Я И МОИ ОШИБКИ

— Я всё ещё думаю о ней, — тихо сказал третий голос, и в нём было столько боли, что даже у меня внутри что-то сжалось. — О дочке. Ей было девять. Она любила кошек. Всегда тащила домой всех бродячих. А в тот день… в тот день мы стояли у окна, она показывала мне, как солнце отражается в лужах, и тут всё началось. Я даже не понял, что это конец. Просто свет стал странным, потом тишина… а потом крики.

— Не надо, — резко оборвал первый. — Не вспоминай. Это делает тебя слабым.

— Это делает меня человеком, — тихо ответил тот, кто говорил о дочери. — Я не хочу забывать. Даже если это больно.

Настя рядом со мной чуть вздрогнула, будто эти слова ударили её. Она посмотрела на меня, и в её глазах читалось: «Мы не можем вмешиваться. Нас двое, их восемь. И у них оружие».

Голоса снова стали деловыми, холодными:

— Никто не знает, из-за чего это началось, — сказал один из бандитов. — Ни учёные, ни военные, ни даже те, кто сидел наверху. Кто-то говорит про вирус, кто-то — про сбой в системе, кто-то вообще про эксперимент. Но факт один: мир кончился. И теперь тут новые правила.

— И эти правила — мы, — добавил первый, и в его голосе звучала не просто жестокость, а уверенность, которая страшнее любой ярости.

А потом раздался крик. Не громкий, не отчаянный — скорее усталый, будто человек уже знал, что его не услышат.

— Помилуйте… Я ничего не сделал… Я просто хотел выжить…

Настя резко закрыла мне рот рукой — не грубо, но твёрдо, так, что я понял: любое движение, любой звук сейчас может стать последним. Мы замерли, прижавшись к земле, и сквозь щель между контейнерами я увидел то, от чего кровь застыла в жилах.

Они вешали одного из выживших. Не как в старых фильмах, не с пафосом, а буднично, почти равнодушно. Человек в простой куртке, с седыми висками, смотрел на них не со злостью, а с непониманием, будто до последнего надеялся, что это какая-то ошибка, что сейчас кто-то скажет: «Шутим, отпустим». Но никто не сказал. Петля затянулась. И тишина стала ещё тяжелее.

Когда всё закончилось, бандиты разошлись, кто-то пошёл проверять посты, кто-то сел у костра, будто ничего не произошло. Только тот, что говорил о дочери, стоял чуть в стороне, смотрел в темноту и молчал.

Мы ждали. Долго. Пока шаги не стихли, пока не осталась только ночь и далёкий треск костра. Потом Настя медленно, сантиметр за сантиметром, поползла дальше. Я последовал за ней. Когда мы оказались в относительной безопасности, за грудой бетонных плит, она наконец села, прислонилась к стене и закрыла глаза на одну секунду — только на одну, будто боялась, что если закроет дольше, то увидит там то, чего не сможет забыть.

Я не мог молчать. Слова рвались наружу, тяжёлые, горькие.

— Почему? — прошептал я, хотя знал, что ответа не будет. — Почему они делают это? Почему убивают просто за то, что ты жив?

Настя открыла глаза. В них не было слёз — только усталость и решимость.

— Потому что им кажется, что так они контролируют хаос, — сказала она тихо. — Когда мир рушится, некоторые люди думают, что если они будут самыми жестокими, то смогут его удержать. Но они не удерживают. Они просто становятся частью разрушения.

Я посмотрел на неё, и вдруг понял, что должен спросить то, что жгло изнутри.

— Настя, — прошептал я. — Ты… ты знаешь, из-за чего всё это началось? Ты ведь что-то знаешь. Иначе зачем нам этот северный комплекс?

Она помолчала. Её пальцы сжались на лямке рюкзака, будто она пыталась удержать не только ткань, а саму свою решимость.

— У меня есть предположения, — сказала она наконец. — Не факты. Не доказательства. Только то, что я слышала, собирала по крупицам, пыталась сложить в одну картину. Но я не расскажу тебе здесь. Не среди этих руин, не под тенью того, что мы только что видели. Сначала мы доберёмся до комплекса. Там… там есть люди, которые знают больше. Или хотя бы хранят то, что осталось от знаний.

Она посмотрела на меня прямо, без утайки, но и без пафоса.

— А ещё… — добавила она чуть тише, — я не хочу, чтобы ты знал это здесь. Потому что, если ты услышишь правду посреди всего этого ужаса, она может сломать тебя окончательно. А мне нужно, чтобы ты шёл дальше. Чтобы ты мог прикрывать спину, когда будет нужно.

