Я И МОИ ОШИБКИ

Максим Стардаст

Я И МОИ ОШИБКИ

Глава 1 - Привет, это всё ещё я?

Он никогда не забудет тот день, когда всё живое вдруг стало мёртвым. И хуже всего было то, что он просто стоял и смотрел, не в силах пошевелиться. В голове стучала одна мысль: Я должен что-то сделать, но тело не слушалось, а внутри разрасталась ледяная пустота. Позже он будет возвращаться к этому мгновению снова и снова, пытаясь понять, почему не смог спасти хотя бы что-то, и каждый раз ощущать, как эта минута отрывает от него ещё один кусочек прежнего себя.

Всё началось буквально недавно, когда не стало моего города, он был стёрт с лица земли. Но самое странное — я всё ещё слышу его. Слышу скрип качелей во дворе, гул трамвая на повороте, смех ребят у подъезда. Эти звуки живут где-то внутри, громче, чем настоящая тишина. И от этого становится невыносимо: реальность говорит, что города нет, а память упрямо продолжает его населять, и я разрываюсь между двумя этими правдами. Иногда хочется просто закрыть глаза и поверить, что всё на месте — но стоит открыть их, и пустота снова смотрит прямо в лицо.

Мне было не с кем поговорить, и эта пустота тянулась днями, оборачиваясь тяжёлой, вязкой грустью. Слова будто застряли внутри, а каждый взгляд на телефон только усиливал чувство одиночества — ни одного сообщения, ни намёка, что кто-то сейчас думает обо мне. Я долго носил эту тишину в себе, и она становилась всё тяжелее, пока не начала казаться частью меня.

А потом тишина стала такой густой, что её можно было потрогать. Она оседала пылью на плечах, цеплялась за волосы, проникала под кожу, будто хотела занять место всего, что когда-то жило во мне. Я бродил среди руин, и каждый шаг отдавался не эхом — пустотой. Там, где раньше шумела улица, теперь лежал серый пепел, в котором тонули все звуки, все голоса, все привет и как дела.

Я всё ещё искал знакомые очертания — не людей, а вещей, за которые можно было уцепиться. Вот угол дома, который я узнавал по особенному сколу на кирпиче. Вот арка, чьи тени в полдень всегда ложились ровно по одной линии — я столько раз замечал это, что теперь эта линия казалась мне чем-то вроде обещания: «этот город был, он правда был». Вот лавочка у подъезда — не потому, что на ней кто-то сидел, а потому, что она была притёртой, гладкой от тысяч шагов, от привычки ставить на неё сумку, присесть на минуту, перевести дух. Теперь от этих мест остались только тени на бетоне, и даже тени казались чужими, будто и они забыли, кем были раньше.

Телефон я больше не доставал. Уведомления не приходили, и это стало не обидой, а чем-то вроде приговора: мир просто вычеркнул нас. А я всё цеплялся за мелочи. Нашёл в кармане чек из кофейни — тот самый, с пятном от капучино и криво написанным именем. И вдруг понял, что не помню, как звучит это имя. Не мог вспомнить интонацию, с которой бариста его выкрикивал, не мог вспомнить, улыбался ли я в тот момент. И от этого стало по-настоящему страшно: не от руин, не от тишины, а от того, как быстро исчезает память, будто кто-то стирает её вслед за городом, аккуратно, по слою.

Город стёрли с лица земли. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что вместе с ним стёрлось и моё право на обычную, тихую, счастливую боль — ту, которая бывает от мелких ссор, от опозданий, от забытых ключей. Теперь у меня осталась только одна боль — огромная, безразмерная, в которую проваливаешься, как в чёрную яму, и не знаешь, есть ли там дно. И самое страшное — я уже начинал привыкать к ней. Как привыкают к холоду, к темноте, к тишине. Как привыкают к тому, что больше не к кому спешить, некого обнять и не с кем просто помолчать рядом, потому что рядом больше никого нет. Только руины, только пыль, только тишина, которая теперь была не отсутствием звуков, а отдельным, тяжёлым существом, живущим рядом со мной. И хуже всего было то, что я уже почти научился с ней разговаривать — шёпотом, одними губами, так, что даже сам не слышал своих слов.

