Дочь короля Эльфландии

Лорд Дансейни

Дочь короля Эльфландии

Глава I. Замысел парламента Эрла

В рыжих кожаных куртках до колен предстали жители Эрла перед своим лордом, величавым седовласым владыкой, в его длинной багряной зале. Он сидел, откинувшись в резном кресле, и слушал их выборного.

И вот что сказал выборный.

— Семьсот лет правили нами вожди вашего рода, и правили добром. Деяния их хранят в памяти малые певцы, и живут они в тонких, звенящих песенках. Но поколения утекают, словно вода, и нет в этом мире ничего нового.

— Чего же вы хотите? — спросил лорд.

— Мы хотим, чтобы нами правил волшебный лорд, — ответили они.

— Да будет так, — сказал лорд. — Пятьсот лет минуло с тех пор, как мой народ говорил так в парламенте, и всегда будет так, как скажет ваш парламент. Вы сказали своё слово. Да будет так.

Он поднял руку, благословил их, и они ушли.

Они вернулись к своим древним ремёслам: подковывали коней, выделывали кожу, растили цветы, служили суровым нуждам Земли. Жили они по старым обычаям и ждали нового. А старый лорд послал весть старшему сыну, веля ему прийти.

Вскоре юноша стоял перед ним. Лорд по-прежнему сидел в резном кресле, не вставая с него, и поздний свет высоких окон озарял его старческие глаза, глядевшие далеко вперёд, за пределы его века. Не поднимаясь с места, он и дал сыну наказ.

— Отправляйся в путь, — сказал он, — пока не кончились мои дни, а потому не медли. Ступай отсюда на восток, минуй поля, что нам ведомы, пока не увидишь земли, явно принадлежащие волшебству. Пересеки их рубеж, сотканный из сумерек, и дойди до дворца, о котором лишь в песнях и поётся.

— Это далеко отсюда, — сказал юноша Альверик.

— Да, — ответил отец, — далеко.

— А возвращаться ещё дальше, — сказал Альверик. — Ведь расстояния в тех полях не такие, как здесь.

— Так и есть.

— Что велишь ты мне делать, — спросил сын, — когда я приду к тому дворцу?

И отец ответил:

— Взять в жёны дочь короля Эльфландии.

Юноша подумал о её красоте и ледяном венце, о той несказанной сладости, что, по словам сказочных рун, была ей присуща. О ней пели на диких холмах, где растёт крошечная земляника, в сумерках и при первых звёздах, и если кто искал певца, там не оказывалось ни души. Порой тихо, снова и снова, пели лишь её имя. Имя её было Лиразель.

Она была принцессой волшебного рода. На её наречение боги послали свои тени, и феи тоже пошли бы туда, но испугались, увидев на своих росистых лугах длинные тёмные тени богов, что двигались по траве. Поэтому они остались таиться в гуще бледно-розовых анемонов и оттуда благословили Лиразель.

— Мой народ требует над собой волшебного лорда, — продолжал старик. — Выбор их неразумен, и лишь Тёмные, что не показывают лиц, знают, чем он обернётся. Но мы, не зрящие, следуем древнему обычаю и делаем то, что говорит наш народ в парламенте. Быть может, некий дух мудрости, доселе им неведомый, ещё спасёт их. Ступай же, обратив лицо к свету, что струится из страны фей и слабо озаряет сумрак между закатом и ранними звёздами. Он будет вести тебя, пока ты не дойдёшь до рубежа и не оставишь позади поля, что нам ведомы.

Затем он расстегнул кожаный пояс и отдал сыну свой огромный меч.

— Этот меч хранил наш род из века в век до нынешнего дня, — сказал он. — Он верно будет хранить и тебя в пути, даже если ты уйдёшь за пределы ведомых нам полей.

Юноша принял меч, хотя знал, что такой клинок ему не поможет.

Невдалеке от замка Эрл жила одинокая ведьма, на высокой земле, где летом над холмами перекатывался гром. Жила она одна, в тесной соломенной хижине, и бродила по высоким полям, собирая громовые стрелы. Из этих стрел, не знавших земной ковки, делали с надлежащими рунами оружие, способное отражать нездешние опасности.

