Пламя моей девочки

Кайон слушал, и его внутренности медленно превращались в лед. Не в тот красивый, магический лед Беллы, а в тяжелую, мертвую воду подлодки, лежащей на дне океана. — Значит, всё было ложью? — тихо спросил он. — В саду… ее пальцы… ее магия…

— Ее магия не лжет, — жестко сказал Дрейк. — И ее пальцы не лгали. Она хотела тебя. Там, в саду, она была настоящей. Но солнце встало, Кайон. И аристократия снова надела свои маски. Ты столкнулся с законом этого мира. Страсть живет в постели. Власть живет в залах. И они никогда не спят вместе.

Дрейк протянул руку и положил свою тяжелую, сухую ладонь на плечо Кайона. В этом жесте не было утешения. Было лишь признание. — Ты сгорел сегодня, — тихо сказал магистр. — Это больно. Это воняет паленым мясом. