Книга фейков

Владимир Соколов

Книга фейков

Владимир Соколов

Книга фейков

Хаанджарские раскопки

Журнал «Геотейя», N 2

Автор: Диана Кертис

Человечество сотни лет искало Атлантиду под водой, в Атлантическом океане и на дне Средиземного моря. Но нашли ее в безводной пустыне, погребенной под слоем тысячелетнего песка.

Я сижу в тесном кресле маленького «D-47», не отрываясь от иллюминатора. С высоты трех тысяч метров земля похожа на одно из тех плохо обожженных блюд, которыми забиты гончарные ряды на тегеранских рынках: точно такой же кирпично-красный цвет у здешней пустыни, раскинувшейся между Восточно-иранским хребтом и горами Загроса. Место раскопок на этой огромной территории едва заметно: наш самолет лишь на долю секунды скользнул своей тенью по россыпи белых домиков, вкрапленных в бурый склон холма.

От аэропорта Джендека до лагеря археологов – три с половиной часа на джипе. Дорога построена год назад и идет почти по прямой среди однообразной волнистой местности с небольшими возвышениями и песчаными дюнами. Изредка справа или слева от дороги вырастают крутые плоскогорья с обрывистыми стенами, и между ними видны впадины вади – русла сухих рек, которые зимой на день или два наполняют бурные дождевые потоки. Обычно этого хватает, чтобы по их берегам росла чахлая трава, но сейчас лето, температура ползет к 120 градусам по Фаренгейту, и вся земля дышит жаром и зноем. Даже привыкшие к пустыне ящерицы прячутся в тень.

Когда позже среди этой выжженной равнины вдруг появляются ряды маленьких палаток с парусиновыми тентами, их легко принять за мираж. Здесь расположен городок «пиратов» – владельцев мелких лавочек, торгующих антиквариатом. Говорят, что многие любители древностей приезжают сюда в расчете на контрабанду из расположенного рядом лагеря, но сейчас покупателей немного – на обочине стоят всего две-три грязно-бурые машины.

Дик, мой фотограф, просит водителя остановиться. Мы выбираемся из раскаленного внедорожника и идем к палаткам, чтобы прицениться к выставленным на продажу товарам.

В тени парусин на тряпках разложены сотни и тысячи предметов: обломки керамических изделий, темные черепки, крошки цветных камней. Бородатые продавцы, скрестив ноги, молча смотрят на новых покупателей. Мы подходим к одному, самому добродушному на вид – смуглому пожилому мужчине, до самых глаз замотанному в белую накидку. Я лаконично леплю в воздухе воображаемое животное и приставляю сверху два растопыренных пальца. Продавец копается в складках своей одежды и протягивает нам маленького бычка.

Что это – подлинник или подделка? Дик вертит изделие в руках, внимательно разглядывая черную фигурку из шлифованной терракоты. Цветные бусины глаз и позолоченные рожки придают вещице красивый вид, но смотрится она так, словно ее только вчера изготовили в одной из местных мастерских.

Я с сомнением качаю головой и катаю на ладони воображаемый шарик. Продавец все так же молча достает из-за пазухи холщовый мешочек и высыпает мне в руки пригоршню разноцветных предметов. Пару минут я перебираю шероховатые камешки из необработанной глины, пока не выбираю самый красивый – матово-черный шарик, покрытый голубым крапом, словно птичье яйцо.

– Сколько? – показывает Дик на бычка.

Продавец два раза поднимает десять пальцев – сто риалов.

– А это? – киваю я на черный шарик.

Бородач показывает десять и пять пальцев – пятьдесят риалов. Дик, недовольно поцокав языком, называет вдесятеро меньшую цену, и через пять минут мы уходим: я с шариком, Дик с бычком, – заплатив за все тридцать семь риалов.

Палаточный городок быстро остается позади. Дорога поднимается в гору и снова спускается вниз: с этого места с высоты холма открывается горное плато, как две капли воды похожее на те, что мы уже видели прежде. Но Дик хватается за фотокамеру – это и есть знаменитый Хаанджар. Его левый, более пологий склон холма, зализанный языками песка, сплошь усеян белыми и голубыми пятнами – здесь расположен лагерь археологов. Джип прибавляет газу, а я откидываюсь на сиденье и повыше задираю голову, чтобы рассмотреть отвесный обрыв Хаанджарского плато – легендарное место, где человечество столкнулось с самой удивительной загадкой за всю его историю.

