За землю российскую!

Главнокомандующий прошёлся по палатке и остановился.

– Господа офицеры, – начал он, – я испытываю озабоченность по поводу лояльности Польского уланского полка русской армии, и объясню почему. В армии Наполеона в походе на Москву активно участвуют польские уланские полки, Вислинский легион и другие, и их контакты в военных действиях могут повлиять на настроения улан Польского уланского полка русской армии. Ведь этот полк комплектовался уроженцами польских губерний, присоединённых к Российской империи после раздела Речи Посполитой. Ваше мнение, господа?

Начальник штаба генерал-майор Ермолов встал и высказал свою точку зрения:

– Польский уланский полк укомплектован польским дворянством, сохранившим лояльность Российской империи и давно уже присягнувшим на верность российскому императору, и поэтому у меня нет никаких сомнений не доверять этому полку.

– И всё же, я бы не рисковал, а отправил полк в тыл! – вскричал генерал-квартирмейстер Толь, – ведь наших поляков могут переманить.

Ермолов встал и предложил:

– Тогда я предлагаю этот полк включить в состав 2-го кавалерийского корпуса Корфа и пусть он неустанно следит за ним.

– Согласен, – ответил Баркай-де-Толли. – Что ещё?

– Мы не решили главный вопрос, – раскричались офицеры. – Да, да, мы требуем генерального сражения!

– Вот соберём две армии в кулак, тогда и будем думать о генеральном сражении с Наполеоном! – резко оборвал их Барклай-де-Толли, и на этом закончил совет.

Вскоре и Российский генералитет потребовал от главнокомандующего генерального сражения, соединив две армии в районе Витебска, но наступление Наполеона было настолько стремительным, что войска генерала от инфантерии Багратиона не успели выйти к Витебску, и тогда Барклай-де-Толли решил отступать к Смоленску и там дать генеральное сражение французам объединёнными силами двух армий.

Глава 2. Испанцы в походе

В то самое время испанский полк короля Жозефа шел за огромным обозом в хвосте наполеоновской армии, переправился через Неман и вступил на территорию России. Голодные испанцы уже проклинали тот день, когда они согласились воевать вместе с Наполеоном, обещавшим им золотые горы в Москве. Командир батальона капитан Рафаэль де Льянса, как мог, успокаивал своих солдат:

– Испанцы, если бы вы отказались идти в поход, то сгнили бы в лагере для военнопленных, а так привезёте из России что-нибудь ценное.

Но испанцы всё равно шептались, и Льянса уже сильно опасался за свой батальон и переживал: «Как бы не сбежали мои земляки?»

Под вечер у колонны испанцев появился французский полковник Жан-Батист де Чуди и приказал по-французски:

– Installer le camp!16

– На привал, – сразу послышалась команда капитана Льянсы. – Разбить бивак и расположиться! Живо!

Испанцы засуетились и быстро разбили палатки, а капитан Льянса, забравшись в свою походную палатку, подумал: «Хорошо, вытянуть ноги после трудов праведных». Несмотря на усталость с дороги, он заставил себя достать дневник и стал убористо описывать увиденное:

«С рассветом перед нашими глазами предстала впечатляющая картина. В этом месте сходились несколько дорог, по которым прибыли все французские войска, насчитывающие примерно 300 тыс. человек, 100 тыс. лошадей, 1500 артиллерийских орудий и образовавшие неисчислимый поток. День обещал быть замечательным. Трудно выразить то потрясающее впечатление, которое вызывало это множество людей и лошадей, собранных и построенных в колонны на этих обширных полях, торжественная тишина и удивительный порядок. Через Неман было наведено три моста: по одному проходила пехота, по другому - кавалерия, а по третьему - артиллерия и интендантские повозки. По другую сторону реки лежала русская территория. Поля и леса, казалось, были погружены в печаль и ужас. Не было видно ни человека, ни животного - все скрылись в лесах, надеясь спастись от многотысячного людского вала, обуянного яростным желанием грабежа, насилия, истребления».

