Грач. Назад в 90е Том 11

— Справедливо, с этим я согласен, — он прочёл оговорку и поставил рядом свою подпись.

Поднявшись, Пастухов прошёл к шкафу и вытащил вторую коробку, точно такую, как та, что я привёз с вокзала. На скатерти от её угла осталась пыльная полоса. — Вторая половина. Ведомости расходов и переписка с Москвой, — Пастухов разрезал бечёвку на второй коробке и раскрыл верхнюю папку.

Сверил содержимое второй коробки с названными папками и уложил обратно переписку с Москвой. Её ещё читать и читать. Сейчас достаточно было забрать всё вместе с человеком, который объяснит, кому предназначались письма.

Вынес обе коробки к УАЗу, пока Палыч освобождал заднее сиденье. Пастухов прошёл по даче, проверил окна и запер входную дверь. Домой с нами поехал и хозяин архива.

Обратно нас ехало трое. Пастухова я усадил рядом с собой сзади, коробки поставил в ноги. Палыч оглянулся на нового пассажира и завёл мотор. Найда проснулась и потянула носом к чужому мужчине.

— Куда теперь? — Палыч повернул зеркало к заднему сиденью и убрал с панели записку с адресом. — Через центр, — Пастухов подтянул коробку подальше от двери и указал на дорогу к центру. — Хочу посмотреть на город в последний раз.

У остановки «Театральная» человек в тёмных очках повернул голову вслед за нашим УАЗом. Проследил за ним через боковое стекло, затем перевёл взгляд на дорогу позади. Кому-то очень хотелось проводить Пастухова с дачи; связывать прохожего с советом или Мошариным пока было рано.

Пастухов обхватил дверную ручку и прильнул к тому же стеклу. Придержал верхнюю коробку коленом, чтобы она не съехала на повороте. Палыч держал прежнюю скорость. Повернувшись к заднему стеклу, проследил за такси, которое шло за нами от перекрёстка: оно свернуло во двор. Сменили машину или закончили наблюдение? Попросил Палыча сделать лишний круг, прежде чем ехать к дому.

Когда такси скрылось во дворе, Пастухов коротко улыбнулся. Заметил это краем глаза, всё ещё следя за перекрёстком. Кажется, проверочный круг устраивал нас обоих.

— Хорошая манера, — он снял очки и положил на закрытую коробку. — Не показывать испуг. — Испуг можно и потерпеть, — подвинул коробку ногой под сиденье и ослабил тугой узел галстука. — Лишь бы руль держать прямо. А характер я тренировал долго.

Пастухов кивнул и замолчал. До моего дома мы ехали в тишине, нарушаемой только шелестом шин по мокрому асфальту.

После проверочного круга Палыч остановился у моего дома. Коробки мы занесли вдвоём, Пастухов поднялся следом; я попросил водителя остаться у входа, пока не закончим передачу.

Дома меня ждали. Люська сидела за столом с тетрадью и калькулятором. Ада стояла у окна, куря сигарету, хотя я просил не курить в кабинете. — Приехал, — Ада вдавила окурок в пепельницу и отворила окно. — Целый? — Почти, — поставил коробки на стол и сдвинул в сторону калькулятор. — Начинаем разбор.

Ада придвинулась к столу. В качестве наблюдателя совета ей следовало удостоверить передачу; я протянул чистые бланки описи, чтобы она сразу писала свой экземпляр. Пока наши интересы сходились на этих папках. — Подписи оригинальные? — она открыла первую папку и развернула лист к лампе. — Посмотри сама, — достал гербовый журнал регистраций из своей сумки и положил рядом. — Сверь печать с образцом.

Ада работала быстро, профессионально. Люська переписывала номера счетов, суммы, даты. Пыль от старых бумаг щекотала нос; я сдерживал чих, пока Ада сверяла номера.