Глава 2 - Незнакомка

Я шёл по городу, который больше не был городом. Асфальт растрескался, будто земля пыталась что-то вытолкнуть изнутри, а между трещинами пробивалась жёсткая, серая трава — будто сама природа уже смирилась с тем, что здесь больше не живут. Ветер гнал по улице обрывок старой газеты, и я машинально проследил за ним взглядом, как будто он мог привести меня к чему-то важному. Но он просто кружился и падал, снова и снова, как всё в этом месте — бесцельно и устало.

У меня не было дома. Не было даже понятия домой. Был только маршрут: обойти квартал, проверить пустые подъезды, найти место, где ветер не бьёт прямо в лицо, где можно присесть и на пять минут притвориться, что ты в безопасности. Но безопасность давно стала словом из прошлой жизни — лёгким, почти смешным, как детская сказка, которую кто-то когда-то читал тебе перед сном.

Я сворачивал в очередной двор, где раньше был маленький магазинчик, а теперь остались только рамы без стёкол, похожие на пустые глазницы. И тут я её заметил. Она стояла у полуразрушенной арки, прижимая к себе старый плед, и смотрела не на меня, а куда-то сквозь меня — так, будто привыкла не доверять ни звукам, ни движениям, ни даже собственному зрению. На секунду я замер, потому что любое движение могло спугнуть её, как спугивают птиц в мёртвых парках: резко, навсегда.

Она заметила меня не сразу. А когда заметила — не улыбнулась. Просто чуть крепче сжала плед и чуть тише стала дышать, будто пыталась стать меньше, незаметнее. И в этом было столько усталости, что мне вдруг стало стыдно за то, что я вообще здесь, что нарушаю её хрупкое одиночество своим присутствием.

— Тут нельзя стоять, — сказала она наконец, голос был хриплым, будто она давно не говорила вслух. — Сюда ветер гонит пыль, а по вечерам тут собираются те, кто не любит вопросов.

Я не знал, что ответить. «Спасибо, что предупредила» звучало слишком слабо. «Я просто шёл мимо» — слишком лживо. А правда была тяжёлой: я шёл мимо, потому что мне некуда было идти.

— Тут нельзя стоять, — сказала она наконец, голос был хриплым, будто она давно не говорила вслух. — Сюда ветер гонит пыль, а по вечерам тут собираются те, кто не любит вопросов.

— У меня… нет места, — сказал я, и эти слова прозвучали до нелепости беспомощно, как признание в чём-то стыдном. — Просто ищу, где переждать ночь.

Она смотрела на меня долго, будто взвешивала не слова, а меня целиком — мои плечи, мои руки, мой взгляд, который, наверное, выдавал всё: и страх, и усталость, и отчаянное желание, чтобы кто-то просто не прогнал.

Потом она чуть опустила плед и кивнула в сторону двора, где виднелся вход в подвал.

— Там сухо, — сказала она просто. — И тихо. Я там живу. Если хочешь, можешь посидеть. Только не шуми.

Глава 3 - Имя

И я пошёл за ней, не потому что у меня был выбор, а потому что впервые за долгое время кто-то предложил мне не просто угол, а место, где я мог быть не совсем чужим. В подвале пахло сыростью и старыми вещами, но ещё там пахло жизнью — еле уловимо, как запах чая, который кто-то заваривал в жестяной кружке. Она молча протянула мне кусок одеяла, села в тень и отвернулась, будто давая понять: «Я тебя не прогоняю, но не жди разговоров».

А мне и не нужны были разговоры. Мне нужно было просто знать, что я не один в этой тишине. Что есть ещё кто-то, кто дышит рядом, кто тоже ищет, где спрятаться от холода и пустоты. И пока она сидела в полумраке, я смотрел на её силуэт и думал, что, может быть, дом — это не стены и не крыша. Может быть, дом — это когда кто-то не закрывает перед тобой дверь, даже если сам едва держится на ногах.

В ту ночь я не спал. Я слушал, как она дышит, как где-то капает вода, как ветер воет где-то наверху, будто пытается достучаться до тех, кто остался внизу. И впервые за долгое время одиночество не давило на грудь, а просто сидело рядом, как что-то привычное, не страшное. Потому что теперь оно было не единственным. Теперь нас было двое.

Утром она не сказала ничего особенного. Просто протянула мне кружку с тёплым чаем и кивнула на улицу:

— Сегодня лучше держаться ближе к стенам. Там, где открытое пространство, небезопасно.

Я кивнул, потому что не знал, что сказать. Спасибо казалось слишком мало. Прости за то, что пришёл — слишком глупо. А «я рад, что ты здесь» звучало бы как попытка присвоить её доброту, как будто я имел на это право.