В иные весенние поры она принимала облик юной красавицы и пела среди высоких цветов в садах Эрла. Выходила она в тот час, когда бражники впервые перелетают от колокольчика к колокольчику. Среди немногих, кто видел её, был и этот сын лорда Эрла. Любить её было бедой: такая любовь уводит помыслы человека от всего истинного. Но красота облика, ей не принадлежавшего, заманила юношу, и он глядел на неё юными, глубокими глазами. Так длилось, пока ведьма не пощадила того, кого могла бы погубить своим искусством. Что тронуло её, лесть или жалость, кто из смертных скажет? Мгновенно преобразившись там же, в саду, она явила ему свой истинный облик, облик смертоносной ведьмы. Но и тогда он не тотчас отвёл взор. Пока взгляд его ещё медлил на иссохшем создании, бродившем среди мальв, он заслужил её благодарность, которой не купить и не добыть никакими чарами, известными христианам. Она поманила его, он пошёл за ней и узнал на её холме, где гремят грозы, что в день нужды можно выковать меч из металлов, не рождённых Землёю. Руны на таком мече отведут любой удар земного клинка и совладают с оружием Эльфландии, не считая лишь трёх верховных рун.

Принимая отцовский меч, юноша подумал о ведьме.

В долине едва смеркалось, когда он покинул замок Эрл и так стремительно взбежал на холм ведьмы, что на высочайших пустошах ещё тлел слабый свет. Подойдя к хижине той, кого искал, он застал её у костра под открытым небом: она жгла кости. Он сказал, что настал день его нужды, и она велела ему собрать громовые стрелы в её огороде, в мягкой земле под капустой.

Глаза его с каждой минутой видели всё хуже, зато пальцы привыкали к диковинной поверхности громовых стрел, и прежде чем тьма сомкнулась над ним, он нашёл семнадцать. Сложив их в шёлковый платок, он отнёс добычу ведьме.

Этих чужаков Земли он выложил на траву подле неё. Из чудесных пространств попали они в её волшебный сад, стряхнутые громом с недоступных нам путей. Сами по себе они не заключали волшебства, но вполне годились, чтобы вместить то, что могли дать им руны. Ведьма отложила бедренную кость материалиста и обратилась к бурным пришельцам. Она выстроила их в один ровный ряд у самого костра, опрокинула на них горящие поленья и угли и утрамбовывала их эбеновой палкой, что служит ведьмам скипетром, пока не засыпала глубоко всех семнадцать родичей Земли, посетивших нас из своего эфирного дома. Затем отступила от огня, простёрла руки и внезапно поразила его страшной руной. Пламя взметнулось в изумлении. То, что было лишь одиноким костром в ночи, не таинственнее прочих таких костров, вспыхнуло вдруг так, что устрашился бы любой путник.

Зелёное пламя, ужаленное рунами, рвалось вверх, жар становился всё нестерпимее. Ведьма отступала всё дальше, и чем дальше отходила от огня, тем громче выкликала руны. Она велела Альверику подбрасывать поленья, тёмные дубовые чурбаны, что загромождали пустошь. Едва он кидал их в огонь, жар тотчас пожирал их, а ведьма кричала руны всё громче, и пламя плясало дико и зелено. В глубине углей семнадцать пришельцев, чьи пути некогда пересеклись с путём Земли, когда они свободно блуждали в пустоте, вновь познали жар, столь же великий, какой знали в той отчаянной скачке, что принесла их сюда. Когда Альверик уже не мог подойти к костру, а ведьма, стоя в нескольких ярдах от него, всё кричала свои руны, волшебное пламя выжгло весь пепел, и знамение, полыхавшее на холме, вдруг угасло. Остался лишь круг, угрюмо тлевший на земле, словно зловещая лужа расплава, что слепит глаза там, где вспыхнул термит. И плашмя в этом зареве, ещё жидкий, лежал меч.

Ведьма подошла к нему и срезала его края клинком, выхваченным из-за бедра. Потом села рядом на землю и запела, пока он остывал. Песнь, что она пела мечу, не походила на руны, разъярившие пламя. Та, чьи проклятия так разили огонь, что он иссушил толстые дубовые чурбаны, напевала теперь мелодию, подобную летнему ветру, что веет из диких лесных садов, не знавших руки человека, вдоль долин, любимых детьми, а ныне потерянных для них, кроме как во снах. То была песнь о воспоминаниях, что таятся по краям забвения: вот блеснёт из прекрасных лет отсвет какого-то золотого мгновения, вот стремительно уйдёт из памяти, вернувшись в сумрак, и оставит в душе лишь едва уловимые следы маленьких сияющих ног, что зовутся сожалениями. Она пела о давних летних полднях, о поре колокольчиков. Так полна была эта песнь утр и вечеров, сбережённых со всеми их росами волшебным искусством ведьмы от дней, которые иначе были бы утрачены, что Альверик, глядя на каждое лёгкое крылышко, выманенное огнём из сумрака, гадал: уж не призрак ли это какого-нибудь дня, потерянного для людей и вызванного силой её песни из времён более прекрасных?

