Дочь короля Эльфландии

Между душами Альверика и Лиразель лежало всё расстояние, что есть между Землёй и Эльфландией. Любовь перекинула через него мост, ибо ей под силу и большее. Но когда, остановившись на золотом мосту, он позволял мыслям заглянуть вниз, в бездну, голова у него кружилась и Альверик трепетал. «Что же будет в конце?» — думал он. И боялся, как бы конец не оказался страннее начала.

А она не видела, зачем ей что-то знать. Разве красоты её недостаточно? Разве не пришёл наконец возлюбленный на те лужайки, что сияли у дворца, о котором лишь в песнях и поётся, и не избавил её от одинокой участи и вечного покоя? Разве мало того, что он пришёл? Неужели ей надо понимать диковинные поступки людей? Неужели она не вправе станцевать на дороге, заговорить с козами, засмеяться на похоронах, спеть ночью? Зачем радость, если её прятать? Разве веселью склоняться перед скукой в этих странных полях, куда она пришла? И вот однажды она увидела, что одна женщина Эрла выглядит менее прекрасной, чем год назад. Перемена была невелика, но быстрый взгляд Лиразель её уловил. Она пошла к Альверику, плача и ища утешения, ибо боялась, что Время в этих полях властно повредить красоте, которой не смели омрачить долгие, долгие века Эльфландии. А Альверик отвечал, что Время идёт своим путём, как знают все люди, и что толку жаловаться?

Глава VI. Руна Короля эльфов

На высоком балконе своей сияющей башни стоял Король Эльфландии. Внизу ещё отзывалось эхом тысячеступенное эхо его шагов. Он вскинул голову, чтобы возгласить руну, которая удержала бы дочь в Эльфландии, и в тот самый миг увидел, как она переходит сумрачный рубеж. С этой стороны, обращённой к Эльфландии, рубеж весь пронизан светом сумерек, а с той, что глядит на знакомые нам поля, он дымен, угрюм и тускл. Теперь Король опустил голову, так что борода его смешалась с горностаевой накидкой поверх лазурного плаща, и стоял молча, скорбя, а время над знакомыми нам полями текло быстро, как всегда.

Он стоял, весь синий и белый на фоне серебряной башни, состарившийся за долгие века, о которых нам ничего не известно, прежде чем наложил на Эльфландию вечный покой, и думал о дочери среди наших безжалостных лет. Ибо мудрость его выходила за пределы Эльфландии и касалась наших суровых полей, и он хорошо знал жёсткость вещественного мира и всю смуту Времени. Он знал, что годы, подступающие к красоте, и бесчисленные жестокости, терзающие дух, уже обступили его дочь. Дни, что ей оставались, казались ему, живущему вне тревог и разрушения Времени, едва ли длиннее, чем нам кажется короткий час розы шиповника, сорванной и бездумно продаваемой на городских улицах. Он знал, что над нею уже нависла участь всего смертного. Он думал, что скоро она погибнет, как гибнет всё смертное, и будет погребена среди камней земли, которая презирает Эльфландию и считает её драгоценнейшие предания пустяком. И не будь он королём всей той волшебной страны, державшей свой вечный покой его собственной таинственной безмятежностью, он заплакал бы при мысли о могиле в каменистой Земле, что примет этот навеки прекрасный облик. Или же, думал он, она отойдёт в какой-нибудь рай, далёкий от его ведения, в какое-нибудь небо, о котором говорят книги знакомых нам полей, ибо он слыхал и об этом. Он представил её на холме, одетом яблонями, под цветами вечного апреля, сквозь которые мерцали бледно-золотые венцы тех, кто проклял Эльфландию. Он увидел, хоть и смутно, несмотря на всю свою чародейную мудрость, славу, которую ясно видят лишь блаженные. Он увидел дочь на тех небесных холмах: она простирала обе руки, как он хорошо знал, к бледно-голубым вершинам своего эльфийского дома, но ни один из блаженных не внимал её томлению. И тогда, хоть он и был королём страны, получившей от него вечный покой, он заплакал, и вся Эльфландия содрогнулась. Содрогнулась так, как вздрагивает здесь тихая вода, если что-нибудь вдруг коснётся её из наших полей.

Потом Король повернулся, оставил балкон и в великой спешке сошёл по медным ступеням.