Но когда мы вышли во двор и солнце ударило по руинам, высветив каждую трещину, я вдруг понял одну вещь: я больше не ищу просто угол, чтобы переждать ночь. Я ищу место, где можно держаться рядом с кем-то, кто тоже выжил. И, может быть, этого пока достаточно.

На старом столе, покрытом пылью, лежал пистолет. Он не прятался — лежал ровно, будто был частью обстановки, как кружка или коробка с припасами. Я смотрел на него, и внутри всё сжалось. В этом городе оружие не оставляли просто так. Оно означало либо опасность, либо отчаяние. Или и то, и другое сразу.

— Откуда он у тебя? — голос прозвучал резче, чем я хотел, грубее, чем мне хотелось быть рядом с ней.

Она не вздрогнула. Только подняла на меня глаза — усталые, спокойные, будто она тысячу раз представляла, как будет отвечать на этот вопрос.

— Нашла, — просто сказала она. — В одном из подъездов. Там было… много всего. Нехорошего. Я взяла только это и ушла.

Я сделал шаг к столу, протянул руку, сжал холодную рукоять. Металл отозвался тяжестью, знакомой и чужой одновременно. И вдруг эта тяжесть показалась единственной вещью, которую я мог удержать в разваливающемся мире. Я поднял пистолет, направил на неё — не чтобы выстрелить, а чтобы удержать реальность, чтобы хоть чтото в этом безумии было под контролем. Чтобы почувствовать, что я могу защитить себя, если всё снова пойдёт не так.— Не подходи, — сказал я, и сам услышал, как голос дрожит. — Я не знаю, кто ты. Я вообще ничего не знаю. Здесь нельзя верить ничему.Она не отступила. Не закричала. Не стала оправдываться громкими словами. Просто смотрела на меня так, будто видела не ствол, а то, что прячется за ним — человека, который уже столько раз обжигался даже на надежде.— Меня зовут Настя, — сказала она тихо, ровно, без нажима. — Если тебе нужно имя, чтобы поверить, пусть будет оно. Я не враг. И я не хочу, чтобы ты держал это в руках, потому что знаю, как тяжело потом становится, когда понимаешь, что оно тебе не помогло.Имя повисло в воздухе, простое, обычное, из прошлой жизни. Настя. Не «чужая», не «опасная», не «ещё одна тень в руинах». Просто Настя. И от этого слово вдруг стало якорем — маленьким, но настоящим.Я смотрел на неё, и пальцы медленно разжимались. Пистолет перестал быть щитом. Он стал просто куском металла, который я держал, потому что не знал, как жить без щита.— Прости, — выдохнул я, опуская ствол, а потом и вовсе убрал его в карман. Он всё ещё был там, тяжёлый, холодный, но теперь он не был между нами. — Прости. Я просто… я уже не понимаю, где безопасно.Настя чуть кивнула, будто принимая не только извинение, но и эту правду — что я сломлен, что боюсь, что цепляюсь за оружие, потому что больше не за что цепляться.— Здесь безопасно, пока мы молчим и держимся в тени, — сказала она и протянула мне кусок одеяла. — Садись. Отдохни. Завтра придётся уйти. Тут становится небезопасно.Я сел, прислонился спиной к стене и впервые за долгое время почувствовал, как напряжение понемногу отпускает. Не до конца — оно никуда не денется, оно теперь живёт со мной, как тень. Но сейчас оно стало чуть тише.