Я кивнул. Не потому что всё понял, а потому что понял главное: она не отказывает мне в правде. Она просто бережёт её до места, где эта правда не станет приговором.

— Ладно, — прошептал я. — Веди. Я пойду за тобой.

Настя снова встала, поправила рюкзак, проверила, не звенит ли что, и кивнула в сторону узкой тропы, которая вела в темноту, к северному комплексу.

— Держись ближе, — сказала она. — И не смотри назад. То, что мы видели, останется там. Впереди у нас другая задача.

И мы пошли. По тёмным улицам, мимо теней, которые теперь казались не просто тенями, а следами того, что мир потерял. Но в этот раз я шёл не один. Рядом была Настя — умная, ловкая, хитрая, и в то же время не потерявшая способность чувствовать чужую боль. И этого было достаточно, чтобы сделать следующий шаг.

Глава 7 - Ради жизни

Ночь легла на руины тяжёлым, глухим покрывалом. Без фонарей, без отражений в стёклах, без единого тёплого огонька город стал лабиринтом из чёрного и серого — и в этом лабиринте мы с Настей шли, прижавшись к стенам, будто сами хотели стать их частью. Каждый шаг давался тяжело: не от усталости даже, а от напряжения, которое стягивало мышцы, как проволока.

Настя шла впереди, привычно прикидывая, где тень гуще, где можно проскользнуть, где лучше не ступать. Её чёрное каре сливалось с темнотой, только иногда, когда лунный свет пробивался сквозь прорехи в облаках, мелькал острый профиль. Я держался в двух шагах, как она велела, и старался не дышать громко.

И вдруг — резкий лязг, будто кто-то уронил железный прут. Мы замерли. Но не успели даже прижаться к стене, как из темноты вырвались две фигуры. Лица не разглядеть — только силуэты, резкие движения, блеск металла. И тут же — выстрел. Сухой, короткий, будто треснула ветка, только страшнее в тысячу раз.

Настя дёрнулась, схватилась за бедро, но не закричала. Только стиснула зубы и повалилась на бок.

— Беги! — прошипела она, но я уже схватил её под плечи, потащил, не разбирая дороги, туда, где темнело пятно подъезда.

Ещё два выстрела ударили в стену, высекли искры. Я тащил Настю, чувствуя, как в груди всё сжимается в тугой узел, а в голове стучит только одно: «Не сейчас. Только не сейчас».

Мы влетели в подъезд, проскочили по лестнице вниз на один пролёт, потом я рванул в открытую дверь на первом этаже — в пустую квартиру, где пахло пылью, сыростью и давно ушедшей жизнью. Я захлопнул дверь, подпёр её шкафом, который стоял тут, наверное, ещё с тех времён, когда это был дом, а не укрытие.

Настя опустилась на пол, прислонилась к стене. Лицо у неё было бледным, почти серым в тусклом свете, который пробивался с улицы. Я сорвал с себя куртку, бросил рядом, потом заметался по комнате, ища хоть что-то, чем можно остановить кровь. Нашёл в ванной стопку старых полотенец, какие-то тряпки, куски ткани — не стерильно, не правильно, но сейчас это было всё, что у нас было.

Я опустился перед ней на колени, разорвал ткань, прижал к ране, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы не видеть там боли, которую не мог забрать.

— Держи, — сказал я хрипло, прижимая ткань. — Держи крепко. Я сейчас… я сейчас всё сделаю.

Она кивнула, сжала ткань пальцами, и только по тому, как побелели костяшки, я понял, насколько ей больно.

— Прости, — вдруг сказала она, голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Я думала, тут чисто. Я ошиблась.

— Ты не ошиблась, — прошептал я, сам не зная, правда ли это. — Просто мир стал таким. Опасным везде. Даже там, где кажется, что безопасно.

Я перевязывал ногу, старался делать всё ровно, крепко, чтобы кровь не сочилась. Руки тряслись, но я сжимал их, заставлял быть твёрдыми. Когда я закончил, поднял глаза и увидел, что она смотрит на меня не с болью, а с каким-то странным, тихим удивлением.

— Ты… ты не бросил, — сказала она тихо, будто сама не верила.

И тут слова, которые я держал внутри, прорвались наружу, не как признание, а как крик, который долго копился в груди.

