Грач. Назад в 90е Том 11

Директор торопливо оглянулась к двери, где ещё стояли её охранники. — Что вы делаете? Это частная территория! — Вера Аркадьевна спустилась на ступеньку и ухватилась за край ближайшего стола.

— Общественная дискуссия, — придержал ножку, чтобы стол не сложился, и поставил на него весы. — Вы говорите, санобработка. Но окна открыты. Дети уже идут.

За углом дома показались младшие школьники. За ними шли матери; одна остановилась у наших коробок и позвала остальных. Я придвинул весы к краю, чтобы их было видно с дорожки.

— Приглашаю всех, давайте посчитаем, — раздвинул коробки и освободил место перед чашами весов. — Прямо сейчас, при свете дня. Сами взвесите, сами проверите цену.

Вера Аркадьевна потребовала убрать столы и позвала охранников. Ветеран с перебитым носом встал у ножки ближайшего стола, пропуская к нему родителей. Охранники шагнули из дверей, оценили ширину его плеч и остались на верхней ступеньке. Я расстелил перед весами чистую бумагу.

Зоя подошла к своему столу. Родители обступили её теснее, и мне пришлось отнести коробку в сторону, чтобы освободить им подход. — Вот это называется стандарт Грача, — Зоя подняла пачку муки над головой и повернула к родителям этикетку. — Мука высшего сорта. Цена закупки фиксированная, никаких наценок.

Матери придвинулись к столам. Одна достала из сумки школьную квитанцию и отыскала сумму; соседка придержала ей бумагу. Ну вот, теперь сравнивать будут сами.

Зоя раскрыла мешок, чтобы родители могли взять муку пальцами, а я попросил поставить рядом доску. Пока повариха выносила хлеб, Люська ушла к машине: оттуда ей удобнее было сверять школьную ведомость по рации.

Достал калькулятор и настроил рацию погромче. Люська сверяла расчёт по тетрадям у машины; страницы она исписала до самого края, так что нужную строку искала чуть дольше обычного.

— Старая накладная, — прижал копию к доске и обвёл карандашом графу списания. — За хлебную порцию с вас берут восемь тысяч пятьсот рублей. Каша стоит шесть тысяч, фрикадельки семь тысяч. Всего по этим трём строкам двадцать одна тысяча пятьсот. Но ниже ещё десять тысяч рублей: доставка, фасовка, посредническая надбавка. За готовый обед с вас удерживают тридцать одну тысячу пятьсот рублей.

Люська передала по рации номера накладной и школьной ведомости. Я записал их рядом с итогом, а Вера Аркадьевна потянулась к листу.

— Дайте проверить, что вы туда насчитали, — она сняла копию с доски и провела ногтем по нижней строке.

— Проверяйте, для того и привёз, — отступил, пропуская к ней родителей, и развернул второй расчёт. — По стандарту двести граммов хлеба стоят четыре тысячи сто рублей. Гречка с маслом восемь тысяч, мясная котлета десять тысяч, компот стоит тысячу четыреста. Двадцать три тысячи пятьсот за готовый обед, с доставкой. Здесь она включена в цены, второй раз за неё денег брать нельзя.

На крыльце зашуршали листы. Женщина в первом ряду пересчитала обе колонки на своём калькуляторе и передала его соседке.

— А вес кто проверял, вы сами? — она подняла прибор над головами и указала на хлеб.

На стоявшие перед ней весы я выложил оба образца. Старая порция потянула на сто граммов, новая на двести. Сухая крошка от первого куска рассыпалась по чаше; Зоя собрала её на блюдце, чтобы взвешивание можно было повторить.

— У нового хлеба сто граммов обходятся в две тысячи пятьдесят рублей, — разделил на калькуляторе четыре тысячи сто на два и повернул экран к женщине. — Только сравнивать будем весь обед с целым обедом. Из тридцати одной тысячи пятисот рублей вычитаем двадцать три тысячи пятьсот, получаем восемь тысяч рублей разницы. Ни вес, ни доставку за скобками не оставляем.