Как и все великие древние культуры, Хаанджар был открыт случайно. Десять лет назад английский инженер Тири, строивший водопровод в Бирдженде, купил на деревенском базаре приглянувшийся ему предмет – металлический сосуд, похожий на стилизованную рыбу. Вернувшись в столицу, он показал покупку своему приятелю, сотруднику британского посольства и археологу-любителю Реджинальду Скотту. Тот сразу заинтересовался высоким качеством и необычной формой изделия: как он говорил, не будь эта вещица такой древней, ее можно было бы принять за форму для изготовления фруктового рулета. «Серебряная акула», как назвали ее друзья, навела их на мысль о том, что в окрестностях Бирдженда ведутся стихийные раскопки, откуда на рынок попал этот необычный артефакт. Скотт предположил, что это может быть крепость Аль-Фарлах, – руины укрепленного форпоста эпохи Ахеменидов в двухстах милях от той деревушки, где Тири нашел «акулу», – и предложил получше исследовать эту местность. Тщательно упаковав находку, он с согласия друга отправил ее в Лондон на анализы в лабораторию доктора Хиггинса, а сам отправился в двухдневную поездку на развалины Аль-Фарлаха. Однако, несмотря на тщательные поиски, он не обнаружил ничего похожего на раскопки и вообще никаких следов археологической активности по крайней мере за последние полсотни лет. Обход местных базаров тоже не принес успеха, и Скотт, вернувшись на службу, стал ожидать результатов анализа.

Через неделю позвонил доктор Хиггинс. В голосе ученого слышалась растерянность: он не смог установить возраст предмета. Находка была, несомненно, древней, но никаких культурных аналогий провести не удалось – до сих пор археологам не попадалось ничего подобного. Хиггинс признался, что даже приблизительно не представляет, для чего мог быть предназначен такой предмет. Он нашел в металле изотопы стронция и определил, что сосуд изготовлен из серебра возрастом не менее двух тысяч лет, но когда попытался уточнить этот результат и взял из трещин микрообразцы грунта, чтобы провести углеродный анализ, то получил совершенно фантастический результат – одиннадцать тысяч лет. По мнению Хиггинса, предмет какое-то время пролежал в более древней породе, что привело к смешиванию разных слоев почвы.

Разговор с доктором убедил Скотта в одном – стоит проводить дальнейшие поиски. Отослав сосуд и заключение Хиггинса в Международный палеографический фонд, он добился гранта на археологическую разведку в районе Аль-Фарлах и взял отпуск за свой счет. Затем он нанял несколько рабочих из строительной компании и отправился с трехнедельной экспедицией в пустыню Деште-Лут.

План Скотта был прост – копать все возвышенности в радиусе ста миль от Аль-Фарлаха, делая пробные скважины и беря образцы грунта. Шансов было ничтожно мало – объект мог находиться в любом месте на территории в сотни квадратных миль, но, как признавался потом Скотт, перекапывать всю пустыню было чистейшим безумием, поэтому он ограничился только высотами. Он поставил людей работать парами одновременно в нескольких местах и за двадцать с лишним дней он успел обследовать около сотни плоскогорий и холмов. Экспедиция закончилась безрезультатно. Скотт ни с чем вернулся в Тегеран, где его встретили насмешки знакомых и коллег. Вероятно, на этом все могло бы и закончиться, если бы не фанатичное упрямство Скотта: потратив еще несколько месяцев, чтобы выбить из Фонда дополнительный грант, он присоединил к ним личные средства и организовал вторую экспедицию.

На этот раз он удвоил контингент рабочих и увеличил радиус поисков до 150 миль, придерживаясь той же методики, что и прежде. Скотт торопился – начальство дало ему всего два месяца, а бюджет работ был минимален, поскольку большую часть денег он потратил на дорогостоящие приборы.

Ночью двенадцатого февраля, за неделю до окончания поисков, в палатке Скотта раздался звонок: один из рабочих с Хаанджарского плато заметил, что в очередном шурфе его лопата наткнулась на каменную кладку. Скотт бросился к своей машине и к утру был уже на месте.