Пастухов сидел в углу, на табурете, наблюдая за нами. Он выглядел маленьким, потерянным человеком. Когда Ада закончила проверку первой пачки документов, она подняла голову. — Оригиналы должны уйти в архив совета, — Ада накрыла ладонью верхнюю папку и потянула её к своему краю стола. — Для обеспечения прозрачности расследования.

Перевёл взгляд с Ады на Пастухова и придвинулся к папкам, закрывая коленом проход к сейфу. — Нет, совет получит копии и предварительные описи, — придержал папку и придвинул к Аде чистые бланки. — Оригиналы останутся здесь, в моём сейфе. — Это нарушение регламента, — Ада отодвинула чистые бланки и вытянула лист из-под моей руки. — Архив добыл я и за него отвечаю, — вернул лист в папку и убрал оригиналы к себе. — Стандарт разработал тоже я. Совет может запрашивать данные через официальные каналы, но эти бумаги я вам не отдаю.

Ада перевела взгляд с сейфа на пустые бланки. Оставил перед ней ручку, пока она решала, что вписать в опись. — Хорошо. Но я оставляю за собой право на независимую экспертизу любых спорных документов, — она освободила место перед тетрадью Люськи и положила туда свой экземпляр описи. — Записывай экспертизу в опись, я подпишу, — отметил её требование на полях и повернул лист к ней.

Пастухов следил, как архив перемещается к сейфу. Когда последнее дело оказалось у меня, он откинулся к стене и перестал сжимать сиденье табурета. Сложил документы ближе к сейфу, оставив Аде место для сверки.

Люська добралась до личных дел сотрудников. Она открывала прошитые синей ниткой папки и сверяла фамилии с тетрадью. У дела Пастухова задержалась дольше: картон расслаивался. — Грач, — Люська отложила ножницы и провела пальцем по утолщённому краю обложки. — Тут что-то под картоном, обложка вдвое толще.

На обложке значилось «Личное дело. Пастухов В. И.». Прижал дело к столешнице, пока Люська снова взяла ножницы и надрезала картон. Из уплотнения она вытащила сложенный лист миллиметровки.

Мы разложили его поверх пустой крышки коробки. Тушь проступала даже сквозь сгибы. Придержав загнутый угол, разглядел карту. Узлы железных дорог на ней соединили линиями от руки; я повернул лист к лампе, чтобы прочитать пометки у пересечений. По Московской области красным шли маршруты вдоль трасс и железнодорожных узлов. С официальными накладными их концы расходились. Сопоставил подписи у точек с уже встречавшимися в делах грузами: сюда свозили теневой алкоголь, через соседние ветки шли оружие со складов и деньги офшорных контор. Подпись автора поискал по углам, затем вернулся к буквам у станции. Крупный угловатый почерк и росчерк у названия принадлежали Мошарину. Уже держал его бумаги в руках; на этом черновике он так же цеплял последнюю букву за следующую линию.

Пастухов следил за моим пальцем на карте. Вшитый в личное дело черновик пережил и комиссию, и передачу архива. Хорошую страховку он приготовил себе на хозяина; теперь я придерживал её на крышке ладонью.

— Что это? — Ада подошла к нам и отодвинула папку, заслонявшую ей рисунок. — Старые схемы логистики, — забрал карту у Люськи и сложил рисунком внутрь. — К личным делам отношения почти никакого, маршруты устарели.

Ада проследила, как лист исчез в моём кармане, и перевела взгляд на Пастухова. Тот потёр губы пальцами. Подвинул к ней общую опись, ожидая следующего вопроса. — Архив принят, — Ада подшила подписанные листы и убрала свою опись в сумку. — За копиями завтра пришлю курьера.

Входная дверь хлопнула за Адой. Дождался, пока шаги стихнут на лестнице; Люська продолжала сверять оставшиеся фамилии. — Вы знали, что я возьму эту карту? — вынул карту из кармана и развернул перед Пастуховым. — Я надеялся, что вы её не найдете, — он отодвинул от бумаги пустой стакан и прижал угол к столу. — А если найдете — поймете.