Поднял голову от калькулятора: теперь результат можно было сверять с расходами целой семьи. — Сколько обедов в месяц ест ваш ребёнок? Двадцать, — вывел число под обеими колонками и умножил на разницу. — Восемь тысяч рублей экономии на каждом обеде. Сто шестьдесят тысяч рублей в месяц на одного ребёнка.

Шёпот в толпе усилился. Сто шестьдесят тысяч рублей люди тут же примерили к своим расходам: женщина с калькулятором что-то подсчитала мужу и крепко взяла его под локоть.

— А теперь умножьте это на количество детей в районе, — дописал под итогом пять тысяч и подвинул доску, чтобы директору тоже было видно. — Пять тысяч учеников. Пять тысяч раз по сто шестьдесят тысяч. Получается...

Рация на поясе хрипнула; я снял её и поднёс к микрофону громкоговорителя, чтобы родители услышали Люську. — Восемьсот миллионов рублей в месяц утекают из ваших карманов в чужие, — повторил за ней результат и провёл под ним черту. — Через эти двери.

Женщина с калькулятором перестала нажимать кнопки и посмотрела на директора. Та отступила к двери, задев плечом косяк. Родители стояли так тесно, что я ощущал их локти; теперь сквозь их молчание было слышно, как шуршит лист на ветру.

Мать какого-то мальчишки, крепкая женщина с руками, мозолистыми от работы на заводе, шагнула вперёд. — Покажите мне этот хлеб, — женщина протянула ладонь над весами и отодвинула пустую чашу.

Я отломил кусок и протянул ей. Женщина пожевала, разломила остаток и дала половину мужу. — Господи, — она растёрла между пальцами мякиш и подставила мужу ладонь с прилипшими крошками. — Он живой.

Люди потянулись за хлебом и просили взвесить следующую порцию при них. Пока Зоя объясняла про муку, я позвал парня от машины принести пряники. Дети тут же облепили коробку, а взрослые подходили к весам с квитанциями, прижимая к себе попробованные кусочки.

Вера Аркадьевна попыталась захлопнуть дверь, но родители придержали створку. Одной рукой она тянула ручку на себя, другой показывала охранникам убрать людей с крыльца. Я попросил дать проход следующей женщине с квитанцией.

У весов образовалась очередь. Зоя складывала проверенные порции на отдельное блюдо, я закрепил обе калькуляции на доске. Директор отпустила дверь и ушла звонить бухгалтеру.

К половине двенадцатого мы перенесли столы внутрь, чтобы освободить крыльцо. Родители заполнили зал; у доски пришлось оставить узкий проход. Вера Аркадьевна вернулась со своим бухгалтером.

Мужчина в очках протиснулся ко мне, придерживая папку под мышкой. Директор остановилась у него за плечом. — Вот, товарищ Грач. Ваша схема дороже. Мы учитываем потери при варке, электроэнергию, амортизацию оборудования. Мы считали только продукты, без прежних посреднических сборов. По нашей таблице выходит дороже, — бухгалтер раскрыл папку и придавил калькуляцию ладонью, загораживая соседние листы.

Я вытянул калькуляцию из-под его ладони и сверил первую строку с нашей. Проверил и вторую, задержавшись на масле: цена за литр подросла ещё до варки и амортизации оборудования.

— Люська, — нажал передачу и придвинул рацию к микрофону громкоговорителя. — Диктуй раскладку по маслу.

Рация выдала Люськину раскладку. Я повторял цифры в громкоговоритель, успевая вписывать их на лист. — Масло растительное, нерафинированное, местное, — под диктовку Люськи вписал закупочную цену рядом с бухгалтерской и повернул лист к родителям. — Закупочная цена две тысячи сто пятьдесят рублей за литр. В вашем документе указано три тысячи восемьсот. Откуда такая наценка? Это не транспортные расходы, это маржа поставщика. А поставщик у вас один, и он же возит товар на склад Управления.

Бухгалтер поправил съехавшие очки и протянул руку к своим расчётам. — Это... это ошибки в учёте, — бухгалтер потянул калькуляцию к себе и прижал её папкой. — Надо поднять первичку...

— Вот её и поднимем, — придержал край калькуляции и придвинул к нему копию накладной. — Здесь вы занижаете вес масла, зато завышаете цену. Вы крадёте у детей жир, чтобы дать им воду вместо супа.

Из толпы потребовали показать счета. Бухгалтер прикрыл папку обеими руками и попятился к директору. Оставил накладную на доске: пусть сравнивают, пока он ищет, что ещё списать на ошибку.

Тут в дверь вошёл заместитель председателя райисполкома Чеботарь. Маленький, юркий человек в костюме, который сидел на нём, как на вешалке. Его лицо было искажено яростью.

— Что здесь происходит?! — Чеботарь втиснулся между родителями и оттолкнул стул от доски. — Непредвиденная проверка! Немедленно прекратить балаган! Я требую инспектора из области!

Инспектора он потребовал достаточно громко, чтобы услышали все родители. До приезда областной проверки можно было вернуть калькуляции в папку и закрыть зал. Я отодвинул рацию, придерживая нашу доску за край.

У стенда уже стоял Петров. Я поймал его взгляд и чуть отступил, оставляя проход к весам.

— Инспектор уже здесь, — поставил рацию на стол и повернул доску к выходу, освобождая проход.

Чеботарь выставил подбородок, загораживая мне родителей у доски. — Где? Ты самозванец, Грач! — Чеботарь обошёл доску и ткнул пальцем в моё удостоверение.

— Не я, — убрал удостоверение от его пальца и протянул руку к Петрову, приглашая его вперёд. Старший инспектор ГАИ подъехал с нами в колонне; теперь он стоял у стенда с результатами взвешивания, держа раскрытые корочки.

Петров шагнул вперёд, придерживая корочки большим пальцем. — Старший лейтенант Петров, служба безопасности дорожного движения, — он показал Чеботарю удостоверение и положил рядом с весами поверочное свидетельство. — Я здесь как отец ученика и свидетель взвешивания. Каждый может посмотреть номер и дату. За всю пищевую проверку я расписываться не стану. А от доски отойдите: вы людям мешаете читать.

Чеботарь задержался на раскрытом удостоверении, затем посмотрел на родителей. Петров убрал корочки и встал рядом с женщиной, державшей школьную квитанцию. Его сын тоже приходил домой голодным; об этом он успел рассказать мне по дороге.

Подвинул поверочное свидетельство к родителям. Они продолжали сверять веса и суммы, пока Чеботарь оглядывал зал. Увести их от столов ему теперь было гораздо труднее: каждый уже подержал свой кусок хлеба и увидел разницу на весах.

Чеботарь отступил к лестнице, но родителей из столовой вывести так и не смог. Мы убрали продукты в коробки, оставив образцы для повторного взвешивания; у доски тем временем разложили коллективное письмо.

Чеботарь поднялся в кабинет и хлопнул дверью так, что у доски обернулись родители.

В коллективном письме значилось: «Просим перевести школу на новый стандарт питания». Родители передавали ручку из рук в руки, один придерживал лист, пока другой расписывался. Остался у стола и помог вписать номер накладной в приложение.

Затем мне понадобилось вернуть директору её экземпляр калькуляции. Вера Аркадьевна поднялась вслед за Чеботарём, и я пошёл на второй этаж. Его кабинет выходил окнами на задний двор; из форточки к столбу тянулся телефонный провод.

На лестничной площадке директор сидела у стены, сжав ручки сумки. Остановился перед ней с калькуляцией; из приоткрытого кабинета Чеботаря доносился разговор. Задержался у двери, держа листы перед собой.