Он подошёл, гремя, к дверям из слоновой кости, что запирали башню внизу, прошёл сквозь них и вступил в престольную залу, о которой может поведать лишь песня. Там он достал из ларца пергамент и перо из крыла неведомой птицы и, обмакнув перо в чернила, каких нет на земле, написал на пергаменте руну. Затем поднял два пальца и совершил малое заклинание, которым созывал стражу. Но стража не пришла.

Я говорил, что в Эльфландии время не идёт вовсе. Но событие само есть проявление времени, и ничто не свершится, если время не пройдёт. В Эльфландии время таково: в вечной красоте, что грезит в том медвяном воздухе, ничто не движется, не увядает, не умирает, ничто не ищет счастья в движении, в перемене или в новизне, но блаженствует в вечном созерцании всей красоты, какая когда-либо была и какая всегда сияет над заколдованными лужайками так же ярко, как в миг, когда её создали заклинанием или песней. Но стоило силам чародейского разума подняться навстречу новому, как власть, наложившая на Эльфландию покой и удержавшая время, на какое-то мгновение нарушала этот покой, и время потрясало Эльфландию. Бросьте что-нибудь, чуждое этому месту, в глубокий пруд, где грезит большая рыба, грезят зелёные водоросли, грезят тяжёлые краски и спит свет: рыба шевельнётся, краски сместятся и изменятся, водоросли задрожат, свет пробудится, мириады вещей познают медленное движение и перемену, и скоро весь пруд снова затихнет. Так было, когда Альверик прошёл рубеж сумерек и сквозь весь заколдованный лес: Король встревожился, и вся Эльфландия затрепетала.

Видя, что стража не идёт, Король поглядел в лес, о котором знал, что тот встревожен, сквозь густую толщу деревьев, ещё дрожавших от прихода Альверика. Он глядел чарами сквозь глубины леса и серебряные стены дворца и увидел четверых рыцарей своей стражи, лежавших на земле поверженными, а густая эльфийская кровь висела у них в щелях доспехов. Он вспомнил о древнем волшебстве, которым создал старшего из них руной, только что исполненной вдохновения, прежде чем победил Время. Он вышел сквозь блеск и сияние одних из своих сверкающих врат, пересёк мерцающую лужайку, подошёл к павшим стражам и увидел, что деревья всё ещё встревожены.

— Здесь была магия, — сказал Король Эльфландии.

И хотя у него было всего три руны, способные на такое, и произнести их можно лишь однажды, и одна уже была записана на пергаменте, чтобы вернуть дочь домой, он произнёс вторую из своих величайших рун над старшим рыцарем, созданным им давным-давно. И в тишине, что последовала за последними словами руны, все разрывы в лунно-светлых доспехах разом защёлкнулись, густая тёмная кровь исчезла, и рыцарь поднялся живым на ноги. А у Короля эльфов осталась теперь лишь одна руна, могущественнее любой известной нам магии.

Трое других рыцарей лежали мёртвые. Не имея душ, их волшебство вернулось в разум повелителя.

Затем он возвратился во дворец, а последнего из своей стражи послал за троллем.

Тролли, темнокожие, ростом в два-три фута, — гномье племя, обитающее в Эльфландии. Вскоре по престольной зале, о которой лишь в песнях и поётся, раздался топоток, и тролль, ступая босыми ногами, выпрыгнул у трона и встал перед своим королём. Король вручил ему пергамент с написанной руной и сказал:

— Скачи отсюда, пересеки край Страны и дойди до полей, неведомых здесь никому. Найди принцессу Лиразель, ушедшую в обиталища людей, и отдай ей эту руну: она прочтёт её, и всё будет хорошо.

И тролль ускакал.

Вскоре длинными прыжками он уже достиг рубежа сумерек. Тогда в Эльфландии прекратилось всякое движение, и неподвижно сидел на великолепном троне, о котором лишь песня может говорить, старый Король, скорбя в безмолвии.

Глава VII. Появление тролля

Подойдя к рубежу сумерек, тролль проворно проскользнул сквозь него, но в знакомые нам поля вышел осторожно: он боялся собак. Тихо выскользнув из плотных толщ сумерек, он ступил в наши поля так неслышно, что заметил бы его лишь тот, кто уже глядел на это место. Там он помедлил несколько мгновений, озираясь влево и вправо, и, не увидев собак, покинул сумеречный рубеж. Прежде тролль не бывал в знакомых нам полях, но собак сторониться умел: страх перед собаками так глубок и всеобщ среди всех, кто стоит ниже Человека, что, кажется, перешёл даже наши границы и дошёл до Эльфландии.