— Пойму, куда он меня зовёт? — повернул к Пастухову станцию на схеме и постучал ногтем по красной линии. — Поймёте, что война продолжается и после падения одного полковника, — Пастухов провёл пальцем вдоль трассы и остановился у сортировочной станции. — Этот черновик приглашает вас на бой. Мошарин хочет, чтобы вы пришли к нему, по его правилам.

Разгладил лист на столе. Линии сходились к большой сортировочной станции на границе области. Через неё проходили транзиты, которые я собирался контролировать, и здесь же можно было встретить людей, плативших за налёты на мой груз.

— Вы отдаёте мне оружие против себя же, — обвёл ладонью нанесённые трассы и задержал его палец на узле у станции. — Я отдаю вам правду, — он высвободил руку и отодвинул карту ко мне. — Правда всегда опаснее оружия.

Палыч устроил Пастухова в свободной комнате под присмотром, а я запер остальной архив в сейф. Карту оставил на столе и принёс миллиметровку. Аня заглянула пожелать спокойной ночи и ушла спать; Люська осталась помогать с копией.

К ночи у меня затекла шея. Выключив верхний свет, я оставил лампу над картой и растёр плечо о спинку стула. Из спальни доносилось Анино дыхание; приходилось двигать бумагу потише. Маршруты переносил от руки, соединяя на чистой миллиметровке станции и подъезды. На каждом повороте сверял, откуда туда попадёт груз и куда его можно вывести. Копировальный аппарат дал бы мне ещё один лист, а здесь каждый поворот приходилось проводить самому, и дорога укладывалась в памяти.

Напротив Люська делала точную копию с оригинала, перенося и мелкие карандашные пометки. Хотел держать обе версии под замком: если кто-то унесёт одну, у нас останется с чем сравнивать. — Ты уверен, что это безопасно? — Люська выровняла лист по краю линейки и придержала миллиметровку локтем. — Держать такой архив у себя дома, рядом с Аней. — Безопаснее, чем в управлении. Там уже слушают, — проверил запор на двери кабинета и вернулся к столу. — Здесь хотя бы знаю, кто входит в дом.

Доведя карандаш до нижнего поля, остановился и подтянул лампу ближе. Под примечаниями кто-то мелко рассчитал стоимость перевозки тонны груза. Переписал сумму, затем подошёл к сейфу и вынул расходные ведомости Пастухова: понадобился образец его цифр. Его цифры расходились с этими даже по наклону. У Мошарина на карте все надписи были крупнее и угловатее. Здесь же неизвестный сводил нули узкими петлями и ставил аккуратные короткие единицы. Третий человек посчитал перевозку, а возле результата поправил поворот маршрута. «Фонд обеспечит», — вспомнил я слова Чеботаря из района. Снова проследил ногтем путь к станции. Если расходы утверждал этот третий, искать заказчика только среди людей Мошарина будет мало. Следовало сопоставить этот расчёт с тем, что сумеем узнать о фонде.

Глава 4

Стерев собственные пометки на черновике, я заново перенёс этот поворот. Люська ждала, придерживая оригинал за угол, пока я сверял положение станции. Пастухов передал и маршрут, и своё предупреждение. Спрятать бумагу в сейфе я успею, а вот колонна с мукой поедет уже ближайшей ночью. Отметил свободные подъезды к эстакаде. Там понадобится свет, иначе на этом переплетении рельсов ночью своих людей потеряем.

Часы показывали три утра. До выхода колонны оставался день; следовало хоть немного поспать, прежде чем раздавать распоряжения. Сложив свой черновик вчетверо, убрал его во внутренний карман пиджака, рядом с латунным ключом. Оригинал и точную Люськину копию запер в сейфе вместе с архивом. Люська собрала обрезки миллиметровки и выключила лампу над столом. Ещё раз потянул дверцу сейфа на себя. Потом прошёл к спальне, на ходу прикидывая, кого утром отправить проверять подъезды к станции.

