Книга фейков

Сама галерея состоит из трех залов, где поддерживается идеальная температура, освещение и состав воздуха. В отличие от обычных музеев, экспонаты здесь небрежно стоят на открытых полках и столах, по-домашнему теснятся в нишах и шкафах и щедро наполняют стеллажи и этажерки.

Первое, на что мы обращаем внимание, войдя в «музей», – странный сосуд в форме перевернутой каски, края которой вытянуты вверх широким раструбом, как причудливая цветочная ваза. Он покоится на приплюснутой ажурной подставке, смахивающей на спираль от кипятильника. Я спрашиваю, что это.

Лу трет рукой подбородок.

– Честно говоря, не знаю. Форма или изображение спирали обычно указывает на особую важность предмета. Можно предположить, что это какой-то священный сосуд – например, ритуальная чаша для хранения благовоний или что-то в этом роде.

– Он сделан из серебра?

– Нет, это электрум, сплав серебра и золота, очень распространенный в Хаанджаре. Его мастера работали в основном с металлом или камнем, редко – с деревом или глиной. Чаще всего они использовали золото, в сплавах или в чистом виде, добавляя в него различные примеси и придавая ему красный, белый или зеленый оттенки. А вот у этой вещицы назначение вполне определенное. – Лу показывает нам красивый прибор из золоченой бронзы, к которому приделана длинная ручка, изогнутая, как шея лебедя. – Это хаанджарская скороварка. Еда здесь готовилась на пару. Как видите, сосуд состоит из трех камер: в верхнюю клали пищу, в средней вода кипела, превращаясь в пар, а в нижнюю клали горючее – скорей всего, древесный уголь.

Несмотря на внешний хаос, выставка в музее строго классифицирована. В первом зале представлены «технические» достижения Хаанджара, о которых ученые судят пока только гадательно, здесь же собраны предметы домашнего обихода. Мы рассматриваем «косметический набор» – с десяток тонких палочек из слоновой кости, с помощью которых хаанджарские женщины делали макияж; «супницу» – продолговатый сосуд из травленого сердолика в форме небольшой ладьи; «лиру» – по всей видимости, музыкальный инструмент, хотя, на мой взгляд, он больше похож на обломок позолоченного рога. В небесном «глобусе», где карта неба с планетами из агата, халцедона, турмалина и других камней нанесена не на внешнюю, а на вогнутую сторону медной полусферы, положение светил воссоздано с высокой точностью.

Мы замечаем в углу какой-то темный и тяжелый предмет. Условно он назван «лемехом», но на самом деле его назначение загадочно.

– Поразительно, что при всем богатстве и разнообразии продуктов, в Хаанджаре не было найдено ни одного сельскохозяйственного орудия, – говорит Лу. – Горожанам удавалось в изобилии обеспечивать себя едой, не возделывая землю и не занимаясь разведением животных. Более того, похоже, что они вообще не были знакомы с грубым рабочим инструментом и не занимались черной работой. В городе не нашлось ни одной мотыги, молотка, топора или лопаты. Его обитатели занимались только вторичной переработкой, научными исследованиями и изготовлением предметов искусства. Возможно, уделом многих из них был полный досуг, и они проводили время за бокалом вина, музицируя или играя в кости.

В доказательство своих слов Лу демонстрирует «шахматную доску» – плоское изделие из черепахового панциря, разбитое на правильные квадраты, на которых нанесены два чередующихся рисунка: круг с расходящимися зигзагообразными лучами и треугольник с рыбой внутри. Предмет действительно очень похож на игральную доску, но не прямоугольной формы, а скорей в виде гитары.

Мы переходим в следующий зал. Здесь собраны ювелирные и декоративные изделия. Культура Хаанджара предстает перед нами во всей своей пышности и роскоши. Трудно отвести взгляд от изящных подвесок, браслетов, ожерелий и заколок, фибул, гребешков, аграфов, клипсов и медальонов. Все эти сокровища запросто разложены на салфетках и застеленных простынями тумбах.