В наших полях стоял май, и лютики расстилались перед троллем жёлтым миром, смешанным с бурым цветом пробуждающихся трав. Увидев столько сияющих лютиков, он поразился богатствам Земли. Скоро он уже шагал сквозь них, окрашивая голени в жёлтое.

Не отойдя далеко от Эльфландии, он повстречал зайца. Тот лежал в удобной ямке, выстеленной травой, где собирался скоротать время, пока не найдутся дела, требующие его внимания.

Увидев тролля, заяц замер без малейшего движения, без всякого выражения в глазах и только думал.

Тролль подскочил ближе, улёгся перед ним в лютиках и спросил, как пройти к обиталищам людей. А заяц всё думал.

— Существо этих полей, — повторил тролль, — где обиталища людей?

Тогда заяц поднялся и пошёл к троллю, и вид у него был очень смешной: при ходьбе в нём нет той грации, что есть при беге и прыжках, и спереди он гораздо ниже, чем сзади. Он ткнулся носом троллю в лицо и пошевелил глупыми усами.

— Скажи мне дорогу, — потребовал тролль.

Убедившись, что от тролля не пахнет ничем собачьим, заяц позволил ему расспрашивать себя. Но языка Эльфландии он не понимал, а потому снова улёгся и думал, пока тролль говорил.

Наконец троллю надоело не получать ответа. Он вскочил, закричал: «Собаки!» — и, бросив зайца, весело поскакал по лютикам в любую сторону, лишь бы прочь от Эльфландии. Эльфийской речи заяц не разобрал, но в крике тролля была такая горячность, что тревога закралась ему в мысли. Скоро он покинул свою ямку и поскакал прочь по лугу, бросив вслед троллю презрительный взгляд. Бежал он, однако, не слишком быстро, большей частью на трёх лапах: четвёртая, задняя, была наготове опуститься, если собаки и вправду появятся. Вскоре он остановился, сел столбиком, навострил уши, оглядел лютики и глубоко задумался. И не успел заяц решить, что значили слова тролля, а тролль уже был далеко и сам забыл, что сказал.

Скоро за изгородью поднялись щипцы фермерского дома. Маленькие окошки под красной черепицей будто смотрели на него. «Обиталище человека», — сказал тролль. Но какой-то эльфийский инстинкт говорил ему, что принцесса Лиразель пришла не сюда. Всё же он подошёл ближе к ферме и принялся разглядывать домашнюю птицу. Тут его заметила собака, никогда прежде не видавшая тролля. Она издала один-единственный вопль изумлённого негодования и, сберегая остаток дыхания для погони, понеслась за ним.

Тролль тотчас взмыл над лютиками и стал то подниматься, то опускаться, словно позаимствовал скорость у ласточки и скакал по нижнему воздуху. Собаке такая скорость была внове. Она описывала длинную дугу вслед за троллем, пригнувшись на бегу, с раскрытой безмолвной пастью, а ветер волнистой струёй пробегал по ней от носа до хвоста. Дугу эту вычертила досада собаки: она надеялась перехватить тролля, когда тот скользил наискось. Вскоре она очутилась прямо позади него, а тролль забавлялся скоростью, длинными свежими глотками вдыхая цветочный воздух над верхушками лютиков. О собаке он больше не думал, но бега, начатого из-за неё, не прекращал: так радовала его скорость. Так продолжалась эта странная погоня над полями: тролля гнала радость, собаку долг. Для разнообразия тролль прыгнул, сдвинув ноги вместе, и, приземлившись на прямые колени, упал вперёд на руки и перекувырнулся. Резко разогнув локти в кувырке, он выстрелил собой в воздух, продолжая вращаться. Он проделал это несколько раз, ещё сильнее распаляя негодование собаки, которая отлично знала, что по знакомым полям так не ходят. Но, как ни негодовала, собака ясно видела, что тролля ей не догнать, и вскоре вернулась на ферму, нашла хозяина и подошла к нему, виляя хвостом. Она виляла так усердно, что фермер решил, будто она сделала что-то полезное, и погладил её. На том дело и кончилось.

И хорошо, что собака прогнала тролля со двора: передай она скоту хоть частицу чуда Эльфландии, он стал бы насмехаться над Человеком, и фермер потерял бы верность всех, кроме своей надёжной собаки.