— Потому что ты мне нравишься, Настя, — сказал я, глядя ей прямо в глаза, не прячась. — Не как проводник, не как тот, кто знает эти улицы. А как человек. Как тот, кто даже сейчас, когда больно, не орёт, не обвиняет, а просто старается держаться. И я не могу тебя бросить. Не имею права.

Она на секунду закрыла глаза, будто слова обожгли, но потом снова открыла и чуть кивнула.

— Спасибо, — прошептала она. — Это… это важно. Когда знаешь, что ты не просто «полезный попутчик».

Я сжал её руку на мгновение, потом отпустил.

— Теперь мне нужно уйти, — сказал я твёрдо, хотя внутри всё кричало, что нельзя оставлять её одну. — У меня есть пистолет. Четыре патрона. Я их отвлеку. Пусть думают, что я один. А ты… ты отползи в дальний угол. Там темно. Там тебя не увидят.

— Нет, — она попыталась встать, но тут же охнула и осела. — Не надо. Ты не справишься. Их двое, может, больше.

— У меня нет выбора, — сказал я. — Если я не сделаю это сейчас, они найдут нас. А я не хочу, чтобы они нашли тебя.

Я достал пистолет, проверил затвор, убедился, что он готов. Потом посмотрел на неё.

— Если что-то пойдёт не так… иди на север. К комплексу. Там есть люди. Они помогут.

— Не говори так, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на страх. — Не говори «если что-то пойдёт не так». Просто вернись.

Я кивнул, потому что не мог обещать. Не в этом мире.

Вышел из квартиры, прикрыл дверь, стараясь не шуметь. В подъезде было темно, только узкая полоса света падала из окна на лестничную площадку. Я прошёл по коридору, вышел к подъезду, выглянул на улицу.

Они стояли там, двое, в тёмных куртках, с пистолетами в руках. Один что-то говорил, второй кивал. Потом тот, что говорил, вдруг замер и прислушался.

— Слышишь? — спросил он. — Там кто-то есть.

— Да, — отозвался второй. — Наверное, те самые гниды. Один из них ранен. Нужно идти добить.

— Я пойду, — сказал первый. — Ты и Костя прикрывайте. Если кто выскочит — валите сразу.

Первый пошёл к подъезду. Двое остались на месте, прикрывая его сзади, не сводя глаз с улицы, не замечая ничего вокруг.

Когда он вошёл в подъезд, я уже ждал. Прижался к стене, затаил дыхание. Он шёл быстро, уверенно, будто знал, что сейчас добьёт раненого. Когда он поравнялся со мной, я резко выскочил, обхватил его сзади, сжал шею, не давая крикнуть. Он дёргался, бил локтями, пытался вырваться, но я держал крепко, стискивая зубы, чувствуя, как мышцы горят от напряжения. Через несколько секунд он обмяк.

Я опустил его на пол, подождал секунду, прислушиваясь. Двое снаружи не двигались. Они ждали.

— Эй! — крикнул один из них. — Чего там? Где ты?

— Сейчас! — отозвался я, стараясь сделать голос грубее, злее. — Тут один шевелится. Сейчас добью.

— Давай быстрее! — крикнул второй. — Тут неспокойно.

Я огляделся, увидел на полу старую жестяную банку. Поднял, прицелился и швырнул её в сторону арки — туда, где эхо разносилось дальше. Банка звякнула, покатилась, звук разлетелся по двору.

Двое бандитов тут же повернулись на звук, пошли туда, прикрывая друг друга, не глядя назад.

— Где он? — крикнул один. — Что там?

— Тихо! — рявкнул второй. — Слушай.

Они подошли ближе, остановились, вглядываясь в темноту. Я вышел из тени, держа пистолет обеими руками, стараясь, чтобы руки не дрожали.

— Здесь, — сказал я спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

Они обернулись. Увидели меня. На секунду замерли, будто не верили, что кто-то посмел выйти к ним.

— Ну что, — сказал тот, что был ближе. — Думаешь, один выстрел тебя спасёт?

Я не ответил. Просто нажал на курок.

Первый выстрел ушёл в плечо тому, кто говорил. Он закричал, попятился, схватился за рану. Второй вскинул пистолет, но я выстрелил снова — в бедро. Он рухнул на колени, заорал от боли.

Четыре патрона. Два выстрела. Два врага обездвижены.

— Кто вы такие? — крикнул я, подходя ближе, держа их на прицеле. — Зачем вы стреляли?

Они не ответили. Только стонали, сжимали раны, смотрели на меня с ненавистью и страхом.

