверо. В переулке, где год назад погибли трое. С опущенными алебардами. Не потому что бунтовали. Потому что не могли пройти. Потому что улица была полна живых, которые просто стояли. И стояние — не преграда. Стояние — это то, сквозь что приказ не проходит. Как не проходит свет сквозь свинец. Как не проходит голод сквозь сытого. Как не проходит мёртвое сквозь живое.

Царь узнал об этом вечером.

Ему доложили — тем же ровным конторским тоном, которым докладывали двадцать лет. «Стрельцы не исполнили. Стояли в переулке. Алебарды опущены». Царь слушал — и не подписывал. Он сидел за столом, перед ним лежала накладная с пустой графой, рядом — пепел на подоконнике, рядом — казённая книга. И он не подписывал.

— Опять, — сказал он.

Одно слово. Не вопрос. Не приказ. Просто — слово, которое он сказал в пустоту, в комнату, в себя.

И — не подписал.

Пепел лежал на подоконнике. Горкой. Разной каждое утро. Не держал формы. И царь смотрел на него — долго, не отводя глаз, — и понимал то, чего не понимал двадцать лет: то, что не держит формы, — сильнее того, что держит. Печати держали форму. Указы держали форму. Гудки держали форму. А пепел — не держал. И всё-таки лежал. И всё-таки — был. И всё-таки — сильнее.

Он закрыл казённую книгу.

Ту самую, на строке «самовольно». Закрыл — тихо, без стука. И оставил её на столе. Не убрал. Не спрятал. Просто — оставил. Так оставляют то, что больше не имеет значения, но что нельзя выбросить, потому что оно — было. Оно — есть. Оно — будет.

И — вышел.

На площадь. Где свет из-под земли лежал на его сапогах — ничей. Где часы на колокольне шли правильно. Где город стоял. И где он — впервые за двадцать лет — стоял вместе с городом. Не над. Не перед. Среди.

---

Сцена 2. Ночь. Ветер. Тайный вылет

Тишина, которой кончился день, не ушла.

Но у неё появился ветер.

Ветер шёл с востока — тот самый, которого ждали, тот самый, который Ефим считал в тетради, тот самый, который Капитоныч читал ладонью, сидя на носу корзины. Восточный ветер. Тот, который на перевале бывал чаще всех прочих, вместе взятых, и который был нужен, чтобы корзина шла не вбок, не вниз, а вперёд. Тот, который нельзя было поймать, нельзя было удержать, нельзя было вписать в графу, — и который был единственным, что имело значение.

— Сегодня, — сказал Капитоныч.

Он сидел на носу корзины — той самой, которая стояла на чурбаках, на подставках, на четырёх опорах. Слепой. Лицом туда, где было солнце, — а солнца не было, была ночь, — и ладонь его лежала поперёк воздуха. Он читал. Не глазами. Тем, что осталось от пепла. Тем, что не влезло. Тем, что видело, когда глаз не было.

— Сегодня, — повторил он. — Или через месяц. Ветер с востока — три дня. Потом — южный. Южный — не тот. Южный — вбок. Южный — в горы. В горы — нельзя.

Ефим стоял рядом. С тетрадью. Той самой, второй, в которой он написал первую строку после двадцатилетнего перерыва: «Сын ушёл. Тетрадь — у него. Здесь — копия». Он смотрел в тетрадь — не читал, смотрел, — и в этом смотрении было то, что бывает у человека, который двадцать лет считал и теперь не знает, что считать. Счёт сходился. Ветер сходился. Прокорм сходился. Вес сходился. Время сходилось. Всё, что можно было измерить, — было измерено. И всё-таки — не хватало. Не хватало того, чего в тетради не было. Не хватало — того, что нельзя измерить.

— Ветер есть, — сказал Ефим. — Свет — есть. Перо — есть. Дорога — есть. Всё — есть.

Он помолчал.

— А страха — нет. Это — плохо.

Он сказал это не Ивану. Не Марине. Не Антипу. Он сказал это себе — тем голосом, которым говорил о том, что нельзя измерить, и потому не говорил никогда. Он сказал это — и замолчал. Потому что страх — это то, что нужно. Не для того, чтобы бояться, — для того, чтобы знать цену. Кто не боится — тот не считает. Кто не считает — тот не бережёт. Кто не бережёт — тот теряет.