А тролль весело продолжал путь поверх лютиков.

Вскоре перед ним над цветами белым столбиком поднялась лисица. Она стояла к нему лицом, показывая белую грудь и подбородок, и следила за троллем, пока он шёл. Тролль подошёл и взглянул на неё. Лисица продолжала следить за ним, ибо лисица следит за всем.

Недавно она вернулась на эти росистые поля, всю ночь крадучись вдоль рубежа сумерек между здешними землями и Эльфландией. Она заходит даже в самый рубеж и бродит среди сумерек, и в тайне тех густых сумерек между «здесь» и «там» к ней пристаёт отблеск того очарования, что она приносит в наши поля.

— Здравствуй, Ничей Пёс, — сказал тролль. В Эльфландии лисицу знают: часто видят, как она смутной тенью пробирается вдоль их границ, и это имя ей там дали.

— Здравствуй, Существо-из-за-Рубежа, — отозвалась лисица, да и то не сразу. Ибо она понимала тролльскую речь.

— Далеко ли отсюда обиталища людей? — спросил тролль.

Лисица пошевелила усами, чуть сморщив губу. Как все лжецы, она обдумывала слова, прежде чем заговорить, а порой даже позволяла мудрому молчанию послужить лучше речи.

— Люди живут и здесь, и там, — сказала лисица.

— Мне нужны их обиталища, — сказал тролль.

— Зачем? — спросила лисица.

— У меня весть от Короля Эльфландии.

При упоминании этого грозного имени лисица не выказала ни почтения, ни страха, а лишь слегка повела головой и глазами, скрывая охвативший её трепет.

— Если весть, — сказала она, — то их обиталища вон там. — И указала длинным тонким носом в сторону Эрла.

— Как я узнаю, что пришёл? — спросил тролль.

— По запаху, — сказала лисица. — Это большое обиталище людей, и запах там ужасный.

— Спасибо, Ничей Пёс, — сказал тролль. А он редко кого благодарил.

— Я бы к ним никогда не подошла, — сказала лисица, — если бы не... — Она умолкла и задумалась.

— Если бы не что? — спросил тролль.

— Если бы не их птица. — И она погрузилась в важное молчание.

— Прощай, Ничей Пёс, — сказал тролль, перекувырнулся через голову и пустился в путь к Эрлу.

Летя над лютиками всё росистое утро, к полудню тролль был уже далеко, а до вечера увидел дым и башни Эрла. Селение лежало в низине: щипцы, трубы и башни выглядывали из-за края долины, и дым висел над ними в дремотном воздухе. «Обиталища людей», — сказал тролль. Потом сел среди трав и стал смотреть.

Вскоре он подошёл ближе и посмотрел снова. Ни дым, ни скопище щипцов ему не понравились, а запах и вправду был ужасен. В Эльфландии ходило какое-то предание о мудрости Человека, но то уважение, какое оно внушило легкомысленному уму тролля, теперь легко развеялось при виде тесных домов. Пока он смотрел, по тропинке через поля прошла четырёхлетняя девочка, возвращавшаяся вечером домой, в Эрл. Они посмотрели друг на друга круглыми глазами.

— Здравствуй, — сказала девочка.

— Здравствуй, Дитя Людей, — сказал тролль.

Говорил он теперь не по-тролльи, а на языке Эльфландии, более величественном наречии, на каком ему пришлось говорить перед Королём. Язык этот он знал, хотя в домах троллей на нём не говорили, предпочитая тролльскую речь. В те дни на нём говорили и люди: языков тогда было меньше, и эльфы, и жители Эрла пользовались одним.

— Кто ты? — спросила девочка.

— Тролль из Эльфландии, — ответил тролль.

— Так я и думала, — сказала девочка.

— Куда ты идёшь, дитя людей? — спросил тролль.

— Домой, — ответила девочка.

— Нам туда идти незачем, — сказал тролль.

— Н-нет, — сказала девочка.

— Пойдём в Эльфландию, — сказал тролль.

Девочка немного подумала. Другие дети уходили, а эльфы всегда подсылали на их место подменыша, так что никто по-настоящему не хватился пропавших и никто ничего не знал. Она недолго подумала о чуде и дикости Эльфландии, а потом о родном доме.

— Н-нет, — сказала девочка.

— Почему? — спросил тролль.