А неземной металл всё это время твердел. Белая жидкость густела и краснела. Багрянец тускнел. Остывая, металл сужался: мелкие частицы сходились, малые трещины смыкались, и, смыкаясь, они захватывали окружавший их воздух, а с воздухом ловили и руну ведьмы, хватали её и удерживали навеки. Так он стал волшебным мечом. Всё то немногое волшебство, что есть в английских лесах от поры анемонов до листопада, было и в мече. Всё то немногое, что есть на южных холмах, где бродят лишь овцы да тихие пастухи, было и в нём. Был в нём запах тимьяна и цвет сирени, и хор птиц, что поёт перед рассветом в апреле, и глубокое гордое великолепие рододендронов, и гибкость и смех ручьёв, и мили и мили цветущего боярышника. И когда меч почернел, он весь был исполнен чар.

Никто не расскажет вам об этом мече всего, что о нём можно рассказать. Те, кто знает пути Пространства, по которым некогда плыли его металлы, пока Земля не подхватила их один за другим, пролетая мимо по своей орбите, слишком дорожат временем, чтобы тратить его на такие пустяки, как волшебство, и потому не скажут вам, как был выкован меч. А те, кто знает, откуда берётся поэзия и зачем человеку песня, или ведает любую из пятидесяти ветвей магии, слишком дорожат временем, чтобы тратить его на такие пустяки, как наука, и потому не скажут, откуда взялись его составные части. Довольно того, что некогда он был вне нашей Земли, а ныне здесь, среди наших будничных камней. Прежде он был подобен этим камням, а ныне заключал в себе нечто сродни тихой музыке. Пусть те, кто сможет, дадут этому имя.

Теперь ведьма вытянула чёрный клинок за рукоять, толстую и с одной стороны округлую: ради этого она загодя вырезала в земле под рукоятью небольшую канавку. Затем принялась точить обе стороны меча, натирая их диковинным зеленоватым камнем и всё так же напевая над клинком жуткую песнь.

Альверик молча следил за ней, дивясь и не считая времени. Быть может, то были мгновения, а быть может, звёзды успели уйти далеко по своим путям. Вдруг она кончила. Поднялась, держа меч на обеих ладонях, и резко протянула его Альверику. Он принял меч, ведьма отвернулась, и во взгляде её мелькнуло, будто она охотно оставила бы себе этот меч или Альверика. Он повернулся, чтобы излить благодарность, но её уже не было.

Он стучал в дверь тёмной хижины, кричал: «Ведьма, ведьма!» над одинокой пустошью, пока на дальних хуторах дети, услыхав, не затрепетали от страха. Тогда он повернул домой, и так было для него лучше всего.

Глава II. Альверик видит Эльфийские горы

В длинную, скупо обставленную горницу высоко в башне, где спал Альверик, упал прямой луч восходящего солнца. Он проснулся и тотчас вспомнил о волшебном мече, и всё пробуждение озарилось радостью. Радоваться недавнему подарку естественно, но была и особая радость в самом мече. Быть может, она тем легче доходила до мыслей Альверика, что те только что вышли из страны снов, а она по преимуществу и есть страна меча. Как бы то ни было, всякий, кому достался волшебный меч, пока тот был нов, неизменно ощущал эту радость ясно и безошибочно.

Прощаться ему было не с кем, и он счёл за лучшее немедля исполнить отцовский наказ, а не медлить, объясняя, отчего берёт в странствие меч, который почитает лучшим, нежели любимый отцом. Он даже не стал завтракать: сложил снедь в сумку, перекинул через плечо на ремне флягу из доброй новой кожи (наполнять её не стал, ибо знал, что встретит ручьи), препоясался отцовским мечом, как обычно носят мечи, второй закинул за спину, привязав грубую рукоять близ плеча, и зашагал прочь от замка и долины Эрла. Денег он взял немного, лишь полгорсти медяков на траты в знакомых нам полях: он не знал, какая монета и какой обмен в ходу по ту сторону рубежа сумерек.