Вот комплект из красного золота с сапфирами и аметистами: серьги, кулон, большая цепь и стилизованный венок из листьев бука. Он был найден почти в целом виде при раскопках жилого дома, а деревянная шкатулка, в которой он хранился, полностью сгнила. Рядом на дне картонной коробки покоится великолепный бронзовый нагрудник, составленный из нескольких сотен полированных пластин, в которых нет двух одинаковых. Покрывающая его гравировка так мелка и прихотлива, что кажется произведением не человека, а природы.

Несмотря на ослепительную красоту, все эти предметы производят непривычное и даже пугающее впечатление. Похоже, хаанджарские ювелиры считали область женских украшений чем-то опасным и таинственным, если не запретным. Поражает, как густо этот искусственный мир населен растениями, зверями, чешуйчатыми змеями, жабами, крокодилами. Кажется, все они еще продолжают жить, расти, дышать и двигаться, поводя глазами; их струящееся и шевелящееся царство вызывает колдовское, почти завораживающее чувство.

Оказывается, некоторые из этих вещей действительно обладают странными и загадочными свойствами. Лу показывает нам большую аметистовую брошь: вечером в одно и то же время, когда солнечный свет падает под определенным углом, в глубине камня смутно проступает женское лицо. Есть предметы, которые светятся в темноте, другие сохраняют почти постоянную температуру, независимую от температуры воздуха.

Странно, но за всю историю раскопок археологи не нашли ни одного кольца или перстня. Возможно, у хаанджарцев это была священная или «табуированная» форма, которую не дозволялось носить простым смертным.

От ювелирной коллекции мы переходим к собранию маленьких скульптур, расставленных вдоль стены на двух дощатых помостах. Перед нами знаменитые фигурки животных из Хаанджара. В комнате их около сотни, размером от одного до нескольких десятков дюймов.

Затаив дыхание, мы разглядываем миниатюрный зоопарк. Вот белый слон из резного алебастра подогнул колени и вытянул хобот, чтобы дотянуться с берега до воды. Мощный бык – на его изготовление пошла вишневая яшма, инкрустированная серебром, – изо всех сил напряг мышцы, пытаясь удержаться на крутом склоне. Леопард из черного и желтого гранита, опустив голову, осторожно обнюхивает потерянный след. Молодая лань, укушенная во сне скорпионом, в панике вскочила на ноги, чтобы через мгновение рухнуть замертво. Перед нами древнейшие изображения животных и одновременно прекрасные произведения искусства, исполненные с поразительной наблюдательностью и мастерством.

Заметно, что пропорции некоторых фигур не совсем выдержаны: в них заметна подчеркнутая неправильность, происходящая, как можно догадаться, не от неумелости, а по замыслу творца. Некоторые по-детски трогательны и сделаны как бы по-семейному, с домашней теплотой: забавные большеголовые тигры смотрят добрыми глазами, печальные олени уныло растянулись на земле, обиженный верблюд, вытянув шею, нерешительно оглядывается через плечо. Кроме настоящих животных, здесь есть и вымышленные существа – например, орел с головой льва или пятиглавый дракон, обвившийся вокруг дерева, – но и они сделаны так же доброжелательно и задушевно, с той же сердечной симпатией, юмором, улыбкой.

В какой-то момент меня осеняет догадка, что все это – детские игрушки. Лу не подтверждает и не отвергает мою идею: исследования находятся на той стадии, когда любая гипотеза имеет право на существование. Пока нет подкрепляющих или опровергающих их фактов, каждую идею можно считать одинаково вероятной или беспочвенной.

Третий зал называется «библиотекой» и состоит из двух частей, разделенных внутренней перегородкой. Первая занята высокими несгораемыми шкафами, в каких обычно хранят папки с файлами. Наш гид выдвигает один из ящиков – внутри на мягкой поролоновой подкладке лежат уже знакомые мне шарики. Это предметы самых разных размеров и цветов, некоторые сделаны из металла, другие из камня; есть не совсем круглые, приплюснутые – скорей эллипсоиды, чем шары, – резные и граненые, просверленные насквозь, рассеченные пополам или с вынутыми сегментами. Один утыкан маленькими шипами, как морская мина. Многие шарики покрыты рисунком, иногда довольно неожиданным, – например, на одном изображен узор, точно повторяющий кристалл снежинки.