И действительно земли, прилегающие к реке Неман, были безлюдными, а дальше тянулись территории, населенные поляками, которые встречали наполеоновскую армию с большим энтузиазмом. И капитан Льянса постарался это объяснить в своём дневнике:

«В выпущенном французами манифесте, говорилось, что французская армия подняла оружие против русских тиранов - угнетателей Польши, чтобы восстановить там гражданские права и свободы, что население Литвы рассматривает французскую армию как армию освободителей и как силу, призванную разбить цепи рабства, в которые его заковали русские варвары. Каждый, кто прочел бы этот манифест, а потом увидел разграбленные дома и деревни, перебитый скот, уничтоженные поля и узнал, что французский император дал своим солдатам разрешение на грабеж, поскольку с момента вступления на русскую территорию прекратились выплаты содержания и выдачи рационов и поэтому солдаты, чтобы выжить, должны были грабить, - по меньшей мере, рассмеялся бы над этим манифестом. Эта свобода воровства стала причиной чудовищного беспорядка, невиданного ни в какой другой армии, поскольку солдаты оставляли свои ряды, чтобы грабить дома и местечки в окрестностях дорог, по которым шла армия».

Конечно, Наполеон не отдавал приказа о грабеже населения, ведь выдачи рационов в наступающей армии не прекращались, хотя и были нерегулярными, но солдаты разносили слухи о вседозволенности. Когда же подвоз продовольствия был нарушен, то тогда началось «самоснабжение» войск на вражеской территории, которое стало обычным делом и не считалось грабежом. Обозы с продовольствием отставали, и солдаты французской армии голодали, и следствием этого стало небывалое падение дисциплины среди солдат и возникло обыкновенное мародерство.

Капитан Льянса, не уставая негодовать, упомянул об этом в дневнике:

«Армия двигалась быстрыми и длинными маршами, поэтому отделившиеся для добычи пропитания солдаты, уже не могли вернуться в свои подразделения даже тогда, когда еще хотели вернуться. Это обстоятельство заставляло их для спасения своих жизней объединяться в группы, чтобы грабить деревни, затем эти группы объединялись между собой для защиты награбленного добра...»

– Брось писать, только душу себе травишь, – сказал вошедший в палатку командир батальона Хосе Сансо. – лучше давай выпьем!

Капитан Рафаэль Льянса продолжал негодовать:

– Неужели ты не видишь? Армия постоянно уменьшается, а ты: «Давай выпьем!» Дизентерия наносит армии жуткий урон, и нашим солдатам, которые не могут идти, остаётся только лежать под деревьями, где болезнь и голод прекратят их существование. Это же катастрофа!

– Что вы хотите, сеньор Льянса? – спокойно парировал Хосе Сансо, наливая вино. – В любой военной кампании от болезней и лишений умирало в несколько раз больше солдат, чем на поле боя, а поход в Россию, вот увидишь, окажется намного тяжелее, чем цифра маршевых потерь.

Капитан Льянса, продолжая писать, опять возмутился:

– Подожди ты со своим вином! Сразу после вторжения в Россию из испанского полка началось дезертирство. Вы же знаете, синьор Сансо, есть сведения, что уже при переходе через реку Неман были расстреляны пять испанцев. Дезертирство теперь имеет повальный характер, потому что испанцы ненавидят Наполеона, хотя и вынуждены идти с ним в Россию...

– Что это, патриотический долг перед родиной, истерзанной Наполеоном? – театрально воскликнул Санчо.

– Возможно и так, – покачал головой Льянса. – Сегодня была попытка наших солдат сдаться в плен русским. Что их ожидает? Расстрел!

– Испанцы убегают, – подтвердил Сансо, – их ловят, а они снова бегут, и будут бежать от такой службы!

Глава 3. Беглецы

К вечеру поручик 2-го эскадрона Гродненского гусарского полка русской армии Антоновский привёл пленных иностранцев и доложил начальству:

– Ваше высокоблагородие, к полудню наши удалые гродненцы притащили человек 200 всякого сброда, в том числе и несколько гишпанцев с офицером. Они добровольно передались в наши руки и говорят, что взяты в плен в делах Гишпании, и Наполеон якобы, под угрозой смертной казни принудил их служить во французской службе...

Полковник Ридер сурово посмотрел на гишпанцев:

– Ну, сказывайте, бестии. А ты, Антоновский, переводи, их язык мне не понятен.

Испанцы стали рассказывать:

– Вошедши в Россию, все мы искали случая передаться к вам, но многие из товарищей сильно ошибались. Они не зная, что здешний край населен жителями, которые не расположены к русским, спрашивали их проводить к русским войскам, а они провожали их к французским, и таким образом многие из нас были расстреляны. Наконец, мы сами нашли русских и вот предстали перед вами.