Я не стал ждать. Подошёл, выбил пистолеты из их рук, пнул подальше. Потом посмотрел на них.

— Сидите тихо, — сказал я. — Или следующий выстрел будет в голову.

Они замерли, поняв, что я не шучу.

Я вернулся к подъезду, заглянул в квартиру. Настя сидела в углу, как я велел, прижавшись к стене, бледная, но собранная.

— Всё, — сказал я, опуская пистолет. — Они больше не опасны.

Она посмотрела на меня, будто пыталась понять, тот ли это человек, который несколько часов назад дрожал, направляя на неё пистолет.

— Ты справился, — прошептала она.

— Справился, — повторил я, но голос звучал устало. — Можем идти. Если ты можешь.

— Могу, — сказала Настя, упираясь рукой в стену, поднимаясь. — Не быстро. Но могу.

Я подошёл, помог ей встать, обнял за плечи, чтобы она могла опираться на меня.

— Тогда идём, — сказал я. — Нужно найти место, где можно переждать до утра. Где тихо. Где никто не найдёт.

Мы вышли из квартиры, прошли по подъезду, вышли на улицу. Ночь всё так же лежала на руинах, но теперь в ней было что-то другое — не только страх, но и чувство, что мы смогли. Что мы выжили. Что мы идём дальше.

Настя опиралась на меня, шагала медленно, но уверенно. Я держал её, чувствовал, как она дрожит от боли, но не жалуется.

— Спасибо, — вдруг сказала она тихо, когда мы свернули в переулок, где было темнее и тише. — За то, что не ушёл. За то, что вернулся.

Я только кивнул. Слова сейчас были лишними.

Мы шли к северному комплексу. Впереди была тьма, неизвестность, опасность. Но теперь мы шли не одни. Мы шли вместе.

Глава 8 - Люби, но не вылюби

Мы шли по узкой полосе между двумя обрушившимися зданиями, когда Настя вдруг остановилась и чуть наклонила голову, прислушиваясь.

— Тишина, — прошептала она. — Не та, что пугает. А та, что значит: тут давно никого нет.

Я тоже прислушался. Ветер гудел где-то высоко, в остатках перекрытий, но внизу, у земли, было спокойно. И тогда я увидел: за поворотом, в небольшом углублении, будто специально спрятанном от чужих глаз, темнел силуэт палатки. Рядом — остывшие угли, пара смятых консервных банок, обрывок верёвки. Лагерь был брошен. Давно.

— Тут можно, — сказала Настя, и в её голосе прозвучало не просто разрешение, а облегчение. — Тут безопасно. Хоть на одну ночь.

Мы вошли в этот маленький круг тишины. Я собрал несколько сухих досок, прикрыл вход в палатку, чтобы не дуло. Настя села на спальный мешок, поморщилась от боли, но тут же постаралась скрыть это, будто стыдилась быть слабой.

— Давай я посмотрю ногу, — предложил я. — Перевязка могла ослабнуть.

Она кивнула, откинулась назад, опершись на локоть, и позволила мне размотать ткань. Рана не кровоточила, но вокруг неё кожа была горячей, напряжённой. Я промокнул края чистой тряпкой, которую нашёл в рюкзаке, затянул повязку чуть туже, но аккуратно, стараясь не причинить лишней боли.

— Прости, — сказал я, не поднимая глаз. — Если делаю больно.

— Ты не делаешь, — тихо ответила она. — Ты стараешься. Это уже много.

Когда я закончил, мы сели рядом, прижавшись спинами к стенке палатки. Дождь ещё не начался, но воздух уже пах мокрой пылью и озоном, будто небо собиралось с силами.

Настя помолчала, глядя в темноту, куда уходила молния старого застёжки-молнии, потом вдруг повернулась ко мне. В полумраке её глаза казались почти чёрными, как и её каре, как и вся её собранная, осторожная сила.

— То, что ты сказал… там, в квартире, — произнесла она тихо, будто боялась спугнуть слова. — Что я тебе нравлюсь. Что я стала самым близким человеком. Что ты имел в виду?

Я не отвёл взгляд. Не стал прятаться за шуткой или за «ну, ты же меня спасла». Это было бы ложью.

— Я всю жизнь был одиноким, — сказал я ровно, чувствуя, как каждое слово ложится в тишину, как камень в воду. — Не потому что не хотел людей рядом. А потому что… я как будто всё время был не на своём месте. В разговорах, в компаниях, даже в собственной семье. Всегда чуть в стороне. И когда мир рухнул, это одиночество стало не просто привычкой — оно стало клеткой. Я думал, что так и умру в ней.

Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и посмотрел на Настю.

— А потом я встретил тебя. И ты не пыталась меня «спасти» красивыми словами. Ты просто сказала: «Тут можно посидеть». И дала мне галету. И показала путь. И даже когда я наставил на тебя пистолет… ты не стала кричать. Ты сказала своё имя. И от этого… от этого клетка треснула. Не развалилась. Но треснула. И я понял, что, может быть, я не один. Что рядом есть кто-то, кто видит меня настоящего — и всё равно остаётся.

Настя слушала, не перебивая. Её пальцы чуть сжимали край спальника, будто ей нужно было за что-то держаться, чтобы не рассыпаться от этих слов.

— Я не умею быть удобной, — вдруг сказала она, голос дрогнул, но она не опустила глаз. — Я резкая. Я скрываю эмоции. Я всё время думаю, как выжить, а не как быть хорошей. И мне страшно… что ты ждёшь от меня чего-то, чего я не смогу дать.

— Я не жду, — ответил я. — Я просто говорю, что ты стала моим самым близким человеком. Не потому что ты идеальная. А потому что ты настоящая. И потому что с тобой я не чувствую себя пустым.

Она чуть наклонила голову, будто проверяла, правда ли это. Потом медленно, осторожно, протянула руку и коснулась моей ладони — не крепко, а едва-едва, как будто проверяя, не исчезнет ли это прикосновение.

Я накрыл её пальцы своей рукой. Мы сидели так, близко, почти касаясь лбами, и я видел в её глазах то, что раньше там не было: не только настороженность, не только усталость, а что-то тёплое, живое, хрупкое.

Мы почти поцеловались. Почти. Наши лица были так близко, что я чувствовал её дыхание, чуть горьковатое от усталости, но настоящее. Ещё секунда — и мир перестал бы быть только руинами и опасностью. Он стал бы чем-то другим.

И тут прогремел гром. Не просто раскат, а удар, от которого палатка чуть вздрогнула, а земля будто вздохнула. И следом полил дождь — тяжёлый, хлесткий, будто небо решило смыть всё лишнее, оставить только суть.

Настя вздрогнула, отпрянула не испуганно, а скорее удивлённо, будто сама не верила, что мы почти сделали этот шаг.

— Вот и всё, — сказала она с лёгкой, нервной усмешкой. — Небо решило за нас.

Я улыбнулся, хотя внутри всё ещё дрожало от этой близости.

— Наверное, оно просто хотело, чтобы мы сначала выспались, — ответил я, стараясь звучать спокойно. — А то завтра опять идти.

Настя кивнула, легла на бок, подтянув колени, и закрыла глаза. Я сел рядом, прислонился к стенке, прикрыл её краем спальника, который был чуть больше.

— Спи, — прошептал я. — Я посижу. Посторожу.

— Не надо сторожить, — тихо сказала она, не открывая глаз. — Просто… посиди рядом. Этого достаточно.

И я сидел. Слушал, как дождь стучит по тенту, как ветер пытается пробраться внутрь, но не может. Смотрел на её профиль, на то, как дождь рисует на ткани тонкие линии, будто кто-то невидимый выводит карту нашего пути.

А потом и сам закрыл глаза. Не для сна — для того, чтобы запомнить эту минуту. Когда среди руин, среди страха и боли, нашлось место, где можно просто быть рядом.

Глава 9 - Мороженное

Мы проснулись не от света — его тут почти не было, серый рассвет едва пробивался сквозь плотную завесу дождя, который стих только под утро. Проснулись от звука, который в этом городе стал редкостью: ровный, тяжёлый гул, будто небо само начало вибрировать.

Я резко сел, прижимаясь к стенке палатки, и тут же посмотрел на Настю. Она уже не спала. Сидела, выпрямившись, сжимая пальцами край спальника, и смотрела вверх, туда, где сквозь прорехи в облаках мелькнул тёмный силуэт. Вертолёт. Он шёл низко, ровно, уверенно — не как заблудившаяся машина, а как тот, кто знает, куда летит. И направление было одно: на север.

— Это военные с комплекса, — тихо, почти шёпотом сказала Настя, будто боялась, что небо услышит и изменит курс. — Они патрулируют периметр. Если мы будем медлить, они уйдут, и следующая смена будет только через несколько часов. А нам нельзя оставаться здесь.

Я кивнул, не задавая лишних вопросов. В её голосе не было паники — только холодная собранность, как у человека, который привык принимать решения, когда на кону жизнь.