Утром ветер гонит со двора склада №2 запах солярки и свежих досок. Застёгиваю куртку до горла и останавливаюсь у разгруженного леса: теперь эти ворота, посты и людей нужно удержать за собой по каждой бумаге. Из будки Палыча доносится треск перелистываемой тетради. Видимо, гости уже приехали.

— Грач! — Палыч выставляет жестяную кружку на подоконник и протискивается со стопкой бумаг в дверь будки. — Комендант приехал, твой человек Гончар уже руки расставил. Я ему сказал: «Гончар, ты что, панихиду по демократии устроил?» А он мне: «Палыч, это ритуал встречного объятия суверенитета». У меня аж челюсть свело.

У ворот через канаву выставила нос машина областной комендатуры. Полковник выбирается из кабины, придерживая фуражку, за ним выходят двое фельдъегерей. Я ускоряю шаг по гравию. Гость щурится на солнце, разглядывает наши посты и останавливается перед Гончаром.

Гончар стоит у ворот на мокрой железной плите. Бывший десантник пытается читать по школьной тетради, одновременно удерживая ноги по стойке смирно. Подошва соскальзывает, и ему приходится переставить ступню. Я замедляю шаг: дать бы ему закончить до того, как полковник начнёт проверку.

— ...И согласно пункту четыре временного устава караульной службы гражданского образца, — Гончар подносит тетрадь к глазам и заслоняет ладонью страницу от ветра, — любое лицо, желающее проникнуть на объект без ордера или пропуска союзного стандарта, должно быть остановлено методом... э-э... методическим воздействием на психику через диалог и демонстрацию нормативных актов.

Полковник хмыкает и подступает к тетради, которую Гончар держит у самого лица. — Ты чего там бормочешь, солдат? Где приказ? Где бумага от Москвы? Пока её нет, все эти ваши склады — ничья территория. Ликвидационная комиссия вот-вот приедет. Я рекомендую освободить посты. По-хорошему, — полковник отодвигает тетрадь от лица Гончара и показывает на выставленный пост.

Гончар переставляет ногу с железа на гравий и всё крепче держит тетрадь. Приказ охранять склады он понял прекрасно. Теперь от него требуют объяснить, почему он здесь стоит. Я подхожу к ним и раскрываю портфель. — Станислав Сергеевич, — достаю из портфеля акт ответственного хранения и прижимаю к нему копию областного распоряжения. — Если вам нужны бумаги, они есть. Но сначала послушайте устав. Палыч его писал ночью, под водку и печенье, поэтому там есть некоторые... художественные изыски. Но суть верна.

— Устав? — полковник поворачивается ко мне и загораживает фельдъегерю дорогу к воротам. — Какой ещё устав? Вы кто такие вообще? Шайка бандитов с лицензией?

— Шайка гражданских специалистов, — придерживаю раздуваемый ветром лист и помогаю Гончару найти страницу. — Читай дальше, про совместное несение. Тут и для гостя место найдётся.

Перевернув страницу, Гончар продолжает двигать губами, зато звук пропадает. Я заглядываю через плечо: дочитал до бытовых потребностей караула. — Так... пункт семь... «О бытовых потребностях караула». Там сказано... э-э... «При отсутствии столовой разрешается использование личных запасов продуктов питания, включая соленья, маринады и... рецепт огурцов по-корейски». Это... это же не то! — Гончар водит пальцем по строчкам и сдёргивает тетрадь с моих рук, проверяя обложку.

Молодой фельдъегерь закрывает рот кулаком. Второй отворачивается к машине, но по плечам видно, что и ему очень весело. Полковник смотрит на тетрадь, затем на Палыча у будки. Я кусаю щёку изнутри, стараясь дать Гончару дочитать.