Рабочий оказался прав: на дне одного из пробных раскопов, наклонно уходивших в землю, обнаружилась толстая стена из гранитных блоков. Скотт немедленно собрал всех своих людей и приступил к работе. За четыре дня он расчистил два древних склепа, вытащил кости погребенных в них людей и нашел несколько украшений и декоративных предметов, отличавшихся великолепной сохранностью и высоким мастерством. Все найденные им артефакты вместе с образцами грунта и органики были отправлены в Лондонскую лабораторию для срочного анализа. Результаты оказались ошеломляющими: большинство объектов было датировано 8-9 тысячелетиями до нашей эры, а один фрагмент обугленного дерева, который они извлекли из нижнего слоя, – почти одиннадцатым тысячелетием до Рождества Христова.

Поняв, что произошло нечто экстраординарное, Скотт позвонил в посольство и вызвал к месту раскопок вооруженную охрану. До прибытия команды экспертов он успел сделать несколько десятков пробных шурфов в разных местах плато и каждый раз, к своему удивлению, находил следы человеческого присутствия. Обнаруженный им город занимал практически все плато и был самым крупным поселением из всех, когда-либо найденных археологами.

Осторожные ученые не торопились с выводами, но слухи о находке быстро просочились в прессу. Разразилась настоящая сенсация: человечество обнаружило следы высокой цивилизации, которая существовала, по крайней мере, двенадцать тысяч лет назад! Образцы хаанджарского искусства восхищали и поражали воображение. Была срочно сформирована совместная англо-американская экспедиция, в которую вошло больше трехсот человек – команда профессионалов, вооруженная самым совершенным оборудованием, которое когда-либо знала археология. Увы, сам Скотт не смог принять в ней участия – он погиб в автомобильной катастрофе через год после своего эпохального открытия.

Сегодня во главе раскопок стоят три человека: Карло Бонанца – знаменитый ученик А. Лео Оппенхейма, – Джудит Форлон, профессор Эдинбургского геопалеологического института, и Кэрри Салливан из Физико-химической лаборатории в Нью-Джерси. За три года археологических работ из-под земли было извлечено более 18 тыс. артефактов, раскопана почти пятая часть города общей площадью более 250 га и создан виртуальный «Хаанджарский комплекс». Однако ученые считают, что исследования только начались и работы хватит еще на несколько десятилетий.

«Я уверена, что Хаанджар – самый дерзкий вызов, когда-либо брошенный археологической науке, – говорит Джудит Форлон. – Ответ на него может перевернуть все наши представления о человеческой истории и, возможно, даже о самом человеке. Пока мы получаем больше вопросов, чем ответов, но с уверенностью могу сказать только одно: нас ждут удивительные открытия».

Территория лагеря охраняется не хуже военного объекта. Нас встречают забор с колючей проволокой, ворота под охраной автоматчиков и сторожевая вышка. Показав охранникам удостоверения, мы въезжаем за ворота и паркуемся на стоянке для гостей.

Внутри лагерь археологов похож на заурядную турбазу, где в несколько рядов стоят одинаковые сборные домики с намалеванными краской номерами, а из окон, забранных противомоскитной сеткой, несется громкая музыка. В гостевом домике мы с Диком по очереди принимаем душ, наскоро проглатываем консервированную тушенку с малиновым джемом и являемся на точку сбора. В «конференц-зале» – обычном панельном домике с маленьким крыльцом и прибитой к двери черно-белой табличкой «Добро пожаловать в 120-й век» – нас ждет небольшой брифинг, затем экскурсия по раскопкам и беседа с руководителем проекта доктором Карло Бонанца.