Наверху его голос сделался тише. Пришлось встать ближе к косяку, чтобы разобрать слова.

— ...Да, ситуация критическая... Грач здесь... Люди в зале... — Чеботарь подошёл к окну и оттянул ворот рубашки; через щель двери я видел его профиль. — Да, он показывает весы... Нет, я не могу их остановить силой, это вызовет бунт...

Чеботарь замолчал. По тому, как он держал трубку обеими руками, я ждал следующего слова.

— Фонд обеспечит?.. Когда?.. Хорошо. Я жду инструкций. Да, номер тот же, — он потянул к себе блокнот и застыл над ним с ручкой.

Трубка стукнула о рычаг аппарата. Отступил от щели в двери.

Прижал калькуляцию к бедру, чтобы бумага перестала шуршать. Опять фонд. Это название уже возникало в истории с лицензированием поставок, где оплачивали борьбу с моим стандартом. Теперь Чеботарь ждал оттуда помощи против школьных весов.

Нужно было записать разговор, пока помню дословно, и проверить связь фонда с райисполкомом. Если за обоими делами стоял один кошелёк, школьные накладные добавят к нему ещё одну нитку. Раскрыв блокнот, записал фразу «Фонд обеспечит», а рядом поставил фамилию Чеботаря.

Вернув директору калькуляцию, остался на лестнице дописать время звонка. Со стороны зала всё ещё доносились голоса родителей.

Дождавшись, пока Чеботарь выйдет, спустился к Зое и пересказал разговор. Телефон и собеседника ещё предстояло установить. Она попросила оставить копии накладных, а сама села обзванивать следующий район.

Вечером небо затянуло тяжёлыми серыми облаками. Пахло дождём и мокрой землёй.

Мы вернулись в город поздно. Колонна машин въехала на территорию базы союза. Щербаков и отставники разошлись по казармам, довольные днём, который прошёл без стрельбы, но с полным поражением противника.

По дороге домой мы с Зоей завернули в мою старую школьную столовую. На кухне оставалась дежурная повариха тётя Маша. Она выглянула на шаги и сразу потянулась за тарелками.

— Проходите, ребята, — тётя Маша открыла дверь пошире и подвинула ногой стул к столу. — Тут у нас сегодня праздник. Первый раз за год.

Она поставила передо мной борщ. Подался к пару: так пахло свёклой и мясом, что пришлось сглотнуть. Рядом легли рассыпчатая гречка и кусок хлеба; корка ещё хрустела под Машиными пальцами.

— Это по твоему стандарту, Данила Павлович, — Зоя села напротив и пододвинула ко мне хлеб. — Мы приготовили специально для тебя. Попробуй, пока горячее.

Взял ложку и подождал, пока мясо в ней чуть остынет. Зоя следила за мной с таким вниманием, что я даже придержал тарелку свободной рукой.

Обычно обед проглатывал между делами: бутерброд у машины, кофе над чужой ведомостью. Сейчас можно было поставить локти на стол и спокойно подуть на горячее.

Телефон пока молчал; выловил со дна ещё кусок мяса.

Свёкла отдавала сладостью, уксус щипал язык. Ложкой размял мясо о край тарелки и зачерпнул борщ вместе с ним. Из таких порций и складывались наши школьные расчёты: положить в кастрюлю столько, сколько оплатили родители, и довезти до детской тарелки. Восемьсот миллионов в месяц останутся у семей, а у поварих всё равно хватит продуктов на этот вкус.

Зоя смотрела на меня. Тётя Маша протирала столы, прислушиваясь.

Доел борщ, подобрал хлебом оставшуюся сметану и потянулся за гречкой. Зоя проводила взглядом опустевшую тарелку и тоже взялась за ложку. Надо же, целый день уговаривал людей посчитать свои обеды, а сам только сейчас сел поесть.

В кармане завибрировал телефон. На экране высветилось имя Риммы; я вытер пальцы салфеткой.