— Корейские огурцы? — полковник заглядывает в тетрадь и оттягивает за угол нужный лист.

— По странице семь, товарищ полковник, — Палыч выходит из будки и забирает у Гончара тетрадь. — А на странице восемь у нас про оружие. Хотите про оружие? Или про огурцы? У нас тут демократия, всё открыто.

Полковник хохочет так, что ему приходится снять фуражку. Я отхожу от тетради и прячу улыбку за раскрытым актом: теперь можно хотя бы говорить обычным голосом. — Ну вы даёте, Грачёв. Ваш человек путает устав с кулинарной книгой. Идиотизм, — полковник вытирает глаза и опирается ладонью о капот.

— Идиотизм спасает жизни, — разворачиваю акт и передаю Гончару, чтобы тот предъявил гостю. — Когда решаешь, смеяться тебе или плакать, руки до оружия не доходят. Вот, покажи документ, настоящий.

Гончар принимает акт и разворачивает его перед полковником. Тот сверяет подпись с гербовым журналом регистраций; я кладу тяжёлую книгу на капот УАЗа. К акту ответственного хранения подшита копия областного распоряжения. Я придерживаю её от ветра, пока гость читает основание каждого поста.

— Ладно, посты оставляем, — полковник складывает акт и протягивает его мне. — Но я требую, чтобы при вас был мой человек. Для контроля, чтобы не натворили делов.

— Принято, — вкладываю бумагу в портфель и отхожу от будки, освобождая проход. — Кого пришлёте?

— Вот этого, — полковник подзывает молодого фельдъегеря и подталкивает к проходной. — Пусть дежурит на проходной. Заодно научится, как правильно документы проверять. А то у вас тут одни рецепты в головах.

Фельдъегерь козыряет и занимает место у будки. Гончар отходит к своим людям, а Палыч задерживается рядом со мной, держа тетрадь раскрытой. — Держи, брат, — Палыч отгибает угол страницы и протягивает мне раскрытую тетрадь. — Огурцы действительно по-корейски вкусные. Я специально вписал, чтобы отвлекать внимание. Работает.

— Работает, — возвращаю ему тетрадь и указываю место на стене будки. — Но впредь пиши устав начисто. А этот вариант пусть висит здесь как экспонат «Школы Найды».

— А Найда-то где? — Палыч убирает тетрадь под мышку и заглядывает за угол будки. — Она сегодня главный экзаменатор, ей ещё готовиться.

У грузовика лежит пустая подстилка. Я оглядываю двор и захожу за будку, откуда доносится плеск воды.

Найда лакает воду из миски за будкой, пока сменщик расчёсывает ей загривок. Палыч забирает поводок и ведёт её к ящикам, назначив проверку на два часа. До неё я ещё успеваю заглянуть к отцу в мастерскую.

Мастерскую отца мы устроили в бывшем гараже Управления за две недели. У двери я вытираю подошвы: на полу уже рассыпана свежая стружка, а от заготовок тянет ПВА. Трое учеников стоят у верстаков; ближний пробует лезвие на обрезке, прежде чем вернуться к своей детали.

Отец поднимает голову от заготовки и вытирает ладони о фартук. Сын Шмеля за соседним верстаком замечает меня позже остальных. Худому мальчишке лет пятнадцать; у него круги под глазами, и на моё приветствие он только кивает, пододвигая деталь ближе к себе.

Дверь за мной хлопает о стену. Я отступаю от прохода: на пороге Шмель, он ищет сына взглядом. Мальчишка опускает стамеску на верстак. — Пацан, выходи, — Шмель перешагивает порог и манит сына из-за верстака. — Хватит тут возиться с досками. Домой идём.

Отец отходит от ученика к своему верстаку. Я освобождаю ему проход к Шмелю, ожидая, что сейчас придётся вмешаться. — Держи-ка стамеску, — отец берёт её со своего верстака и поворачивает к Шмелю рукоятью. — Покажи, как режешь, раз уж пришёл.