Глава 4 - Разговор

В ту ночь я не спал. Сидел, прижавшись спиной к шершавой стене, и прислушивался к каждому шороху: к капающей гдето воде, к скрипу старых перекрытий, к ветру, который гудел наверху, будто пытался пробраться вниз, в наше укрытие. Пистолет в кармане тянул вниз, напоминал о той секунде, когда я направил его на Настю. И каждый раз, когда я об этом думал, внутри всё сжималось от стыда.Настя сидела в полумраке, подтянув колени к груди, закутавшись в свой потрёпанный плед. Она не смотрела на меня, но и не пряталась — просто была здесь, рядом, и этого хватало, чтобы тишина перестала казаться враждебной. Время от времени она чуть вздрагивала от особенно громкого порыва ветра, но тут же брала себя в руки, будто привыкла не показывать, когда ей страшно.— Прости, — сказал я снова, уже тише, почти шёпотом, потому что не мог держать это в себе. — Я не хотел… Я просто перестал понимать, где свои, а где чужие. В этом городе все стали чужими. Даже отражения в разбитых витринах кажутся не моими.Она помолчала, будто взвешивала мои слова, а потом чуть повернула голову, так что в тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели, мелькнуло её лицо — усталое, с тёмными кругами под глазами, но без злости.— Я понимаю, — ответила Настя ровно, без упрёка. — Тут нельзя быть доверчивым. Если будешь верить каждому, не доживёшь до следующей недели. Но и жить, ожидая удара изза угла, тоже нельзя. Это съедает изнутри.Я кивнул, хотя она, наверное, и не видела этого движения. Просто нужно было хоть както показать, что я слышу её.— Как ты здесь выжила? — спросил я, потому что тишина снова начала давить, и мне нужно было услышать чужой голос, нормальный, человеческий, не про опасность и не про руины.Настя чуть пожала плечами, будто не считала это чемто особенным.— По мелочам. Пряталась там, где не ходят. Брала только то, что лежит на виду, и никогда не задерживалась на одном месте дольше двух ночей. А потом нашла этот подвал. Тут сухо, и вход можно завалить парой досок, если ктото начнёт шуметь наверху. Сначала я спала у самого выхода, чтобы успеть убежать. Потом… потом поняла, что бежать некуда. И стала спать в углу.Она замолчала, а я вдруг остро почувствовал, сколько в этих простых словах скрыто страха, холода, одиночества. Не пафосного, не книжного — самого обычного, тяжёлого, когда ты просто каждый день делаешь шаг, потому что иначе придётся лечь и больше не вставать.— А ты? — тихо спросила она, будто решилась задать этот вопрос только сейчас, когда поняла, что я не собираюсь на неё нападать. — Откуда ты пришёл?И я рассказал. Не всё — не смог бы. Но главное: как уходил из своего района, когда стало ясно, что там больше не выжить; как бродил по пустым улицам, где даже тени казались чужими; как каждый день искал место, куда можно спрятать голову, и каждый раз понимал, что такого места нет. Рассказал про то, как привык не ждать ни от кого помощи, потому что помощи не было. И как от одного её «тут можно посидеть» внутри чтото дрогнуло — будто треснула толстая ледяная корка, которую я сам на себя нарос.Настя слушала, не перебивая. Иногда кивала, будто узнавала в моих словах чтото своё. Когда я закончил, она встала, подошла к маленькой жестяной коробке, которую держала в углу, и достала оттуда два сухих галетных печенья. Протянула мне одно.— Ешь, — сказала просто. — Силы пригодятся. Завтра придётся уйти отсюда. Тут становится небезопасно.— Куда? — спросил я, и в этом вопросе прозвучало всё: и страх перед дорогой, и нежелание снова остаться одному.Настя на секунду задумалась, потом достала изпод доски старую, потрёпанную карту города, развернула её прямо на полу и провела пальцем по одной из улиц.— Есть старый жилой комплекс на севере. Там почти нет людей, зато есть подвалы, которые не затопило. Я хотела сходить туда, но одной страшно. Если пойдём вместе… будет спокойнее.Я посмотрел на карту, на её палец, на эту тонкую линию, которая вдруг стала не просто маршрутом, а чемто вроде обещания: мы не будем сидеть и ждать, пока мир окончательно рассыплется. Мы сделаем шаг.— Хорошо, — сказал я, и это слово прозвучало твёрже, чем я ожидал. — Пойдём. Только… можно я ещё немного посижу здесь? Пока темно. Просто чтобы знать, что я не один.Настя кивнула и села обратно в свой угол, оставив между нами небольшое расстояние — достаточно, чтобы чувствовать себя в безопасности, но не настолько, чтобы снова стать чужими. Она завернулась в плед, закрыла глаза, но я знал, что она не спит. Просто даёт мне время привыкнуть к тому, что рядом есть ктото живой.

Глава 5 - Дорога

Мы собрали последнюю еду и воду — всего-то пара галет, жестяная банка консервов, которую Настя берегла «на крайний случай», и две плоские фляги, плотно закрученные, чтобы ни капли не расплескать. Она двигалась быстро, но без суеты: привычно проверила, не звенит ли что в рюкзаке, поправила лямки, скользнула взглядом по моему лицу — не дрожу ли, не сдамся ли прямо тут. В её чёрном каре не было ни одной выбившейся пряди, будто даже волосы знали, что сейчас нельзя привлекать внимание.