Лу выдвигает все новые ящики, и в каждом из них лежит похожий груз. Это самый распространенный в Хаанджаре артефакт – только за последние три недели их найдено больше тысячи.

– Вот еще одна любопытная находка, – Лу обращает наше внимание на золотую вещицу размером с портсигар. – Мы назвали ее «книгой».

Книгой? Я вижу перед собой только гладкую поверхность с еле заметной гравировкой – рисунком, похожим на причудливый цветок.

– На самом деле перед вами футляр. Внутри лежало несколько десятков тонких золотых листов, покрытых филигранной вязью. Доктор Бонанца считает, что это образцы хаанджарского каллиграфического искусства; отсюда и название.

По моей просьбе Лу бережно передает мне маленькую «книгу» – бесценную находку археологов.

Брать в руки вещь, к которой человеческие пальцы прикасались несколько тысяч лет назад, – поразительное ощущение. Я чувствую нежный холодок поверхности, шероховатость неглубокой резьбы и приятную тяжесть металла: несмотря на небольшой размер предмета, он заметно оттягивает ладонь. Золото высшей пробы – самый благородный на земле металл. Лу просит меня не открывать крышку: футляр сделан с секретом, и лучше не подвергать его лишний раз физическому воздействию.

До сих пор считалось, что в Хаанджаре не было найдено никаких текстов или следов письменности. Значит, доктор Бонанца придерживается другой точки зрения? И чем объяснить, что такое мощное и развитое государство могло существовать без какого бы то ни было, даже примитивного письма?

– Разумеется, такая высокая цивилизация должна была знать, по меньшей мере, основы математики и геометрии, – соглашается Лу. – И, конечно, столь крупное и хорошо организованное общество должно было опираться на какую-то систему счета и иметь свою письменность. Несмотря на это, на сегодняшний день мы не обнаружили ничего, что можно было бы считать графической передачей смысловых понятий, в виде отдельных слов или фрагментов текста. Некоторые исследователи объясняют это тем, что в Хаанджаре не было самостоятельного хозяйства, и город существовал за счет источников извне, которые доставляли ему все необходимое в качестве обмена или дани. Другие считают, что хаанджарское письмо на самом деле существует, но оно настолько сложно и разнообразно, что пока мы просто не можем его обнаружить. То есть, грубо говоря, мы видим перед собой текст, но принимаем его за что-то другое.

Так существует ли хаанджарская письменность? По словам Лу, сейчас можно определенно утверждать, что в Хаанджаре не было пиктографического письма – то есть такой разновидности письменности, где вместо слов использовались рисунки. Скорей всего, у них не было и алфавита. С другой стороны, практически каждый сантиметр на руинах города покрыт резьбой из прихотливых, пересекающихся, переходящих друг в друга узоров. Ученые уже несколько лет пытаются найти в них устойчивые сочетания, которые несут в себе постоянную смысловую нагрузку, то есть являются письмом.

Есть и другие гипотезы. В 7–5-м тысячелетиях до н. э. существовало так называемое «предметное письмо» – мелкие фигурки из камня или глины, чаще всего, простой геометрической формы: конусы, шары, диски, цилиндры. Их находили и находят в разных местах на территории Сирии, Месопотамии, Ирака. Считается, что эти фигурки – счетные фишки, где один конус означает «одну овцу», один цилиндр – «один кувшин масла» и т.д. Иногда эти фишки запечатаны, как в конверты, внутри маленьких глиняных сосудов.

Многие полагают, что подобные фишки найдены и в Хаанджаре. Правда, форма их весьма различна и включает сложные комбинации – например, шара с кубом или пирамиды с октаэдром. Некоторые покрыты сложным геометрическим узором, который можно разобрать только под лупой, другие гладкие, шероховатые или полированные. Есть объекты разного цвета и сочетания цветов, цельные или с многочисленными отверстиями.

– Назначение их непонятно, но кажется маловероятным, что при таком разнообразии они служили всего лишь счетными фишками, – считает Лу.