Шмель смотрит то на стамеску, то на сына. Я пододвигаю к свободному верстаку сосновую планку. Рукоять всё ещё лежит на отцовской ладони, и Шмелю приходится либо взять её, либо пройти мимо. — Ты чего, старый? — Шмель снимает куртку и цепляет её на гвоздь у двери.

Он принимает инструмент и пробует снять стружку с сосновой планки. Лезвие уходит вглубь, выламывая щепу. Шмель упирается сильнее, и отец накрывает его кисть ладонью. — Лезвие опусти положе, вот под таким углом, — отец разворачивает планку и поправляет ему кисть. — Не дави всей рукой, веди режущей кромкой.

Вторая стружка выходит длиннее. На третьей Шмель сам меняет хват и подтягивает планку к свету. За целый час он несколько раз перекладывает заготовку, сверяясь с тем местом, где отец показал надрез. Сняв ровную ленту стружки, он подносит её к глазам и проводит большим пальцем по дереву. Затем кладёт стамеску на верстак, вытирает руки и идёт к двери. Сын смотрит ему вслед, продолжая держаться за край своей детали.

Мальчишка дожидается, пока шаги за дверью стихнут, и поворачивается к моему отцу. — Он... он приходил забрать меня, — мальчик откладывает свою заготовку и тянется за оставленной отцом тряпкой.

— Пока ты здесь работаешь, место за верстаком твоё, — отец подвигает ему новую планку и убирает стружку к краю. — Останешься? Тогда вот эту разметь, к прежней парой.

Мальчишка кивает и подтягивает новую планку к своей. Ещё раз глянув на дверь, он берёт карандаш и меряет заготовку. Я отхожу от верстака: если Шмель захочет забрать его, придётся возвращаться и говорить заново.

Дождавшись, пока мальчишка уберёт стружку у верстака, я выхожу вместе с отцом во двор. На складе уже расставляют привезённые ящики. Палыч машет нам, подзывая к столу: сейчас покажет, чему научилась Найда.

К двум часам Палыч собирает людей во дворе склада. Для проверки Найды он умудрился раздобыть белую скатерть и накрыть ею стол между ящиками с мукой. На скатерти теснятся чемоданы вперемешку с сумками и коробками со складов Управления. Останавливаюсь позади ветеранов, откуда хорошо видно собаку.

Найда сидит в тени грузовика и поворачивает уши на каждый скрип ручки чемодана. Палыч гладит её по загривку, ожидая, пока люди освободят проход. — Работа, девочка, — Палыч снимает поводок и подводит Найду к первому чемодану. — Ищи лишнее.

Найда обходит первый чемодан, задерживает нос у застёжки и идёт дальше. На втором она нюхает угол дольше, но тоже отходит. К третьему ветераны уже отвлекаются, переговариваясь у меня за спиной. Палыч проводит ладонью по пустому ремню: на показ своей службы он рассчитывал явно больше, чем на такую прогулку.

— Проваливает программу, — ветеран отодвигает проверенный чемодан и заглядывает под стол. — Дрессировка хромает.

У последнего фанерного ящика Найда останавливается. Ведёт носом вдоль нижнего края, садится и поднимает голову к Палычу. На второй лай я отступаю, освобождая ей проход.

Разговор за спиной обрывается. Палыч бросает поводок на скатерть и подходит к собаке. — Она на этот ящик лает? — Гончар вытаскивает его из общего ряда и присаживается у фанерного борта. — Нет, — отвожу Найду от ящика и освобождаю место Палычу. — Она докладывает.

Палыч достаёт прислонённую к ножке монтировку и поддевает фанеру. Ящик приходится положить набок; дно отходит с треском. Под картонной прокладкой лежит чёрная коробочка в металлическом корпусе. Я наклоняюсь к блестящим контактам и тонким проводкам: эту пломбу собрали куда тщательнее, чем приколотили фанеру.