— Страх — у меня, — сказал Иван.

Он стоял у корзины. У той самой, которая была гусеницей. У той самой, которая должна была стать тем, чем станет. Руки его висели вдоль тела. Обожжённые. Забинтованные. Зажившие и снова горящие. Он смотрел на корзину — не как на вещь, а как на то, что нужно нести. Так смотрел на перо в подземелье. Так смотрел на гнездо в амбаре. Так смотрел на мёртвую птицу, которую нёс через город.

— Страх — у меня, — повторил он. — Он — есть. Он — со мной. Он — не в тетради.

Марина стояла у рычажков.

Три рычажка — как в амбаре. Подача — открывала решётку жару. Отвод — уводил жар в борта, в осколки, в полотно. Размыкатель — тот, о котором она не сказала Ивану в ту ночь, когда перо кричало. Тот, который выпускает перо в воздух, если перо перегреется. Она стояла — и рука её лежала на третьем. На том самом. На полудюйма от руки.

— Я не дёрну, — сказала она. Ровно. Часовщицки. Как закрывала рычажки. Как записывала «не перегрев. Ответ». — Я не дёрну раньше срока. Я дёрну, когда нельзя не дёрнуть.

И это был её ответ на всё, что было. На цепь, которая была не для птицы. На ночь, когда она сняла руку с рычажка и закрыла короб. На всё, что она умела, — умение снять руку. Только теперь она знала то, чего не знала тогда: рука, которую снимают вовремя, — это не слабость. Это — третий рычажок.

Антип стоял у борта.

С накладной. В графе «цена» — тире. Он держал её так, как держат то, что нельзя потерять, но что нельзя и удержать. Накладная без цены — это не документ. Это — то, чего в конторах не бывает. Это — то, что он вёл впервые за двадцать лет. И он держал её — так, как держал варежку. Ту самую. С двумя пальцами. Связанную женской рукой. Которую он поднял с мостовой в час давки и которую носил в кулаке все эти дни.

Он положил варежку на борт корзины.

Не внутрь. На борт — на тот узкий деревянный край, на котором сходятся полёт и земля. Так кладут вещь тому, кто уйдёт и не вернётся: чтобы было чем встретить. Так кладут и тому, кто не уйдёт: чтобы было что взять. Он положил её — и не сказал ничего. Не потому что нечего. Потому что слова были сделаны. Решение шло. Решение шло не в ком-то одном. Оно шло так, как шло всегда: во всех сразу — и ни в одном в отдельности.

Силантий встал на борт.

Не внутрь корзины — на борт. На тот самый край, где заканчивалась корзина и начиналось небо. Лицом наружу. Меч — на спине. Туда, откуда доставать долго. Он не прощался. Богатыри не прощаются. Он встал — и это значило: за бортом — он. Не потому что он умеет летать. Потому что он умеет стоять. А стоять за бортом — это то же, что стоять у двери. Только дверь — не в дом. Дверь — в небо.

Город спал.

Не весь — тот, который спал. Тот, который не спал, — стоял. У кромки. У колодца. У печей. У калиток. Те, кто пёк хлеб, — стояли. Те, кто носил воду, — стояли. Те, кто выходил на площадь и смотрел на свет, — стояли. Они не пришли сюда. Они просто не ушли. Они стояли там, где стояли всегда, — и их стояние было тем, чего не было ни в одном указе, ни в одной графе, ни в одном слове. Стояние. Так стоят не на карауле. Так стоят у постели.

Свет из-под земли лежал на мостовой.

Ровно. Тихо. Без спроса. Целиком. Он лежал на лицах тех, кто стоял, — и лица, которые двадцать лет были серыми от копоти, видели в этом свете собственные руки. И руки были — руки. Не инструменты. Не графы. Не сроки. Руки, которые пекли, носили, держали, отпускали. Руки, которые умели.

Иван подошёл к корзине.