— Данила, кафедра согласна, — донеслось из трубки. Я отодвинулся от стола и принял у Зои стакан компота. — Только ты меня дослушай.

Пришлось проглотить гречку, прежде чем я смог хоть что-нибудь ответить. Римма по паузе наверняка догадалась, где меня застал звонок.

— Но с условием: ты должен приходить лично, раз в месяц, — продолжила Римма. Я отставил стакан и переложил ложку на блюдце, освобождая перед собой место. — Читать лекции, показывать методы. Они хотят видеть автора, Данила. Не бумагу, тебя.

Глава 3

Допил компот из сухофруктов и отодвинул пустую тарелку, освобождая место перед блокнотом.

— Договорились, приду сам, — вытащил блокнот и записал на свободном поле «кафедра, раз в месяц».

Завершив звонок, убрал телефон рядом с тарелкой. Зоя вопросительно посмотрела на меня поверх стакана.

— Зоя Ермолаевна, — закрыл блокнот и придвинул к ней блюдо с оставшимся хлебом. — Завтра едем в следующий район.

Зоя широко улыбнулась, но я всё-таки подождал, пока она отставит компот и возьмёт хлеб.

— Едем, куда ж теперь деваться, — она отломила горбушку и собрала ею со дна тарелки остатки борща. — Вон ведь как умеем, если нас за руку поймать.

По оконному отливу застучал дождь. Повернулся к стеклу: наша машина стояла под фонарём, за ней темнел пустой школьный двор. До дома оставалось всего несколько минут, и я мог позволить себе ещё стакан компота.

Тётя Маша принесла добавки, хотя я уже отодвигал тарелку. Зоя взяла половину себе, и спорить я перестал. Бумаги подождут, пока мы доедим; завтра с этими расчётами снова идти к людям.

У вокзального эскалатора меня прижали к холодному поручню пассажиры с сумками. От мокрого сукна щекотало нос, из перехода тянуло дешёвым табаком. Поднял голову к табло: московский поезд опаздывал на сорок минут. Пока встречающие ждут наверху, у камер хранения должно быть свободнее.

Латунный ключ в кармане пиджака давил в бедро. На кольце болталась бирка «К-7»; конверт мы нашли после отъезда комиссии. Считал его весточкой Пастухова, но подписи там не было. Пока замок не откроется, даже происхождение ключа оставалось догадкой.

На вокзал меня привёз Палыч на УАЗе. Щербаков остался на постах, Люська разбирала школьные калькуляции. Зою я ещё с утра предупредил, что следующий район придётся отложить до возвращения; проверку она готовила без меня. Адрес Пастухова мы пока искали по ключу. Проверил его в кармане: если передача состоится, придётся принимать и бумаги, и условия хозяина архива.

Палыч ждал у выхода из подземного перехода. Найда сидела у его ноги, чуть прикрыв мутноватые от возраста глаза. На нашу поездку старик взял и поводок, и собачьи сухари; посмотрев на его оттопыренный карман, я пожалел, что сам с утра почти ничего не съел.

— Далеко? — Палыч укоротил поводок и пропустил меня к выходу из перехода. — Сначала К-7. Узнаем, что там оставили, и решим, куда ехать дальше, — достал ключ из кармана и показал ему бирку. — Знаю, — Палыч убрал с прохода сумку у скамейки и повёл собаку следом за мной. — Найда знает лучше. Она чувствует тех, кто носит железо под свитером.

У камер хранения после вокзального гула я слышал каждый наш шаг. Дежурный сидел в будке, закинув ноги на стол, и читал «Советский спорт». Газету он свернул узко, придерживая одной рукой; вторая лежала у края стойки. Когда мы приблизились, он придвинул её к коленям. Остановился у открытой дверцы соседней ячейки, оставляя между нами преграду, и подождал Палыча.