Долина Эрла лежит совсем близ границы, за которой знакомых нам полей уже нет. Он взошёл на холм, пошёл лугами, миновал ореховые рощи. Синее небо весело сияло над ним в пути через поля, и такая же синева лежала у его ног, когда он вошёл в лес, ибо стояла пора колокольчиков. Он поел, наполнил флягу, весь день шёл на восток, а к вечеру перед ним всплыли горы Волшебной страны, цвета бледных незабудок.

Когда солнце село у него за спиною, Альверик посмотрел на бледно-голубые горы: каким цветом поразят вечер их вершины? Но они не приняли ни оттенка от заходящего солнца, золотившего все поля, что нам ведомы. Ни одна складка не померкла на их кручах, ни одна тень не сгустилась, и Альверик понял, что ничто из происходящего здесь не меняет заколдованных земель.

Он отвёл глаза от их тихой бледной красоты и вернул их к родным полям. Там, над глубокими живыми изгородями, прекрасными в весеннем убранстве, поднимались к солнцу щипцы крыш: то были жилища земных людей. Он шёл мимо них, а красота вечера всё росла: пели птицы, бродили запахи цветов, ароматы становились глубже и глубже, и вечер наряжался, готовясь встретить Вечернюю звезду. Но прежде чем звезда явилась, юный странник нашёл ту хижину, что искал: над её дверью хлопала вывеска из огромной бурой шкуры с чужеземными золочёными буквами, возвещавшими, что здесь живёт кожевник.

На стук Альверика вышел к двери старик, маленький и согбенный годами, и согнулся ещё ниже, услышав имя гостя. Юноша попросил ножны для меча, но не сказал, что это за меч. Они вошли в хижину, где у большого огня сидела старая жена, и оба оказали Альверику честь. Старик сел к тяжёлому столу: столешница блестела гладкостью там, где её не изрыли мелкие орудия, что всю жизнь этого человека, да и во времена его отцов, пробивали отверстия в кусках кожи. Он положил меч на колени, подивился грубости рукояти и гарды, сделанных из сырого необработанного металла, и огромной ширине клинка. Потом сощурился и задумался о своём ремесле. Вскоре он решил, что делать. Жена принесла хорошую шкуру, и он выкроил на ней две полосы, чуть шире меча.

На расспросы о широком светлом мече Альверик отвечал уклончиво: ему не хотелось смущать старика рассказом о том, что это за меч. А вот когда немного погодя он попросил у стариков ночлега, смутил их вполне. Они дали ему приют с такими извинениями, словно сами просили об одолжении, и подали обильный ужин из котла, где варилось всё, что старик ставил в силки. Что бы ни говорил Альверик, они уступили ему свою постель, а себе наскоро устроили у огня ложе из шкур.

После ужина старик выкроил две широкие полосы кожи, заострив каждую с одного конца, и стал сшивать их по краям. Альверик начал расспрашивать его о дороге, и старый кожевник говорил о севере, и о юге, и о западе, и даже о северо-востоке, но о востоке и юго-востоке не молвил ни слова. Он жил у самого края знакомых нам полей, но ни он, ни жена не обронили и намёка на то, что лежит за ними. Казалось, они полагают, что там, куда завтра лежит путь Альверика, кончается свет.

Позже, лёжа в предоставленной ему постели и обдумывая слова старика, Альверик то дивился его неведению, то гадал, не умение ли помогло им весь вечер обходить малейшее слово о том, что лежит к востоку и юго-востоку от их дома. Не бывал ли старик там в юности? Но представить, что он там нашёл, Альверик не мог даже в догадках. Потом он уснул, и сны подсказали ему намёки и догадки о скитаниях старика по Волшебной стране, но проводников лучше тех, что у него уже были, не дали, а были они — бледно-голубые вершины Эльфийских гор.