Он положил ладонь на медь — на кромку решётки, туда, где лежало пёрышко. Обгоревшее. Серое. Чёрное по краю. То самое, которое принёс сын вдовы с кромки жара. Рядом с пёрышком — пряжка Капитоныча. Латунная. Чемоданная. С печатью, которую палец знал как родинку. Рядом с пряжкой — горсть царского пепла. Того самого, с подоконника. Три вещи. Три отданных. Ни одна из них не имела цены — и все три лежали вместе, как лежат то, что отдали те, кто не просил платы.

Он положил ладонь на медь.

Не касаясь. На волос. Свидетельствуя. Пятая ступень. Та, которой не было ни в одной книжке. Та, которую он выучил у кувшина с трещиной. Та, которую он выучил у перa, которое висело между двумя светами. Та, которую он выучил у матери, которая ушла на восток и не оглянулась.

— Я здесь, — сказал он.

Тем третьим. Тому, что в решётке. Тому, что в пёрышке. Тому, что в пряжке. Тому, что в пепле. Всем трём — сразу. Одним словом. Одной нотой.

И — перо гуднуло.

Тем самым. «Я здесь». Тем же, которым гуднуло в свинце, в гнезде, в воздухе над раскрытым хрусталём. Только «здесь» теперь значило другое. «Здесь» значило — небо. «Здесь» значило — дорога. «Здесь» значило — вперёд.

Марина открыла рычажки.

Три. По одному. Медленно. Как открывала их в амбаре — в ту ночь, когда перо висело между двумя светами и гнездо раскрылось само. Подача. Отвод. Размыкатель — на полудюйма от руки. Она не держала его. Она просто открыла. И рука её осталась рядом — на волос, на два. Так, как лежит рука того, кто решил не командовать.

Корзина поднялась.

Тихо. Так, как отрывается то, что не бежит, а несётся: без рывка, без скрипа, без того, что кричит. Просто — не стало земли. Двор — пошёл вниз. Крыши — пошли вниз. Трубы, швы мостовой, зелёные жилки, которые шли к Огородной, — пошли вниз, всё вместе, всё то, по чему шёл Кощей, — вниз, под ноги, туда, где они остались.

А узор — дёрнулся.

По всей длине труб, по всем швам мостовой, по всем фундаментам, по всему, что лежало и держало, — узор дёрнулся так, как дёргается тот, кто двадцать лет ждал и услышал, как над ним уходят. И в этом дёргании не было ярости — было то, чего Кощей не знал в себе: испуг. Тот, который бывает у того, кто понял, что дорога, по которой он шёл, — не единственная.

Пилот прошёл над зелёной жилкой у двора — той, которая стояла у кромки и ждала.

И жилка не встала.

Узор не летает. Узор идёт по тому, что лежит. И то, что уходило, — не имело ничего, за что можно было дёрнуть: ни фундамента, ни трубы, ни шва, ни камня. Всё то, что было в городе Кощеевым, — осталось под ними. В небе не было ничего Кощеева. И потому узор дёргался внизу — и не мог ничего.

А на носу — Капитоныч.

Он сидел на носу — слепой, лицом туда, где было солнце, — и ладонь его лежала поперёк потока. Того потока, который шёл через небо и который он читал так, как двадцать лет читал графы. И он командовал. Ровно. Конторским тоном. Тем, которым докладывают о недостаче — слово в слово, строка в строку, без того, что в докладах не говорят:

— Вверх. Левее. Облако пропустить, за ним — вихрь.

И — Марина рычажки. Иван — ладонь у меди, свидетельствующий. Антип — накладную, где в графе «цена» стоит тире. Силантий — лицом наружу. Капитоныч — на носу, ладонь поперёк неба.

Город остался внизу.

---

Сцена 3. Крыша. Прощание. Страница сорок три

Крыша дома Долгопольцевых была плоская — не по замыслу, а по бедности: скат, который двадцать лет не чинили, просел и стал ровным, как площадка. На этой площадке стояли двое. Ефим и Пелагея. Они не были там случайно. Они знали. Они не спрашивали — они ждали.

Иван поднялся на крышу по лестнице, которую Ефим сколотил двадцать лет назад, когда дом ещё был домом. Лестница скрипела — как скрипело всё в этом доме, — и в этом скрипе было то, что бывает у вещей, которые знают, что их используют в последний раз.

Ефим сидел на скате.