Самое интересное, что некоторые предметы комплементарны, то есть подходят друг к другу попарно, по трое, и так до пяти предметов. При этом геометрический узор на одной из фишек может продолжать другой, а может быть и совершенно иным. Возможно, это какая-то разновидность языка или счетная система, очень сложная и пока не поддающаяся расшифровке. Иногда сложенные вместе детали составляют стилизованную фигурку животного, что еще больше запутывает объяснение. Очевидно, сами скульптуры животных, судя по их индивидуальности и мастерству, не имеют никакого отношения к языку и счету и являются просто предметами искусства. Однако есть, по крайней мере, один пример, когда сердоликовая фигурка тельца оказалась «комплементарна» двум металлическим шарам, – ее ноги были точно подогнаны к их отверстиям. Их нашли вместе, поэтому можно предположить, что изначально они составляли одно целое. Но пока это только единичный случай.

Существует предположение, что «фишки» – это разновидность агглютинативного языка, где к корневому слогу добавляются цепочки суффиксов. Согласно этой гипотезе, корнем может служить один из предметов, тогда как другие, комплементарные, являются его суффиксами. Древнейшие языки Востока – шумерский, дравидийский, мунда – тоже агглютинативные. По мнению Лу, это хорошо вписывается в ностратическую гипотезу о родстве всех евразийских языков, в семью которых входят индоевропейские, афразийские, картвельские, уральские и алтайские языки. Естественно предположить, что когда-то существовал первый протоязык, от которого берут происхождение все остальные.

– Древние языки состояли из логограмм, заменявших слова, и силлабограмм, заменявших слоги, – продолжает Лу. – Возможно, что «фишки» – это такие же силлабо-логограммы, хотя некоторые полагают, что понятие письма можно отнести только к покрывающим их узорам, вернее, к их повторяющимся сочетаниям.

Хаанджарские узоры – особый разговор. По тонкости, сложности и изяществу они не имеют себе равных. Порой возникает впечатление, что хаанджарцы были знакомы с фракталами.

Лу демонстрирует нам одну из «фишек». Мы видим на ней четкий золотой узор, похожий на греческий меандр. Но если увеличить изображение, окажется, что каждая точка этого узора представляет собой «зерно», состоящее из других узоров, таких же или иной формы; те, в свою очередь, распадаются на еще более микроскопические рисунки и т.д.

– Мы пытаемся найти какой-то алгоритм, который объяснял бы эти сочетания, но пока это не удается. Я уже не говорю о технике нанесения подобных линий: она была очень продвинутой и изощренной.

Мы переходим во вторую половину зала, просторней первой и почти целиком заставленной большими глыбами черного матового камня. Лу объясняет, что это диорит, – из него в основном состоит составляющая плато горная порода. Этот крепкий материал, наряду с обсидианом, чаще всего применялся в местной архитектуре, в Хаанджаре из диорита построено большинство зданий.

В этой части зала собраны фрагменты стен и потолков, куски пола, обрушившиеся стелы и пилоны – все, что было бесполезно оставлять на месте раскопок, поскольку оно перестало быть частью целого.

– Мы не снимаем со стен росписи и барельефы, как это делалось раньше, – объясняет Лу. – Город должен существовать в том же виде, в каком мы его нашли. Возможно, позже нам удастся установить, к какому дому или сооружению относятся эти детали, и тогда мы вернем их на место.

Толщина диоритовых стен производит впечатление – почти десять футов, такую не пробить даже артиллерийским снарядом. Глянцевую поверхность покрывает светло-серая резьба с уже знакомыми нам темами и сюжетами из животной и растительной жизни. На одной изображен выводок болотных птиц, обрамленный растительным орнаментом, на другой – увлекаемая горным обвалом серна, на третьей – декоративный узор, похожий на разбегающиеся по воде круги со схематично набросанными кувшинками. И тут я застываю на месте. С высокого обелиска на меня смотрит человек – юноша или мужчина, плечистый и длинный, как баскетболист, в странном головном уборе, похожем на папскую тиару. Одно плечо у него обнажено, на другом расправлены складки ткани, спускающейся чуть ниже бедер и веером расходящейся над коленями. В свободно опущенных, мускулистых руках, небрежно расслабленной позе чувствуется сила атлета, но благородно удлиненное лицо производит скорей меланхолическое впечатление.

Неожиданное появление человеческого существа среди этого геометрически-растительного царства действует ошеломляюще, как будто нам навстречу вышел сам хозяин потерянных вещей.