— Готова? — спросил я, хотя и так видел: она готова была уйти ещё час назад, просто ждала, пока я соберусь с духом.

Настя кивнула, приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы проскользнуть, и замерла, вслушиваясь. Ветер принёс запах гари и чего-то ржавого, давно забытого. Потом она махнула мне: «Следуй за мной, держись в двух шагах, не наступай на битое стекло».

Мы шли к северному комплексу. Дорога была не маршрутом, а чередой маленьких решений: обойти груду искорёженного металла, нырнуть в тень подъезда, переждать, пока над головой пролетит стая испуганных птиц, будто город вытолкнул их из своих трещин.

Я не мог долго молчать. Тишина здесь была не уютной, а опасной — она будто звала чужие голоса.

— Откуда у тебя пистолет? — спросил я наконец, когда мы присели на минуту за остатками автобусной остановки. Голос прозвучал тише, чем хотелось, будто сам стыдился этого вопроса.

Настя не посмотрела на меня. Она смотрела вперёд, туда, где улица делала резкий поворот и терялась в сером мареве.

— Нашла в оружейной комнате охраны в старом ТЦ, — ответила ровно, будто это была самая обычная история: зашла, взяла, ушла. — Там было много всего, но я взяла только то, что могла унести и что могло спасти. Остальное… не пригодилось.

— А почему не выбросила? — Я сам не знал, зачем давил, но мне нужно было услышать, что она не из тех, кто любит оружие, не из тех, кто ищет повод.

Она чуть повернула голову, и в этом движении было столько усталости, что мне стало стыдно.

— Потому что здесь не выбрасывают то, что может спасти жизнь, — сказала она спокойно. — Даже если от этого внутри всё сжимается. Я не люблю его. Но я знаю, как он работает. И этого достаточно.

Я кивнул, будто принял какой-то важный закон этого нового мира. Больше не спрашивал про пистолет.

— У тебя тут есть знакомые? — спросил чуть позже, когда мы крались вдоль стены, стараясь не попадать в полосы света, падавшие из пустых окон.

Настя усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья — только горечь и знание.

— В этом городе знакомых больше нет, — сказала она. — Есть те, с кем ты когда-то пил кофе, и те, кто теперь смотрит на тебя, как на мешок с едой. А в северном комплексе… там есть люди, с которыми я когда-то договаривалась о сигналах. Если они ещё живы, мы их найдём. Если нет — будем искать место, где можно пересидеть.

Это «если» повисло между нами, тяжёлое и честное.

Мы шли дальше. Иногда Настя показывала жестами: «стой», «слушай», «обходим». Она двигалась так, будто город был ей знаком до последней трещины, до каждого провала в асфальте. В обтягивающей чёрной одежде она казалась частью теней: незаметной, быстрой, готовой исчезнуть в любую секунду.

— Как ты вообще выжила? — спросил я снова, потому что мне нужно было не про опасность, не про маршрут, а про неё. Про то, как человек остаётся человеком, когда всё остальное рассыпается.

Настя на секунду замедлилась, будто подбирала слова не для меня, а для себя.

— По мелочам, — сказала она, не глядя на меня. — Не делать лишнего шума. Не смотреть людям в глаза, если не знаешь, что там увидишь. Брать ровно столько, сколько сможешь унести. И не привязываться к местам. Места исчезают.

— А к людям? — тихо спросил я.

Она остановилась. Совсем ненадолго, но этого хватило, чтобы я врезался взглядом в её профиль: острый, собранный, будто вырезанный из этого серого дня.

— К людям… тоже нельзя, — призналась она, и голос чуть дрогнул, будто она сама не хотела в это верить. — Но иногда не получается. Иногда ты видишь, что человек не ищет повода выстрелить, а просто хочет знать, что он не один. И тогда… тогда ты говоришь: «Тут можно посидеть». Даже если знаешь, что завтра придётся уйти.

Я ничего не ответил. Просто кивнул, потому что слова были лишними.

К полудню город будто выдохся: ветер стих, пыль осела, и тишина стала такой плотной, что в ней слышался каждый наш шаг. Мы свернули в узкий проход между домами, и тут Настя снова замерла, подняла руку. Я вжался в стену, сердце колотилось где-то в горле. Впереди, за углом, слышались голоса — не крики, не смех, а спокойный, расчётливый разговор, от которого становилось не по себе.