– Что скажет гишпанский офицер? – сурово спросил полковник.

– Этот испанец говорит, что местные жители весьма дружественно и с необыкновенным уважением принимают французов, называя их своими избавителями от России,– лихо перевёл поручик Антоновский.

– Эти поляки мечтают о прежнем своём величии.

– О чём, о чём? – переспросил переводчик.

– О Речи Посполитой! Вот о чём они мечтают! – распалился полковник Ридер и, успокоившись, велел. – Накорми этих испанцев, а я доложу куда надо!

Сам же полковник Ридер вдруг вспомнил:

– Говоришь, поляки любуются французами? На это я так скажу: у меня есть приятель, полковник Гурьев, так он командует Польским уланским полком, в котором служит много поляков, присягнувших российской державе. Так что бывают разные поляки! Понятно вам, поручик Антоновский?

В конце июня 1812-го года уланы Польского уланского полка прибыли с маневров в свой палаточный лагерь, который располагался недалеко от Полоцка, и командир этого полка, полковник Гурьев, не зная ещё, что началась война с французами, призвал к себе ротмистра Бискупского.

– Твой отец велит тебе жениться! – хохотнул полковник, показывая письмо-прошение. – А я позволяю! Только одна нога там, другая здесь. Понял?

Бискупский как-то замялся.

– Что не хочется жениться? – расхохотался полковник. – По себе знаю, каково это, но раз батя велит, значит надо! Всё, езжай в усадьбу Броневских!

Глава 4. Усадьба Броневских

Дом Броневских

Барская Россия безмятежно расслабилась и даже не предполагала о надвигающей войне. Дремала и усадьба Броневских, живописно расположившаяся рядом с деревней Маньково в Смоленской губернии. Здесь среди живописных прудов был построен небольшой усадебный дом в классических архитектурных формах, украшенный чудесной лепниной. Красивый парадный портик с колоннами увлекал гостей внутрь дома, и предлагал подняться по чугунной лестнице наверх на второй этаж... Пока в доме было тихо, как вдруг засуетились слуги и из женских покоев по этой лестнице, шелестя своим праздничным платьем, неторопливо спустилась хозяйка усадьбы Серафима Алексеевна, жена недавно умершего гвардии прапорщика в отставке Богдана Михайловича Броневского. В распоряжении этой помещицы, было немного немало, аж 732-е десятины земли, из которых 160 десятин были пахотными, 432-е десятины занимали леса и 97 десятин луга. Сад площадью около 9-ти десятин был отведён под выращивание яблонь, всеми любимой «антоновки». В имении также имелись: питомник, винокуренный завод, мукомольная водяная мельница, пасека на 20 ульев. Здесь разводили лошадей местной породы и крупный рогатый скот. В общем, в усадьбе всего было вдоволь, но вдова Серафима Алексеевна болела туберкулёзом и часто лечилась заграницей, куда ездила с дочерью Марией. Вернувшись, она совсем разболелась и стала беспокоиться о судьбах своих родных детях, среди которых была и Дарья, дочь покойного мужа. Но к своему стыду, Серафима Алексеевна поздно заметила, как за границей её дочь Мария увлеклась каким-то несносным французом, и поэтому она быстро договорилась со своим знакомым Бискупским поскорее выдать замуж дочку за его племянника. Она призвала к себе Семёна Михайловича Броневского - племянника умершего мужа, который взял на себя заботу о детях, и с нетерпением ждала долгожданных сватов. С ней всегда был рядом Семён Михайлович, градоначальник Феодосии и тоже переживал и думал, но о своём. «Как там, в Феодосии? – беспокоился он. – Как там без меня борются с эпидемией чумы?»

Глава 5. Сватовство

И вот, жарким летом 1812-го года на дороге показался экипаж, запряженный двумя лошадьми, который сопровождал всадник в мундире улана. Это ехал на игривом коне молодой ротмистр Польского уланского полка Ксаверий Бискупский, а в экипаже тряслись сваты: его крёстный дядя и сваха. Она-то с подачи дядюшки, за глаза, и сосватала Бискупского. А Ксаверий ехал и переживал: «Как же быть с Варварой Белогрудовой? Ведь я влюблён в неё и обещал жениться, а теперь мать заставляет меня свататься к богатой Марии Броневской, и всё из-за наследства теперь уже покойного отца, будь оно неладно».