Кто он – царь, герой, полубог, одно из верховных божеств? Или просто скромный житель некогда великого города? Мне он напоминает римского патриция.

– В его одежде действительно есть нечто похожее на римскую тогу, – соглашается Лу Чекк. – Правда, в таких накидках ходили уже шумеры. Ткань этого одеяния была сделана, скорей всего, из тонкой шерсти или льна. В одежде хаанджарцы были изысканны, но довольно однообразны: мужчины носили почти то же, что и женщины, и мода со временем не менялась. Вариации существовали только за счет вышивки, поясов и особенно расцветки. Последняя могла быть очень разнообразна – хаанджарцы знали все цвета спектра, даже синюю краску, хотя раньше считалось, что финикийцы изобрели ее только во 2-м тысячелетии до н. э.

На выходе из «музея» мы сталкиваемся с образцом настенной декоративной живописи – яркой и жизнерадостной мозаикой из красного известняка, туфа, сланца, яшмы и перламутра. Сцена изображает лужайку в лесу, обрамленную красными скалами с изумрудным мхом и окруженную четырьмя громадными белыми цветами с лепестками мальвы. На кирпично-бордовом фоне полулежит обнаженная женщина, кормящая грудью оленя. Линии ее стройного тела подведены охряно-желтой тенью, а откинутые на одну сторону волосы похожи на птичье крыло. Неизвестно, как хаанджарцы относились к человеческому телу, но, очевидно, его запечатление они считали большой честью, которую следовало заслужить. В «музее» нам встретилось всего два изображения человека, а во всем городе их найдено не более пятнадцати.

Есть узловые точки времени, в которых сходятся будущее и прошлое истории. И чем старее такой узел, тем трудней его развязать.

После короткого обеда – снова тушенка, на этот раз с вареной брокколи, – мы в сопровождении нашего любезного спутника отправляемся в Древний Хаанджар.

Чтобы попасть на территорию раскопок, надо пройти через вторую линию охраны. Перед нами вновь забор, ворота и пост; загорелые парни с автоматами проверяют наши удостоверения. Благодаря Лу Чекку никаких проблем не возникает, и спустя пять минут мы идем по каменистой и спекшейся земле. Под ней – я не сразу это осознаю – на глубине всего нескольких футов лежит еще не раскопанная часть города.

Западная область Хаанджара до сих пор остается невозделанной целиной, где осуществлены только первые бурения и пробные раскопы. Из земли с монотонностью кладбищенских крестов торчат деревянные колышки с обозначением координат. По сторонам от протоптанной археологами тропинки изредка встречаются квадратные ямы, обнесенные бечевкой. Сейчас в них нет ни души, и они похожи на открытые могилы, ждущие своих покойников.

Дорога внезапно обрывается: мы подходим к краю неглубокой котловины. Отсюда открывается вся панорама отрытых из земли руин – исполинские развалины города, древнейшего из всех, построенных человеком. Мы начинаем осторожно спускаться по ступенькам крутой лестницы. Она идет все дальше вниз, загибается улиткой вокруг огромной циклопической колонны, на которой проступают смутные пятна, формы и узоры. Где-то на середине спуска меня внезапно осеняет мысль, что я иду уже не по современной лестнице, а по той, древней, хаанджарской. Я бережно прикасаюсь рукой к гигантской колонне, облицованной шероховатой плиткой. Чешуя мозаики обдает меня тем же холодом, который чувствовали руки когда-то проходивших здесь прохожих, хотя наши прикосновения разделяет промежуток в несколько тысяч лет. На мгновение мне кажется, что я с головокружительной скоростью погружаюсь в доисторическое прошлое и меня вот-вот обступят современники этих стен.

Мы уже достигли дна и идем по сухому полутемному проходу, перекрытому кирпичной аркой. Справа через равные промежутки открываются квадратные проемы, ведущие внутрь зданий.

– Город строился не домами, а целыми блоками, – поясняет наш экскурсовод. – Здания тянулись в одну линию, пока их не перебивали поперечные улочки. Все жилые дома были в три или четыре этажа. Сейчас от них сохранились только первый и часть вторых, а также обширные подвалы и погреба. Это были довольно похожие друг на друга, как сказали бы сейчас, «типовые» квартиры, состоявшие, с небольшими вариациями, из нескольких спален, гостиной, столовой, кухни, иногда студии или кабинета. В таких апартаментах могло жить от двух до восьми человек.