Старик разбудил его, когда он проспал уже долго. В горнице пылал яркий огонь, завтрак был готов, а ножны сделаны и пришлись по мечу точно. Старики молча прислуживали ему и взяли плату за ножны, но за гостеприимство не взяли ничего. Молча они смотрели, как он собирается в путь, молча проводили до двери и ещё глядели на него с порога, явно надеясь, что он свернёт на север или на запад. Но когда он повернул к Эльфийским горам, они перестали смотреть, ибо лица их никогда не обращались в ту сторону. Хотя они уже не глядели ему вслед, он всё же помахал рукой на прощание: он питал нежность к хижинам и полям этих простых людей, какой у них не было к заколдованным землям. Он шёл по искрящемуся утру через картины, знакомые с младенчества: видел ранние красноватые орхидеи, что напоминали колокольчикам, как те уже перецвели; мелкие молодые листья дуба были ещё буровато-жёлтыми; новая листва буков сияла медью, и там отчётливо куковала кукушка; берёза походила на лесное дикое существо, закутавшееся в зелёный газ; на любимых кустах набухали почки боярышника. Альверик снова и снова мысленно прощался со всем этим, а кукушка всё куковала, и не для него. И вот, когда он продрался сквозь изгородь на необработанное поле, прямо перед ним, как и говорил отец, встал рубеж сумерек. Он тянулся через поля, синий и густой, как вода, и всё, видимое сквозь него, казалось искажённым и сияющим. Альверик раз оглянулся на родные поля. Кукушка куковала безмятежно, малая птица пела о своих делах, и, не встретив ни ответа, ни внимания к своим прощаниям, он смело вступил в долгие толщи сумерек.

Неподалёку в поле человек звал лошадей, на соседней тропе переговаривались люди, а Альверик вступил в сумеречный вал. Все эти звуки тотчас потускнели и слабо загудели, словно с огромных расстояний. Через несколько шагов он был уже по ту сторону, и ни шороха не доносилось из знакомых нам полей. Поля, через которые он прошёл, вдруг кончились, не осталось и следа их изгородей, ярких свежей зеленью. Он оглянулся: рубеж казался низким, облачным и дымным. Он осмотрелся кругом и не увидел ничего знакомого: на месте красоты мая лежали чудеса и великолепие Эльфландии.

Бледно-голубые горы стояли величаво в своей славе, мерцая и трепеща в золотом свете, который, казалось, ритмично изливался с вершин и затоплял склоны золотыми ветрами. А под ними, пока ещё далеко, виднелись серебряные шпили дворца, о котором лишь в песнях и поётся: они уходили в воздух, сплошное серебро. Он стоял на равнине, где цветы были странны, а деревья чудовищны с виду. Он тотчас направился к серебряным шпилям.

Тем, кто мудро держал свои мечтания в границах знакомых нам полей, мне трудно рассказать о земле, куда пришёл Альверик, так, чтобы они увидели в мыслях эту равнину с разбросанными деревьями, а вдали тёмный лес, из которого дворец Эльфландии вздымал сверкающие шпили, и над ними и за ними тот безмятежный горный хребет, чьи вершины не брали цвета ни от какого света, что мы видим. Но ради того и странствуют далеко наши мечтания, и если мой читатель по моей вине не увидит вершин Эльфландии, то моей мечте лучше было бы остаться в знакомых полях. Знайте же: в Эльфландии цвета глубже, чем в наших полях, и самый воздух там светится таким глубоким сиянием, что всё видимое походит отчасти на наши деревья и цветы в июне, отражённые в воде. И цвет Эльфландии, о котором я отчаивался рассказать, всё же можно назвать, ибо намёки на него есть и здесь: глубокая синева летней ночи сразу после того, как угас закат, бледная синева Венеры, заливающая вечер светом, глубины озёр в сумерках — всё это намёки на тот цвет. И пока наши подсолнухи прилежно оборачивались к солнцу, какой-то прародитель рододендронов, должно быть, чуть повернулся к Эльфландии, и частица той славы живёт с ними поныне. А прежде всего наши живописцы не раз мельком видели ту страну, оттого порой на картинах мы замечаем чары, слишком чудесные для наших полей: это их воспоминание, вторгшееся из давнего видения бледно-голубых гор, пока они сидели у мольбертов и писали знакомые поля.

Так Альверик шагал по светоносному воздуху той земли, чьи смутно припоминаемые отблески служат здесь вдохновением. И сразу ему стало не так одиноко. Ибо в знакомых нам полях между людьми и всякой иной жизнью проведена резкая черта, так что, стоит нам отойти на день от своих, мы одиноки. Но едва Альверик пересёк рубеж сумерек, как увидел, что эта преграда пала. Вороны, ходившие по вересковой пустоши, поглядывали на него с затейливым любопытством, всякие малые создания пристально высматривали, кто пришёл с той стороны, откуда приходят так немногие, кто отправился в путь, из которого так немногие возвращаются. Ибо король Эльфландии хорошо стерёг свою дочь, как знал Альверик, хоть и не ведал, как именно. В этих маленьких глазах искрился весёлый интерес и мелькал взгляд, который мог означать предостережение.