Настя скользнула к стене, прижалась к ней, почти слилась с тенью. Потом тихо, одними губами, прошептала:

— Тут есть лаз. За мусорными контейнерами. Он ведёт в подвал, а оттуда можно выйти к старой котельной. Это дольше, но безопаснее.

— Ты знала про него? — прошептал я.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то вроде гордости — не за себя, а за то, что смогла сохранить эту маленькую, грязную, но такую важную деталь.

— Я всё запоминаю, — сказала она коротко. — В этом городе память — это тоже оружие.

Мы обошли опасное место, пролезли через лаз, где пахло сыростью и ржавчиной, и выбрались к котельной — обгоревшей, пустой, но тихой. Здесь можно было на минуту выдохнуть.

Настя села на бетонный блок, открыла рюкзак, достала флягу и протянула мне.

— Пей, — сказала. — Потом пойдём. До комплекса осталось не так далеко.

Я сделал глоток, вода была прохладной и чуть горьковатой, но самой вкусной, какую я пробовал за долгое время.

— Спасибо, — сказал я, и это слово прозвучало слишком маленьким для всего, что она делала.

Настя чуть пожала плечами, будто это ничего не значило. Но потом, неожиданно, добавила:

— Не благодари. Просто не подведи, когда будет нужно. Здесь это важнее.

И я понял: она не просто вела меня по улицам. Она проверяла, смогу ли я быть рядом, когда станет по-настоящему страшно. Смогу ли не сорваться, не закричать, не броситься вперёд, когда нужно стоять.

Мы снова двинулись в путь. Солнце клонилось к закату, и серые руины окрашивались в тусклый красноватый цвет, будто город напоследок хотел показать, что когда-то знал и другие краски. Настя шла впереди, лёгкая, собранная, будто сама тень стала её союзником. А я шёл за ней и думал, что, возможно, самое важное в этом новом мире — не найти безопасное место, а встретить того, кто знает, как туда дойти.

Глава 6 - Здесь кто то есть

Мы шли вдоль старой промзоны — здесь стены были выше, а теней больше, но и опасность чувствовалась острее: в воздухе висел запах дыма, машинного масла и чего-то горелого, будто сама земля пыталась вытолкнуть из себя память о том, что тут творилось. Настя двигалась впереди, почти бесшумно, её чёрное каре сливалось с полумраком, а рюкзак не издавал ни звука — она заранее обмотала пряжки изолентой. Я старался повторять её движения: не наступать на ржавые листы, не задевать свисающие провода, дышать так, чтобы даже выдох не выдал.

И тут впереди, за поворотом, послышались голоса. Не шёпот, не случайный звук — а грубый, уверенный разговор, от которого по спине бежало ледяное покалывание. Мы замерли. Настя прижалась к стене, подняла руку — «не двигайся», потом медленно, почти незаметно, подползла к краю и выглянула. Её лицо на секунду стало каменным, потом она отползла обратно и прошептала одними губами:

— Лагерь. Человек восемь. У них там что-то вроде поста, проверяют всех, кто идёт по старой дороге. Нам туда нельзя.

Я кивнул, горло пересохло так, что даже шёпот давался с трудом.

— Есть другой путь?

Она кивнула, но в её взгляде мелькнуло то, что она не хотела показывать: тревога.

— Да. Но он ближе к их стоянке. Придётся ползти. И молчать.

Мы поползли вдоль стены, по узкой полосе между бетонным забором и грудой искорёженных контейнеров. Пахло гнилью и мазутом, каждый сантиметр давался тяжело, но мы двигались. И вдруг голоса стали громче — они не были уже где-то там, они были прямо над нами.

— …Всех, кто остался, надо вычистить, — говорил хриплый голос, будто человек давно не говорил нормально, только кричал и приказывал. — Это не выживание, это зараза. Пока есть хоть кто-то, кто верит, что всё вернётся, они будут мешать. А нам тут строить своё.

— Ты всегда такой… радикальный, — отозвался другой, чуть спокойнее, но не добрее. — А если среди них есть нормальные? Если кто-то просто прячется?

— Нормальных тут больше нет, — отрезал первый. — Нормальные не выживают. Выживают те, кто умеет быть жестоким. Или те, кого мы делаем жестокими.

На секунду стало тихо, и в этой тишине прозвучало совсем другое — не приказ, не угроза, а что-то человеческое, сломанное.