Не стоял. Сидел — потому что ноги у него были живые, но подниматься на крышу было тяжело, и он это знал, и не стыдился. Он сидел на скате, держа тетрадь — ту самую, вторую, в которой написал первую строку после двадцатилетнего перерыва. «Сын ушёл. Тетрадь — у него. Здесь — копия». Он держал её так, как держат то, что нельзя отдать, но что нельзя и оставить. И смотрел на сына.

Пелагея стояла.

Стояла у трубы — той самой, которая двадцать лет дымила и которая теперь не дымила, потому что дом остыл. Она стояла — и руки её были те самые, которые сон показал раскрытыми над полем. Старые. С мозолями. Которые держали каравай, косу, руку обожжённую. Которые держали всё, что держали, — и которые теперь ничего не держали. Раскрытые. Над полем. Над дорогой. Над сыном.

Иван поднялся. Остановился. Не подошёл сразу — потому что подойти сразу значило бы признать, что это — прощание. А прощание — это то, чего он не умел. Двадцать лет он не прощался. Двадцать лет он держал. Держал перо, держал медь, держал гнездо, держал всё, что можно было держать. И теперь — не держал. Теперь — отпускал. И отпускать — было тяжелее, чем держать. Отпускать — это то, чего не учат. Отпускать — это то, что нельзя выучить. Отпускать — это то, что делают, когда нельзя не делать.

— Сядь, — сказал Ефим.

Одно слово. Не «иди сюда», не «обними меня», не «прости». Просто — сядь. Так говорят с тем, кто пришёл не за словами. Так говорят с тем, кто пришёл за тем, что нельзя сказать.

Иван сел. Рядом. На скат. На тот же самый скат, на котором сидел Ефим, когда Иван был мальчишкой и когда они вместе смотрели на звёзды — до того, как всё началось. До гудков. До смен. До пера. До Кощея. До всего.

Они сидели молча.

Долго. Так, как умеют молчать те, кто знает друг друга двадцать лет. Так, как молчал Ефим двадцать пять лет — не потому что нечего было сказать, потому что сказать было нечем. Так, как молчал Иван в подземелье — не потому что перо молчало, потому что перо молчало, а он — слушал.

Первым сказал Ефим.

— Там, куда летишь, мои чертежи не помогут.

Тихо. Без нажима. Тем голосом, которым говорил о том, что нельзя измерить. Тем голосом, который чинил часы и который называл Иван «Ванька».

— Знаю, — сказал Иван.

— Там нет латуни. Нет слюды. Нет меди. Нет того, что я умею. — Ефим смотрел не на сына — на тетрадь. На ту, которую держал. — Там — поле. Там — иней. Там — свет, который рассеялся. Там — то, чего нельзя измерить.

— Знаю, — сказал Иван.

— Но они напомнят, кто ты.

Ефим поднял голову. Посмотрел на сына. Впервые за книгу — прямо. Не через руки, не через чертежи, не через молчание. Прямо — глазами, которые двадцать пять лет смотрели в тетрадь и которые теперь смотрели в сына.

— Ты — не образец, — сказал Ефим. — Ты — не источник. Ты — не графа. Ты — не то, что записано в чертежах с кровью на полях. Ты — Иван. Сын. Кузнец. Механик. Тот, кто держал перо двадцать лет и не отпустил. Тот, кто умеет держать. И тот, кто теперь учится отпускать. Вот кто ты. И это — не в тетради. Это — в тебе. Но тетрадь — напомнит. Потому что тетрадь — это я. А я — это ты.

Пауза.

— И если Кощей снова придёт, — сказал Ефим. — Открой страницу сорок три.

Он сказал это тише. Так, как говорят то, что нельзя сказать громко, потому что громко — это для тех, кто не понимает.

— Я написал там, как его прогнал. Не технически — по-человечески.

Иван смотрел на тетрадь. На ту, которую Ефим держал в руках. На страницы, которые были покороблены — от времени, от огня, от того, что их держали двадцать лет. И он понял — телом, раньше головы, тем третьим, которым понимал всё: страница сорок три — это не чертёж. Это — запись. О том, как живой человек прогнал мёртвое — не силой, не хитростью, а тем, что остался человеком.