Мы выбрались из палатки. Земля была мокрой, трава лежала, прижатая дождём, воздух пах озоном и пылью. Вертолёт уже скрылся за руинами, но гул ещё висел в воздухе, как эхо чего-то большого и неумолимого.

— Нам нужно двигаться, — сказала Настя, застёгивая рюкзак. Она поморщилась, когда оперлась на раненую ногу, но тут же взяла себя в руки. — Комплекс близко. Если идти напрямик, через заброшенные кварталы, можно добраться за пару часов. Но нужно быть осторожными: там могут быть патрули, камеры, ловушки.

Мы двинулись вдоль стены, прячась в тени, обходя открытые пространства. Город будто замер после дождя: лужи отражали серое небо, а мокрые кирпичи блестели, как осколки стекла.

По пути мы наткнулись на то, что когда-то было магазином — теперь это была просто коробка с выбитыми витринами и обрушившейся крышей. Внутри пахло сыростью и чем-то затхлым, полки были пусты, даже банки и упаковки давно унесли. Но в углу, среди обломков, стоял старый холодильник — один из тех, что пережили апокалипсис просто потому, что были слишком тяжёлыми, чтобы их утащили.

Настя подошла к нему, потянула за ручку — дверь скрипнула, но открылась. Внутри, на нижней полке, лежали несколько упаковок мороженого. Не растаявшего — холод держался, будто холодильник всё ещё помнил свою работу.

— Вот это удача, — прошептала Настя, доставая одну упаковку. — Или ирония. В мире, где не хватает воды, у нас есть мороженое.

Мы сели прямо на пол, прислонившись к стене, и ели это мороженое, которое было странным, почти нереальным вкусом — сладким, холодным, из прошлой жизни. Оно таяло на языке, и на секунду казалось, что мы не в руинах, а где-то в обычном дне, где можно просто купить мороженое и пойти гулять.

— Расскажи про комплекс, — попросил я, когда первая сладость растаяла и осталась только лёгкая горечь от реальности. — Ты сказала, что там всё по командованию. Что это значит?

Настя посмотрела на меня, будто взвешивая, сколько можно сказать. Потом вздохнула, провела ладонью по волосам, убирая прилипшую прядь, и заговорила:

— Северный комплекс — это не просто база, — сказала она. — Это секретный объект. Его строили как убежище на случай глобальной катастрофы. Там есть автономные системы, запасы, лаборатории. И главное — там есть люди, которые знают, как управлять этим всем. Они действуют по протоколам, по приказам, по иерархии. Для них выживание — это не про удачу, это про дисциплину.

Я нахмурился.

— И как мы туда попадём? Если они такие закрытые, они нас просто не пустят.

Она чуть улыбнулась, но улыбка была не радостной, а горькой.

— Потому что я знаю, как туда попасть, — призналась она. — Раньше я была военным. Проходила подготовку, участвовала в учениях для этого комплекса. Меня готовили как часть резервной группы. Я знаю коды, знаю маршруты, знаю, где слабые места в периметре. Но… я не была там с самого начала катастрофы. Не знаю, что сейчас внутри. Может, всё изменилось. Может, те, кто там, теперь не те, кого я знала.

Я посмотрел на неё по-новому. Не просто на ловкую, умную девушку, которая умеет выживать. А на человека, который был частью системы, которая должна была спасти мир — и которая, возможно, его и сломала.

— Почему ты ушла? — тихо спросил я. — Если ты была частью этого, почему ты здесь, в руинах, прячешься от бандитов и ищешь еду в заброшенных магазинах?

Она помолчала, будто слова были тяжёлыми, как камни.

— Потому что я увидела, что система начала спасать не людей, а себя, — сказала она наконец. — Когда всё рушилось, они закрывали ворота, не глядя, кто остался снаружи. Они говорили о приоритетах, о ресурсах, о том, кого можно спасти, а кого — нет. Я не могла с этим жить. Я ушла, чтобы попытаться спасти хоть кого-то. Хоть одного человека.

Я не стал говорить ничего пафосного. Просто кивнул, потому что понял: это не слабость. Это сила, которая выбрала не систему, а людей.

Мы доели мороженое, выбросили упаковки, собрали вещи. Дождь почти прекратился, только редкие капли падали с крыш, отбивая тихий ритм.

— Мы близко, — сказала Настя, глядя на север, туда, где горизонт сливался с небом. — Ещё час пути, если не будет препятствий. Но нам нужно быть готовыми ко всему.