Остановился напротив следующей дверцы и снова сверил надпись «К-7» с биркой. — Добрый день, гражданин начальник, — Палыч тронул Найду за холку и подвёл к будке; она обнюхала мои брюки, затем перешла к ногам дежурного, который сполз со стула. — Чего вы хотите? — дежурный отступил от собаки и вцепился в край стойки. — Мы тут, понимаешь, багаж забыли, — Палыч придержал Найду за ошейник и выложил на стойку документы. — Жена сказала, пока не найдем чемодан с конфетами для внучки, домой не пускать. А тут, видишь ли, порядок строгий. Может, поможем друг другу? У нас с собой документы, а у вас... контроль качества?

Найда села перед дежурным. Тот подтянул ноги под стул, а Палыч всё продолжал держать документы на виду. Я убрал ключ в карман и задержался у стойки, следя, куда исчезла его вторая рука. С ячейкой можно подождать ещё немного.

За будкой скрипнула дверь служебного входа. Двое в милицейской форме прошли к нам; старший представился из транспортной милиции и показал удостоверение. Щербаков обещал предупредить дежурную часть о нашей поездке. Я отступил от соседней ячейки и дал им подойти. — Пройдемте, товарищ. Есть вопросы по списку прибывших грузов, — высокий милиционер убрал со стола газету и взял дежурного под локоть. — Я тут дежурю! — дежурный упёрся ладонью в стойку и потянул руку из захвата. — А вот список дежурных не совпадает с графиком. Опять путаница. Иди, разбирайся, — второй милиционер обошёл будку и отодвинул ему стул, освобождая выход.

Милиционеры увели дежурного в боковой коридор. Он ещё оглянулся на нас, но руки уже держал вдоль тела. Палыч забрал документы со стойки и отвёл Найду к выходу; я остался у нужной дверцы.

Ключ попал в скважину только со второй попытки: я слишком крепко сжал его головку. Пришлось перехватить латунь двумя пальцами. Замок повернулся мягко, и я удержал дверцу за край, чтобы та не стукнула по соседней. Под пальцами осталась масляная полоска: механизм смазывали недавно.

На жестяном дне стояла небольшая коробка, перевязанная бечёвкой. Рядом в куске ткани лежал пистолет Макарова, блестевший от заводской смазки. Магазин из рукояти вынули. Отступил и позвал транспортного милиционера. Тот записал номер при нас; оружие оставили в ячейке до оформления. Брать чужой ПМ вместе с бумагами я поостерёгся: происхождение его ещё предстояло выяснить.

Коробку вынул обеими руками. Бечёвка врезалась в ладонь; под крышкой теснились папки, между ними лежали завёрнутые печати. Поставив груз на соседнюю скамью, проверил верхний лист: документы Управления, с подписями и датами.

На обратной стороне крышки ячейки была приклеена записка. Аккуратно написанный адрес на бланке областного управления. Даже сдаваясь, Пастухов не мог отказаться от формы. «В кафе не приходи. Жду на даче: Сосновый бор, дом четырнадцать». Ниже стояли инициалы Пастухова. Вот теперь у поездки появился адрес, а у отменённой встречи в «Столичном» появилась замена.

Вышел на солнце. Палыч сидел на скамейке, кормя Найдку сухарем. — Все чисто? — Палыч стряхнул крошки с ладони и встал со скамейки. — ПМ оставил транспортникам, бумаги забрал, — передал ему коробку и вынул из кармана записку с адресом. — Теперь к хозяину, он нас ждёт.

Палыч перенёс коробку в УАЗ и открыл мне заднюю дверь. Прочёл ему адрес записки, затем убрал ключ в карман; теперь ехать следовало прямо на дачу.

Дача стояла в конце тупика между высокими соснами. Палыч заглушил двигатель, и под колёсами зашуршал осыпающийся щебень. Над закрытыми ставнями выступала сосновая ветка; я задрал голову, проверяя окна второго этажа, затем открыл дверцу машины.