Таинственности здесь было, пожалуй, меньше, чем по нашу сторону рубежа: ничто не таилось и не казалось таящимся за громадными дубовыми стволами, как в иные часы и времена года могут таиться вещи в знакомых нам полях. Никакая странность не пряталась за грядами, ничто не бродило в глубоких лесах: всё, что могло таиться, было ясно видно, всякая странность лежала на виду у путника, и всё, что могло бродить в глубоких лесах, жило там при свете дня.

И так сильны были глубокие чары, лежавшие над той землёй, что звери и люди хорошо угадывали смысл друг друга, а кроме того, казалось, существовало понимание, что тянулось от людей к деревьям и от деревьев к людям. Одинокие сосны, которые Альверик время от времени проходил на пустоши, чьи стволы всегда светились румяным светом, добытым чарами из какого-то давнего заката, будто стояли, уперев ветви в бока, и чуть склонялись, чтобы посмотреть на него. Казалось, они не всегда были деревьями, пока чары не настигли их там. Казалось, они хотят что-то ему поведать.

Но Альверик не внял предостережениям ни зверей, ни деревьев и зашагал к заколдованному лесу.

Глава III. Волшебный меч встречается с мечами Эльфландии

Когда Альверик подошёл к заколдованному лесу, свет, в котором сияла Эльфландия, не прибавился и не убавился. Альверик понял, что исходит он не от того сияния, что озаряет знакомые нам поля. Разве что блуждающие огни чудесных мгновений, порой поражающие наши поля и гаснущие тотчас, как вспыхнули, забредают за рубеж Эльфландии по случайному смятению чар. Ни солнце, ни луна не творили свет того заколдованного дня.

Ряд сосен, увитых плющом до самой тёмной, нависающей хвои, стоял на опушке, будто часовые. Серебряные шпили сияли так, словно это они порождали всю лазурную дымку, в которой плыла Эльфландия. Альверик уже далеко зашёл в страну эльфов и стоял теперь перед её стольным дворцом. Зная, что Эльфландия хорошо хранит свои тайны, он обнажил отцовский меч, прежде чем войти в лес. Другой меч по-прежнему висел за спиной, в новых ножнах, перекинутых через левое плечо.

Едва он миновал одну из сторожевых сосен, как живший на ней плющ распустил усики, стремительно спустился вниз, бросился прямо на Альверика и вцепился ему в горло.

Длинный тонкий отцовский меч подоспел вовремя: не будь он уже обнажён, Альверик едва ли успел бы его выхватить, так стремителен был бросок. Он рубил усик за усиком, что хватали его за руки и ноги, как плющ хватается за старые башни, а новые всё тянулись к нему, пока он не перерубил главный стебель между собой и деревом. Тут позади раздался шипящий рывок: с другого дерева спустился другой плющ и летел на него, раскинув листья. Зелёная тварь казалась дикой и разъярённой, когда вцепилась в левое плечо, будто хотела удержать Альверика навеки. Но он одним ударом отсёк эти усики и бился с остальными, а первый плющ был ещё жив, но слишком короток, чтобы дотянуться, и яростно хлестал ветвями по земле. Когда внезапность нападения миновала и Альверик высвободился из хватки, он отступил туда, где плющ уже не мог его достать, а длинный меч ещё мог разить. Плющ уполз назад, заманивая его, и прыгал, стоило Альверику сделать шаг следом. Но как ни страшна хватка плюща, меч был хорош и остр. Вскоре Альверик, весь в синяках, так искромсал нападавшего, что тот бежал вверх по своему дереву. Тогда Альверик отступил и оглядел лес в свете нового опыта, выбирая дорогу. Он тотчас увидел, что у двух сосен перед ним плющ так укоротился в схватке, что, пойди он ровно посередине между ними, ни тому ни другому до него не дотянуться. Он шагнул вперёд, но в ту же секунду заметил, как одна из сосен придвинулась к другой. И понял, что пора обнажить волшебный меч.

Он вложил отцовский меч в ножны у бедра, выхватил другой из-за плеча и, подойдя прямо к сдвинувшемуся дереву, взмахнул клинком, когда плющ метнулся на него. Плющ разом упал на землю, не мёртвый, но обыкновенный, простой плющ. Тогда Альверик ударил раз по стволу: щепка отлетела не больше той, что выбил бы любой обычный меч, но всё дерево содрогнулось. С этой дрожью исчез зловещий вид сосны, и она осталась стоять обычным, незачарованным деревом. Альверик пошёл дальше через лес с обнажённым мечом.