— Мама сегодня утром испекла рулет с вареньем, — сказала девочка и степенно пошла домой. Не будь этого случайного рулета с вареньем, она ушла бы в Эльфландию.

— Варенье! — презрительно сказал тролль и вспомнил горные озёра Эльфландии, большие листья кувшинок, плашмя лежащие на торжественных водах, громадные синие лилии, что вздымаются в эльфийский свет над зелёными глубокими омутами. И ради варенья это дитя от них отказалось!

Затем он снова вспомнил о своём долге, о свитке пергамента и руне Короля эльфов для его дочери. Пока он бежал, свиток был у него в левой руке, а когда кувыркался над лютиками, он держал его во рту. Здесь ли принцесса? Или есть иные обиталища людей? С наступлением вечера он подкрадывался всё ближе и ближе к домам, чтобы послушать, оставаясь незамеченным.

Глава VIII. Приход руны

В солнечное майское утро в Эрле ведьма Зироондерел сидела в замковой детской у огня и варила для младенца кашу. Мальчику шёл уже третий год, а Лиразель всё ещё не дала ему имени: она боялась, как бы какой-нибудь ревнивый дух земли или воздуха не услышал это имя, а чего именно она тогда боялась, сказать не бралась. Но Альверик твердил, что имя необходимо.

Мальчик умел катать обруч. Ведьма в одну туманную ночь сходила на свой холм, принесла лунное гало, добытое чарами при восходе луны, выковала из него обруч и сделала малышу прутик из громового железа, чтобы гонять обруч по земле.

Теперь мальчик ждал завтрака. Поперёк порога лежало заклятье, хранившее уют детской: Зироондерел наложила его взмахом эбеновой палки, и оно не пускало ни крыс, ни мышей, ни собак, не давало перелететь даже летучим мышам, а сторожкую детскую кошку удерживало дома. Ни один замок кузнечной работы не был крепче.

Вдруг через порог и через заклятье перекувырнулся по воздуху тролль и приземлился сидя. Грубые деревянные часы над очагом смолкли, едва он вошёл: он принёс с собой оберег против времени, обвязав палец диковинной травой, чтобы не иссохнуть в знакомых нам полях. Король эльфов хорошо знал бег наших часов: четыре года пронеслись над нашими полями, пока он грохотал вниз по медным ступеням, посылал за троллем и вручал ему заговор для пальца.

— Это что такое? — спросила Зироондерел.

Дерзить вовремя тролль умел отлично, но, заглянув ведьме в глаза, увидел там нечто, чего стоило бояться. И не зря: эти глаза глядели в глаза самого Короля эльфов. Поэтому он пустил в ход, как говорят у нас, лучшую свою карту и ответил:

— Весть от Короля Эльфландии.

— Вот как? — сказала старая ведьма. — Да, да, — добавила она тише, про себя, — это для моей госпожи. Да, этого следовало ждать.

Тролль сидел на полу, перебирая свиток пергамента с руной Короля Эльфландии. Тут младенец, дожидавшийся завтрака, увидел его поверх края кроватки и спросил, кто он, откуда пришёл и что умеет. Едва мальчик спросил об этом, тролль вскочил и заметался по комнате, как мотылёк по освещённому лампой потолку. С пола на полки, обратно и снова вверх носился он такими прыжками, что казалось, будто он летает. Малыш хлопал в ладоши, кошка бесновалась, ведьма подняла эбеновую палку и сотворила заговор против прыжков, но тролля он не удержал. Тот скакал, подскакивал и носился, а кошка шипела все проклятия, какие знает кошачий язык. Зироондерел сердилась не только оттого, что её чары не помогли, но и оттого, что с чисто человеческой тревогой боялась за свои чашки и блюдца. А малыш всё время кричал: «Ещё!» И вдруг тролль вспомнил о поручении и о грозном пергаменте.

— Где принцесса Лиразель? — спросил он ведьму.

Ведьма указала путь к башне принцессы: она знала, что у неё нет ни средств, ни сил помешать руне Короля Эльфландии. Когда тролль повернулся уходить, в комнату вошла Лиразель. Он низко склонился перед великой госпожой Эльфландии и, мигом утратив всю свою дерзость, преклонил колено перед блеском её красоты и подал руну Короля эльфов. Мальчик кричал матери, требуя от тролля новых прыжков, а она взяла свиток в руку. Кошка, прижавшись спиной к ящику, зорко следила за всем, Зироондерел молчала.