Харви Бигелл, подтянутый мужчина лет тридцати пяти, в белых брюках и синем поло, рассказывает нам о Хаанджаре. Многое мне уже известно. Хаанджарский комплекс занимает почти девяносто восемь процентов от всей территории плато, его площадь составляет 1480,5 га, из которых пока раскопано не больше четверти. Границы города совпадают с пределами самого плато, если не считать западной части, где плоскогорье полого сходит к долине. С северной стороны большой кусок скалы обрушен, внизу найдены огромные обломки. Причины обвала пока не выяснены, но по некоторым признакам можно заключить, что это произошло еще в то время, когда город был обитаем. Предположения высказываются самые разные, от землетрясения до подмыва, вызванного продолжительным наводнением. В последней гипотезе нет ничего странного, поскольку раньше здесь действительно было много воды – внизу протекала река, впадавшая в большое озеро, по берегам обильно росли финиковые пальмы и тамарикс, а в камышовых зарослях обитала богатая фауна. Положение изменилось только 5 тысяч лет назад, когда местный климат стал более засушливым и весь район превратился в полупустыню.

Хотя раскопана только небольшая часть комплекса, ученые уже составили довольно ясное представление о его устройстве. Здания были расположены по двум перпендикулярным осям, идущим строго с северо-востока на юго-запад и с северо-запада на юго-восток. Эти оси, представляющие собой две главные улицы или «проспекты», делили город примерно на четыре одинаковых по размеру части, каждая из которых имела свое предназначение. Северную часть, наиболее пострадавшую от обвала, условно называют «промышленной», восточную и западную – «жилой», а южную – «кладбищенской» или «погребальной». Особую роль играл центр города, который представлял собой отдельный квартал с одним-единственным зданием посредине – «храмом». План города был логичен и продуман с геометрической точностью – это почти правильный овал, разделенный на четыре сектора, и центральная площадка в виде ромба, обращенного углами к осевым улицам, в который вписан круглый храм.

Храм к сегодняшнему дню расчищен уже на две трети. Остальная часть раскопок затрагивает прилегающий к центру район восточного жилого квартала, северную оконечность южного и незначительный участок северного, от которого после обвала остался только небольшой осколок в сотню акров. Работы идут в три смены по всему периметру раскопок. Совсем нетронутым остался только западный квартал, и ученые собираются приступить к нему не раньше чем в следующем году. Археология – чрезвычайно тщательный и кропотливый труд: за неделю специалисты продвигаются не больше чем на метр.

Но каким образом ученые смогли так точно определить устройство комплекса, если большая его часть осталась под землей?

Харви Биггел ссылается на новые методы «просвечивания» грунта: инфракрасную термографию, зондирующие локаторы, протонный магнитометр. Все это позволяет «видеть» находящиеся в земле объекты так же, как лучи Рентгена видят человеческий скелет.

А почему продвижение вглубь по стратиграфическим слоям не дает изменений не только по культурным, но и по временным факторам? Все выглядит так, как будто в городе все время жили одни и те же люди и жизнь не менялась на протяжении тысяч лет. Неужели продолжительность жизни хаанджарцев могла составлять несколько тысячелетий?

Мой вопрос вызывает у Биггела улыбку, хотя он признает, что археологи пока не могут на него ответить. Это еще одна загадка Хаанджара.

Дик интересуется, чем вызвана столь строгая охрана лагеря. Опасаются нападения грабителей? Биггел машет на него руками, как хозяин гостиницы, который заверяет туристов, что в окрестностях нет ядовитых змей.

– Речь идет об элементарной предосторожности. Было бы неразумно оставлять без защиты столь большие ценности, к которым я, кстати, отношу и работающих у нас ученых.

– А как насчет контрабанды? – спрашивает Дик.

Мы выкладываем на стол свои трофеи: терракотового бычка и черную жемчужину. Биггел бросает на них беглый взгляд.

– Ну, это всего лишь подделки, хотя… – Он берет в руки жемчужину, дышит на нее, трет пальцами, царапает ногтем и вновь кладет на место. – Нет, все-таки подделка, хотя довольно качественная. В Хаанджаре действительно встречались такие шарики, но они были сделаны из черного перламутра и алебастра, а здесь мы имеем дело с хорошо отшлифованной керамикой.

Я уверена, что в торговом городке можно найти немало интересных вещей. В прессе уже не раз появлялись сообщения, что на черном рынке то там, то здесь обнаруживаются подлинные предметы из Хаанджарского комплекса. Чем это можно объяснить?

Биггел сокрушенно разводит руками.