Эта процессия отправилась из села Подолянка Харьковской губернии в богатую усадьбу с деревней Маньково Краснинского уезда Смоленской губернии для помолвки. А под портиком господского дома, прибывших гостей, радушно встретила хозяйка поместья Серафима Алексеевна. С ней стоял Семён Михайлович Броневский, который обняв вдову, ласково шепнул ей на ушко:

– Ну, теперь спокойна твоя душенька, милая Серафима Алексеевна?

– Пока не поженятся, не успокоюсь, – тихо ответила она, добавив, – и жаль, что у жениха осталась лишь больная матушка…

– Жаль … – подтвердил Семён Михайлович.

– Зато, – улыбнулась она. – Мария будет хозяйкой богатого поместья.

– Вот и хорошо!

А тем временем сваха, трижды прочитав молитву, попросила хозяйку:

– Пусти Христа ради, погреться!

– Прошу вас! Входите.

Родственники невесты стали усаживать жениха и сватов за стол, и с разговорами стали угощать вином. Вскоре привели невесту Марию, которая преподнесла жениху рюмку местного вина. Ксаверий Бискупский, взглянув на невесту, подумал: «Молодец крёстный, подобрал мне красивую невесту!» и залпом выпил. Затем он торопливо подал рюмку вина невесте, и та, заглядевшись на него, тоже подумала: «А ведь неплох мой жених!» и тоже выпила вино. Потом, она стала разносить вино всем родственникам, присутствующим за столом.

Стол ломился от обильных закусок. Гости загремели столовыми приборами, а слуги неустанно подносили новые и новые блюда. Ротмистр Бискупский знал, что Броневский играл заметную роль в Краснинском уезде, и был градоначальником Феодосии и, увидев его добродушие, успокоился и стал с ним любезно обсуждать дела в Европе. За столом Ксаверий ухаживал за Марией и, с удовольствием поглядывая на неё, подумывал: «Хороша моя невеста, нет слов!». Потом перевёл свой взгляд на её матушку и покачал головой: «Надо же, к сговору всё готово и стол накрыт, всё предусмотрела её мать. Впрочем, наши матери давно уже всё оговорили, и я женюсь и всё тут, иначе не видать мне наследства». Мать Марии, переглядываясь с Семёном Михайловичем, тоже радовалась, ведь всё задуманное сбывается. «Вот и хорошо, вот и ладненько! – радовалась она. – А то ишь, Мария удумала выскочить замуж за француза, фу, за какого-то католика! Ну, уж нет, сыграем свадьбу, и забудет она своего французика!»

Выпив и закусив, все притихли и на этом, кажется, своды закончились, но сговор продолжился до тех пор, пока не договорились о приданом невесты. Затем родственники жениха и невесты ударили по рукам и тем самым закрепили договор о браке.

– Теперь, Мария, ты считаешься просватанной невестой! – объявила сваха, и все захлопали в ладоши.

А званый обед с обильными закусками и вином продолжался. Слуги суетились, меняли блюда … И тут непоседливая Мария предложила пойти на речку и покататься на лодках. Было душно в гостиной, и поэтому все дружно поддержали эту славную идею, и пошли на речку освежиться, и там под деревьями продолжить обед на траве.

Гости расположились на берегу речки в тени под раскидистыми вётлами и, зевая, слушали рассказы, а молодёжь уже отчалила на лодках от берега и пустилась наперегонки. И вдруг случилось несчастье. Дарья, младшая сестра Марии, встала в лодке, и, не удержавшись в ней, упала в воду. Быстрые воды понесли её по течению, а она, барахтаясь, отчаянно закричала:

– Спасите! Я не умею плавать!

На этот крик первым с соседней лодки прыгнул в воду Ксаверий Бикупский и успел подхватить тонущую девочку. Когда Дарья схватилась за своего спасителя, то сразу успокоилась. Она прижалась к нему всем телом, и Ксаверий почувствовал её молоденькие груди. Дрожь пробежала по нему, а он, подгребая одной рукой к берегу, никак не мог успокоиться. «Как же приятно почувствовать её девичьи груди, – думал он, – какие они нежные ..., но о чём я думаю, ведь она ещё ребёнок». Так они в обнимку кое-как добрались до спасительного берега. Прибежавшие слуги вместе с Ксаверием еле-еле откачали Дарью, а она с благодарностью прошептала:

– Я обожаю вас, мой спаситель!

Прибежали гости, а за ними вдова Серафима Алексеевна с Семёном Михайловичем. Узнав, что с падчерицей Дарьей всё хорошо, вдова велела слугам нести её в спальню, а Семёну Михайловичу велела:

– Поезжай за доктором!

Праздник был испорчен, и Мария, испуганно посмотрев на Ксаверия, попросила отложить гулянье.

– Конечно, отложим, дорогая! – согласился Бискупский.

И тут неожиданно появился офицер с уланами и тот, не слезая с лошади, объявил:

– Война!

Слуги подали коня, и ротмистр Бискупский, попрощавшись, вскочил в седло и помчался с уланами в свой родной Польский уланский полк. Обернувшись, он крикнул:

– Мария Богдановна, после войны поженимся! Жди!

Глава 6. Бой у Кочергишек

Не успел ротмистр Бискупский прибыть в свой Польский уланский полк, как сразу попал на глаза командиру полка полковнику Гурьеву:

– Женился? – навис над ним полковник.

– Что вы, Алексей Иванович, не успел.

– Тогда в строй, – гаркнул полковник. – Выступаем!

– Стой! – остановил его Гурьев. – Теперь мы входим в состав 1-й Западной армии и приданы 2-му резервному кавалерийскому корпусу под командованием генерал-майора барона Корфа. Понял? Пока нам командование доверяет!

– От чего же? – удивился Бискупский.

И услышал в ответ доводы полковника:

– А от того, что в армии Наполеона против нас воюют одураченные поляки, твои земляки.

Уланы построились в колонны обычным конным строем в затылок друг другу, и отправились на соединение к отступающим русских войскам.

Бискупский был на подъёме, ведь его ждали новые приключения, и он уже рвался в бой. В своих грёзах, он даже не заметил, как подъехал полковник Гурьев, и, увидев его, поинтересовался:

– Алексей Иванович, значит, французы всё же напали?

– Да, и уже идут бои, – ответил полковник. – Военные действия начались фактически ещё до вторжения «Великой армии» в Россию. 4 июня недалеко от Гродно французы со своего берега реки Лососьны обстреляли российских таможенников на посту Томашевской таможенной дистанции и пост Донского казачьего 3-го полка. А после вторжения пошли уже полноценные боевые столкновения, причём ежедневные.

– И мы отступаем?

– Да, Бискупский, драпаем, – ответил полковник Гурьев и тихо спросил: – Слушай, как же ты будешь воевать с поляками, со своими земляками?

И услышал откровение ротмистра:

– Моё отношение к соотечественникам, воюющим на стороне Наполеона, самое болезненное. Это же классическая трагедия «братоубийственного раскола» нации, правда, разделённая присягой!

– Понял, – обрадовался Гурьев, – значит, мы вместе будем бить наполеоновских солдат, то бишь, французов, немцев, австрийцев кого угодно и поляков тоже!

Лицо Бискупского посветлело.

– Я присягу российскому императору не променяю на лживые обещания Наполеона о независимости! – торжественно заявил он и опять спросил:

– Значит, отступаем, Алексей Иванович?

– Отступаем, ротмистр, и огрызаемся, – ответил Гурьев. – В штабе нам зачитали рапорт о действиях полков под командованием генерал-майора графа Орлова-Денисова. Вот он: «На рассвете, 16 июня 1812-го года, выдержал сильную неприятельскую атаку, отступил до города Вильно, нанося неприятелю на каждом шагу значительный вред. Пред Вильно удерживал несколько часов занять город силившегося неприятеля, потом, по приказанию оставя оный, прикрывал отступление нашей армии. По занятии города отражал несколько раз на большой дороге атаковавшего отряд неприятеля, обращая оного при всяком разе в бегство, при чём взяты в плен много разных чинов и командовавший дивизионом французских гусар полковник граф Сегюр …».

– Кто такой?

– Взятый в плен полковник Сегюр, сказывали, брат бригадного генерала и адъютанта Наполеона графа Филиппа-Поля де Сегюра. Вот так! – пояснил полковник Гурьев и поскакал вдоль колонны. Уланы ехали конным строем и тихо переговаривались между собой, а ротмистр Бискупский с хитринкой поинтересовался:

– Что, отступают наши? Как же так?