Палыч остался в машине, наблюдая за подъездной дорожкой. Найда спала на заднем сиденье, свернувшись клубком. Поправив галстук, подхватил коробку с сиденья и пошёл к калитке.

За калиткой захрустел гравий. Убрал руку от звонка и дождался, пока хозяин подойдёт. Всеволод Ильич Пастухов стоял по другую сторону ограды. Вблизи стали заметны впалые щёки и глубокие складки у рта. Плечи в костюме осели, зато подбородок он держал по-прежнему высоко, заставляя меня смотреть ему в лицо через верх калитки.

— Грачёв, всё-таки добрались, — Пастухов взялся за край калитки и отвёл её шире. — Вашу записку я прочёл, Всеволод Ильич, — поправил коробку на сгибе локтя и прошёл во двор. — За остальным приехал. — Я всегда жду, только иногда не знаю чего, — он отступил к двери и убрал с порога домашние тапочки.

Поднялся вслед за ним на крыльцо, стараясь держать тяжёлую коробку поближе к животу. — Проходите. Чай остывает, — Пастухов распахнул дверь в комнату и указал мне место за столом.

На столе уже стояли два стакана и чайник, белую скатерть расправили до самых краёв. Обошёл стул, задевая коробкой о спинку, и задержался у полок с административным правом. Рядом с энциклопедиями Пастухов расставил портреты генсеков по годам. Для такого гостя он приготовился основательно, вплоть до второй тарелки.

Сел, удерживая коробку на коленях, пока Пастухов разливал чай. Горячий стакан он поставил достаточно далеко от папок; я отметил эту привычку и дождался, пока хозяин сядет напротив. — Кофе молотый кончился, — он снял крышку с сахарницы и пододвинул её ко мне. — Придётся чаю, сахар в вазочке.

Стакан звякнул о блюдце. Обхватил его ладонью, дожидаясь, когда Пастухов объяснит, ради чего разложил здесь свой архив. — Мошарин дал приказ, — Пастухов отставил стакан и опёрся локтями о стол. — Мокрую развязку. Чтобы комиссия не узнала о том, что стандарт принят без его ведома. Чтобы область запомнила страх, а не результат.

— Почему вы не выполнили? — опустил коробку с колен на пол и подался к нему через стол. — Потому что я устал бояться, — он снял очки и протёр стекло краем носового платка. — И потому что вы оказались быстрее. Ваш документ сильнее моего приказа.

— Что вам нужно? — положил ладони на скатерть и расправил завернувшийся край. — Гарантий безопасности? Живого места в тюрьме? — Гарантий людям, — Пастухов придвинул мне лист с фамилиями и прижал пальцем верхнюю строку. — Одиннадцать фамилий. Те, кто работал со мной по ведомости. Бухгалтеры, водители, клерки. Они ничего не решали. Они только исполняли. Если их тронут, архив станет бесполезным. Там много подписей, которые можно объяснить только через живых свидетелей.

— За шестерых поручусь перед своими, — взял лежавшую у списка ручку и отметил шесть строк. — Гарантирую процессуальные права и отсутствие давления со стороны союзников. Остальных спросят по закону, как и всех остальных. — За восьмерых, Грачёв, — он забрал лист и подчеркнул ещё две фамилии. — Эти двое тоже дадут показания. — Семерых беру под защиту, — вернул лист на середину стола и закрыл пальцем последнюю отметку. — За этого ручаться пока рано. — Плюс один: молодой клерк, Стасик Волков, — Пастухов вытянул из-под моей ладони угол списка и дописал фамилию. — У него фотопамять на весь поток товаров за последние два года. Вы его унизили на облисполкоме в прошлом году, но он нужен вам. Этот мальчишка помнит, где были откаты. — Согласен, восемь, — убрал палец с последней фамилии и подписал оговорку под списком. — Но любой новый ход против меня аннулирует договор. Своих тогда сдерживать обещаниями не буду; разбираться с вами станут по каждому делу.