— Что это? — Палыч подсовывает под находку картон и приподнимает над вскрытым дном.

— Стой, проводки целы? — удерживаю его руку и наклоняюсь ближе к находке. — Вот так и оставь, тут специалист нужен.

Ближний ветеран убирает с прохода чемодан и зовёт остальных посмотреть на вскрытое дно. Я отвожу его локоть от коробочки: всем любопытно, а потом поди объясни Гурьянову, что именно мы успели оторвать.

Палыч заслоняет находку от любопытных. — Устав... — Палыч опускает находку на картон и вытирает ладонь о штанину. — В уставе не написано про электронику. Я думал, мы охраняем от людей.

— Мы охраняем от всего, что дышит, — отодвигаю ящик от остальных вещей и подзываю Щербакова. — Даже если оно дышит током.

Подхватываю картон с пломбой, стараясь удержать её горизонтально. Корпус лёгкий, чуть тёплый. До меня здесь уже распоряжался человек, которому требовалось спрятать эту вещь под полом грузового ящика. А мы только что собирались отправить его дальше вместе с товаром.

Из складской конторы я звоню Лабазову. Он договаривается с Гурьяновым об осмотре находки у себя в кабинете. Устройство кладём в жестяную коробку, Палыч подписывает, откуда его вынули. Гурьянов просит до осмотра больше ничего внутри не трогать.

В кабинете Лабазова сажусь боком к столу, оставляя Гурьянову место для прибора. Он ставит его под лампу и вскрывает пломбу, придерживая корпус пинцетом. Подаю ему картон с записью места находки.

— Такие ставят на грузовые контейнеры для отслеживания маршрутов, — Гурьянов откладывает отвёртку и подставляет мне разъём под лампу. — Дальность передачи небольшая, но с ретрансляторами вдоль дороги можно знать, где едет каждая фура в колонне.

Сиденье подо мной поскрипывает; коленом едва не задеваю прибор. — То есть это не прослушка разговоров? — сажусь ближе и заслоняю лампу, чтобы рассмотреть внутренности.

— Разговоры тоже передавались бы, будь здесь микрофон, — он проводит отвёрткой вдоль платы и указывает на передающий узел. — Но главное здесь маяк, радиометка. Метили ваш склад с товаром. Значит, груз кто-то ждал в определённом месте. Либо вас самого.

— Второе исключено, — отодвигаю лампу обратно к плате и поднимаю со стула складскую опись. — Меня здесь не было, когда ставили. Груз был.

У прибора щёлкает контакт, и Гурьянов поправляет провод кончиком отвёртки. — Тогда цель у них груз, — Гурьянов снимает очки и тянется к описи. — Мука, сахар, что на вывоз готовили?

— Всё, что движется по моим транзитам, — передаю ему лист и отмечаю карандашом подготовленную колонну. — И они хотят видеть, куда оно едет.

Щербаков протискивается в кабинет; освобождаю ему место под записи. — По перегону проверили, — Щербаков разворачивает блокнот и показывает мне номера. — У сортировочной эстакады сутки стояла цистерна без документов. Мы сверили номер, она числится в ремонте. А рядом свежие следы шин, будто туда на свидание ездили.

Я поднимаюсь со стула, освобождая место перед ведомостью. — Помеченную колонну с мукой как раз туда и выводим в ближайшую ночь, — придвигаю к его записи складскую ведомость и отмечаю время выхода колонны.

Щербаков подбирает карандаш, ожидая распоряжений. — Что готовить, Данила Павлович? — Щербаков перелистывает блокнот и зажимает карандаш над чистой строкой.

— Световую ловушку на эстакаде, — указываю ему адрес и подчёркиваю в списке прожекторы. — Возьми мощные со склада Пастухова. И ветеранов Гончара, кто прикроет установку и подходы.