– А так, – ответил седой капрал, поравнявшись с ротмистром, – навалилась на нас огромная армия Наполеона, вот мы и удираем!

– И что теперь? – встрял в разговор молоденький улан и услышал:

– Нашему полку велено быть в арьергарде.

– Зачем? – опять удивился молоденький уланчик. – И почему наш полк?

– А потому, что наш уланский полк входит в состав арьергарда барона Корфа и будет прикрывать его тыл, иначе французы окружат, – разъяснил капрал.

– Не понял?

– Что не понял, – разгорячился капрал. – Арьергард барона Корфа прикрывает отступающую 1-ю Западную армию, а наш полк прикрывает тыл Корфа. Теперь понял?

– Вот и разобрались, а то …понял - не понял, грамотный какой.

Тем временем Польский уланский полк полковника Гурьева, оглядываясь по сторонам, осторожно шёл позади основного арьергарда барона Корфа и пока без особых сложностей. Наступило утро 23 июня 1812 года по старому стилю, когда полк Гурьева прошёл деревню Кочергишки. Вдруг Гурьев, что-то почувствовав, послал улан на разведку, и они в рассыпном строю помчались на холмы. Вскоре разведчики вернулись и доложили:

– Видели французский отряд, небольшой такой.

И сразу прозвучал приказ Гурьева:

– В атаку!

Трубач вскинул трубу, дважды пронзительно протрубил сигнал атаки, и уланы в сомкнутом строю, колено в колено, равнение, как по линейке, мощно разом атаковали. Сначала они ринулись шагом, затем рысью, а на дистанции около 100 шагов перешли на галоп, готовясь к ударам пиками. Когда французы заметили атаку, то от неожиданности опешили, сразу расстроили свои порядки и рассыпались в разные стороны. А русские уланы преследовали их, и, не зная пощады, своими пиками доставали запаниковавшего неприятеля. Они даже сумели захватить в плен француза, совсем безусого мальчика, который сквозь слёзы мужественно молчал, когда его связанного, уланы уносили с поля боя. Победа было бы полной, если бы неожиданно из-за холмов не выскочила свежая французская конница, и разрозненные уланы уже не смогли дать отпор, многие были порублены, а остальные бросились наутёк. Когда несколько потрёпанный Польский уланский полк прибыл в расположение аръергарда барона Корфа, то взъерошенный полковник Гурьев понуро доложил:

– Обнаруженный французский конный отряд разбит, но мой полк был неожиданно атакован, как говорит пленный, французской бригадой лёгкой кавалерии генерала Сюберви.

– И что? – округлил свои глаза барон Корф.

– Пришлось возвращаться, – смутился полковник, – но докладываю, что за нами движется бригада Сюберви.

– Утешил, – хмыкнул барон Корф и приказал. – Вперёд, ребята, опрокинем этих французиков.

В этом бою ротмистр Бискупский храбро повёл своих улан в атаку, и смело врубился в самую гущу французских улан. Он приметил какого-то важного офицера и пикой сбил его с коня, но не заметил другого французского улана, который бросил свою пику и угодил ему в ногу. Несмотря на жуткую боль, Бискупский изловчился и проколол француза насквозь. Тут прозвучал сигнал трубы, и он крикнул своим уланам:

–Отходим, братцы, отходим!

Так арьергард барона Корфа неожиданно наткнулся на крупные силы французов, и он приказал отступить за реку Дисну. Переправу через реку опять прикрывал полк Гурьева, уланы которого после нескольких схваток с французами, последними стали переправляться через Дисну. Бискупский хотя и получил ранение в ногу, но держался молодцом, а рана на ноге кровоточила… Подъехавшие уланы хотели перевязать её, но Бискупский велел не отвлекаться.

– Когда все переправимся через реку, тогда и перевяжите ногу, а сейчас недосуг. Вон два француза спешат к нам в гости. Встречайте их пиками!

– Вот, вот, так их! – похвалил Бискупский, – а теперь вплавь на тот берег, иначе влипнем!

Собравшись на противоположном берегу Дисны, уланы возбуждённо обсуждали произошедшее:

– Жаль упустили …

– Да уж, упустили победу! – сняв свою рогатывку17, сокрушался ротмистр Бискупский, пока уланы перевязывали ему раненную ногу.