Мы заходим в дом, условно названный «домом Галатеи» (так в древнеримской мифологии называли богиню водной стихии, супругу Нептуна). Этим названием он обязан обнаруженному в нем серебряному медальону, на котором изображена скользящая по волнам женщина с развевающимся за спиной покрывалом. По мнению Лу, здесь находилось что-то вроде гинекея, поскольку все найденные в нем предметы принадлежали женщинам. Археологи откопали керамические сосуды с остатками благовонных смол, бронзовые чашечки для сурьмяного порошка, мирта и шафрана, эолову арфу, большой ларец с «фишками» и обломки медных лежаков. В соседнем помещении нашли много драгоценностей и еще один лежак – там была вторая спальня.

Пояснения Лу позволяют лучше понять планировку помещений и устройство дома. Две спальни соединялись между собой и имели общий выход в просторный зал, где, судя по всему, встречали гостей и устраивали торжественные приемы. Столовую легко определить по двум массивным столам – полукруглому и овальному, составляющим единое целое с полом. Здесь нашли большое количество посуды и фрагменты мебели, представляющей собой нечто среднее между ложем и креслом: хаанджарцы, вкушая пищу, могли делать это сидя или полулежа. Рядом с трапезной находилось еще одно большое помещение, назначение которого неизвестно. Возможно, это была «комната релаксации», предназначенная для послеобеденных развлечений: судя по изображенным на стенах музыкальным инструментам, переходившие сюда из столовой гости предавались пению и танцам, а следы нарисованных на полу квадратов намекают на то, что здесь могли устраиваться какие-то игры.

Мы продолжаем нашу экскурсию в доме под открытым небом. К столовой примыкает кухня, где хозяйка или прислуга готовили еду на сложных кухонных устройствах, образец которых мы видели в «музее». Отходивший от нее боковой коридор спускался по лесенке в подвал с пищевыми запасами, которые хранились либо в огромных чанах из чеканной меди, либо в полых емкостях, выдолбленных прямо в грунте. Очевидно, жизнь в хаанджарских домах была довольно комфортной. Пообедав, хозяин отправлялся музицировать в кабинет или лежал, потягивая финиковое пиво и пересчитывая «фишки» в своей спальне. В жару он мог принять освежительный душ, подававшийся сжатым воздухом с помощью специальных мехов. К его услугам были канализация с проточной водой, металлические жалюзи и вращающиеся панельные окна, которые позволяли регулировать в помещении температуру воздуха и освещенность.

Обитавшие здесь женщины не знали недостатка ни в продуктах, ни в развлечениях, ни в роскоши. Но почему они жили одни? Где были их мужья, существовала ли у них вообще семья? Были ли они бедными или богатыми, что думали о жизни, о самих себе? На эти вопросы пока нет ответа.

– Мы не имеем четких представлений об их общественном устройстве, – говорит Лу. – Неизвестно, что представляла собой их государственная власть, как они относились к богатству, имелся ли у них какой-нибудь религиозный культ. В этом отношении Хаанджар – самая замкнутая цивилизация, с которой приходится иметь дело историку. Сейчас мы больше всего знаем их со стороны быта и меньше всего – со стороны мировоззрения, идеологии и социума. Но поскольку одно не существует без другого, можно сделать кое-какие предположения. В городе, по-видимому, не было резкой разницы между богатыми и бедными. Все жилые здания были приблизительно одного размера – не считая так называемого «центрального храма», который, скорей всего, находился в общественном пользовании. Нет ни больших и роскошных дворцов, где мог бы обитать царь или правитель, ни лачуг и хижин бедняков. Это свидетельствует о демократическом или, по крайней мере, политеическом устройстве власти. Можно сказать, что все население города представляло собой один средний класс. Возможно, обществом управляла группа регулярно избираемых лиц, совет старейшин или просто уважаемых людей, не отличавшихся от других ни знатной родословной, ни имущественным цензом. Но все это только догадки, основанные на логике, и пока они не подтверждены ни одним фактом.