– Люди, которые здесь трудятся, подвергаются большому искушению, – объясняет он. – Боюсь, некоторые из них его не выдерживают. Но служба безопасности отслеживает такие случаи, и вывести за пределы лагеря даже самый маленький артефакт не легче, чем похитить картину из галереи Тэйта. Что касается появления на рынке подлинных предметов, то они не обязательно могут быть связаны с контрабандой. Работающие в лагере археологи имеют право получать некоторые не очень ценные и не представляющие большого научного интереса вещи в качестве сувениров. Однако подобные приобретения строго регламентируются и регистрируются созданной при экспедиции комиссией. Так что никакой «утечки» нет.

После лекции Биггел передает нас в распоряжение своего заместителя Лу Чекка, выпускника Гарвардского колледжа, которому поручено провести экскурсию. На вид это совсем молодой паренек в гавайской рубашке и пляжных шортах – вылитый спортсмен-турист, у которого в довершение сходства за плечами висит тяжелый ранец. После крепкого рукопожатия он ведет нас через лагерь к «рыбному базару»: так называется место, где под большим тентом собирают недавние, еще не отсортированные находки.

По дороге Лу посвящает нас в азы археологического дела. На месте раскопок сначала делают пробные бурения и прокладывают шурфы, а потом разбивают территорию раскопок на квадраты и привязывают их к топографической сетке. Только после этого проводят химические анализы почвы и начинают сантиметр за сантиметром снимать слои грунта, фиксируя все мельчайшие находки – вплоть до окаменевшей растительной пыльцы и хитиновых панцирей насекомых (последние на научном жаргоне называются «экофактами» в отличие от артефактов – предметов, созданных руками человека). Ранец, который висит у него на спине, – это лазерный теодолит – прибор со специальным модулем, позволяющим установить абсолютные координаты местности с помощью системы GPS. Времена изменились: полевые чертежи теперь составляются на лэптопах, а найденные предметы немедленно помещаются в трехмерную модель раскопок, которая хранится в памяти компьютера.

Значит ли это, что у археологов стало меньше ручной работы? Лу с улыбкой показывает свои мозолистые пальцы и въевшуюся в кожу пыль.

– Современные технологии помогают на стадии анализа, – объясняет он, – но сами раскопки – тяжелый труд, в котором человеческие руки незаменимы. Мы используем самые разные инструменты, от совковой лопаты до щеточки для ногтей. Сейчас археолог похож на криминалиста, который, затаив дыхание, боится к чему-нибудь притронуться, чтобы не потерять важной улики.

«Базар» – ровная площадка размером три на четыре метра, где защитный тент сохраняет если не прохладу, то хотя бы тень для работающих здесь археологов. Их трое: две девушки и молодой парень в бейсбольной кепке и с наушниками в ушах. Они методично вынимают и рассматривают содержимое пакетиков с прикрепленными к ним бирками, где указаны местонахождение, глубина залегания и краткое описание находки. Место не зря названо «рыбьим базаром» – около сотни предметов, добытых за ночную смену, лежат на земле так же просто и естественно, как горсть ракушек, вынесенных прибоем на берег. Рассеянный тентом солнечный свет, расстеленные на песке покрывала, спокойные, деловитые движения людей – все это придает картине естественный, почти будничный оттенок, словно речь идет о рыбаках, разбирающих свой улов. С трудом понимаешь, что каждый из предметов – бесценная крупица доисторической цивилизации, отделенная от нас бездной времени и почти столь же нереальная, как гость с другой планеты.

Мы подходим поближе, чтобы рассмотреть последние находки. Я вижу кости и зубы животных, древесную труху, окаменевшие черешки плодов, раковины улиток, продолговатый зеленый катышек, бывший когда-то деталью женских бус, кусок полированного камня и виноградные косточки. Самые крупные находки – небольшая застежка или амулет, что-то вроде жука из темной бронзы, пара конических изделий из металла, назначение которых еще предстоит установить, и клинок плоского меча, почти до неузнаваемости изъеденный коррозией. Из всех предметов Лу Чекк особенно выделяет небольшой брус дерева, чудом сохранившийся благодаря пожару (о чем свидетельствует его полуобгоревший бок): высокая температура предохранила клетчатку от разложения, но не уничтожила ее полностью. Вероятно, это была часть колонны, скорей всего, из горного кедра, считает Лу. По годичным кольцам можно будет определить возраст дерева, а это ценнейшая помощь в установлении правильной датировки комплекса.