И тогда тролль подумал о заросших зелёной тиной озёрах Эльфландии в лесах, которые знают тролли, о чуде нетленных цветов, которых никогда не касалось время, о глубоком, глубоком цвете и вечном покое: поручение исполнено, и он устал от Земли.

На мгновение замерли все, кроме младенца, требовавшего новых троллевых проказ и размахивавшего руками. Лиразель стояла со свитком Короля эльфов в руке, тролль преклонил перед ней колено, ведьма не шевелилась, кошка свирепо стерегла, даже часы стояли. Потом принцесса шевельнулась, тролль поднялся, ведьма вздохнула, и кошка отложила свою бдительность, когда тролль ускакал. Малыш кричал, чтобы тролль вернулся, но тот не слушал: он вился вниз по длинной винтовой лестнице, выскользнул в дверь и устремился к Эльфландии. Когда тролль переступил порог, деревянные часы затикали вновь.

Лиразель посмотрела на свиток, посмотрела на сына, но пергамент не развернула. Она повернулась, унесла его в свои покои, заперла в ларец и оставила там непрочитанным. Страх говорил ей: сильнейшая из рун отца, которой она так боялась, когда бежала от его серебряной башни и слышала, как его шаги гулко восходят по меди, пересекла рубеж сумерек, записанная на этом свитке, и предстанет её глазам в тот миг, как она его развернёт, и унесёт её отсюда.

Когда руна была надёжно заперта, Лиразель пошла к Альверику рассказать ему об опасности, что подступила к ней. Но Альверик был огорчён тем, что она не нарекла младенца, и сразу спросил её об этом. И наконец она предложила имя, такое, что никто в этих полях не мог его выговорить: эльфийское, полное чуда, составленное из слогов, подобных птичьим крикам ночью. Альверик и слышать о нём не пожелал. Этот каприз, как и все её капризы, происходил не от какого-либо обычая наших полей, а целиком из-за рубежа, из Эльфландии, вместе со всеми дикими причудами, что редко навещают наши поля. Альверика огорчали эти причуды: подобных им не бывало в замке Эрл в прежние времена, никто не мог растолковать их ему и никто не мог дать ему совета. Он ждал, что её поведут старые обычаи, а она ждала лишь, что какая-нибудь дикая причуда придёт с юго-востока. Он рассуждал с ней человеческим рассудком, к которому здесь относятся с таким почтением, но она не хотела рассудка. Так они и расстались, и Лиразель не рассказала об опасности из Эльфландии, хотя за этим и приходила к Альверику.

Она пошла в свою башню и смотрела на ларец, поблёскивавший в низком позднем свете. Она отворачивалась от него и снова поглядывала, а свет уходил под поля, наступали сумерки, и всё меркло. Тогда она села у окна, открытого на восточные холмы, и над их темнеющими изгибами наблюдала звёзды. Она смотрела так долго, что видела, как они меняют места. Больше всего из виденного с тех пор, как пришла в наши поля, она дивилась звёздам. Милы ей были их нежная красота, и всё же она грустила, глядя на них с тоской: Альверик говорил, что поклоняться им нельзя.

Как же ей воздать им должное, если поклоняться нельзя? Как поблагодарить за красоту, как восславить их радостный покой? И тогда она подумала о своём младенце. Потом увидела Орион. Тогда она бросила вызов всем ревнивым духам воздуха и, глядя на Орион, которому ей не дозволено поклоняться, посвятила дни своего младенца этому препоясанному охотнику, назвав дитя в честь прекрасных звёзд.

Когда Альверик пришёл в башню, она рассказала ему о своём желании, и он согласился назвать мальчика Орионом, ибо в долине все высоко чтили охоту. И к Альверику вернулась надежда, от которой он не хотел отказываться: что, став благоразумной хоть в этом, она станет благоразумна и во всём остальном, будет следовать обычаю, делать то, что делают другие, и оставит дикие причуды и мечты, что приходят через рубеж из Эльфландии. И он попросил её чтить святыни Фрира. Она никогда не воздавала им должного и не знала, что священнее, его подсвечник или колокол, и никогда не узнает, что бы ни говорил ей Альверик.

Теперь она отвечала ему ласково, и муж думал, что всё хорошо, но мысли её были далеко, с Орионом. Они никогда не задерживались на серьёзном надолго и среди серьёзного оставались не дольше, чем бабочки в тени.