Лу Чекк показывает нам костяное основание рога, принадлежавшее когда-то туру или молодому быку. Его миндалевидная форма свидетельствует о том, что животное было полудиким и малоодомашненным, но уже содержалось в стаде. Найденные рядом ячменные зерна и осколки большого керамического сосуда говорят о том, что раскопщики наткнулись на хранилище или склад. Археолог объясняет:

– Это был склад «сырой» продукции, которую сами хаанджарцы не производили, а получали в готовом виде. Потом они подвергали это исходное сырье разнообразной и сложной обработке, начиная с измельчения зерна и кончая приготовлением изысканных кондитерских изделий.

Чем питались хаанджарцы? Лу перечисляет длинный список блюд: пшеничный хлеб, копченая свинина, свежий сыр, дичь, оленина, речная рыба. Из напитков местные жители предпочитали виноградное вино и пиво, которое изготовляли из ячменного солода и фиников; пиршество завершали сладости из сушеных фруктов, подслащенной муки, патоки и меда. В меню хаанджарцев неизменно присутствовал съедобный тутовник – шелковица – с очень крупными ягодами и высоким содержанием сахара. Шелковицу не только ели, ее использовали в медицине, в виде толченой коры и отваров из листьев. Любопытно, что в Шумере тутовник был известен как священное дерево кишкану, которое помогало восстановить человеческую плоть из падшего состояния и тем самым обрести бессмертие.

Замечание Лу возвращает меня к вопросу, как он относится к невероятно долгой жизни хаанджарцев – в несколько тысяч лет. Возможно ли, что за всю историю города в нем проживало всего одно поколение людей?

Лу пожимает плечами. По его мнению, такие гипотезы лежат за пределами науки – так же, как те восемь допотопных царей из «Списка» шумеров, которые в общей сложности правили почти четверть миллиона лет.

– Возраст найденных в хаанджарских захоронениях костей не превышает ста двадцати лет. С другой стороны, можно предположить, что все эти люди умерли преждевременной смертью, например, от какой-нибудь болезни. Косвенно это подтверждается тем, что все трупы были пропитаны особым составом, включавшим соединения хлора, который горожане, вероятно, использовали как антисептик.

– Они не бальзамировали умерших?

– Пока не было найдено ничего похожего на мумию. Возможно, большинство мертвецов хоронили за пределами города, потому что до сих пор обнаружено на удивление мало скелетов. Для поселения с тысячелетней историей территории городского кладбища было явно недостаточно.

Лу не хочет расставаться с куском дерева и берет его с собой, чтобы занести по пути в лабораторию. Один из сортировщиков, развернув на коленях ноутбук, заносит его в раздел «артефакты» и возвращается к рутинной переборке. Работа не прекращается ни на минуту: через час появится очередная смена, и на «базар» доставят новый материал.

Наша следующая остановка – в так называемом «музее». После классификации и сортировки находки подвергают анализам в лаборатории и доставляют на временный склад, где они хранятся до отправления «на материк». Самые интересные вещи выставляются в местной галерее, чтобы перед отправкой их могли посмотреть работники экспедиции и журналисты.

Помещение «музея» находится в одном здании с лабораторией, поэтому сначала мы заглядываем туда, чтобы отдать дерево Лу и заодно полюбоваться на сплошную стену из серебристых приборов, мониторов и спектрометров, на которых весело помигивают огоньки. Посреди комнаты стоит футуристическое сооружение с прозрачной камерой: это 3D-сканер, сложный аппарат, где наиболее ценные артефакты копируются в объемную цифровую модель, точно воспроизводящую оригинал. Сейчас в ней лежит предмет, похожий на весло из шершавого красного камня и с трехгранной лопастью на конце. Дик шутливо предлагает отсканировать в этой камере мою фигуру, чтобы я могла дарить свое трехмерное изображение знакомым вместо фотографии. Лу замечает, что такая операция вполне возможна, но для этого мне придется сохранять полную неподвижность в течение нескольких часов.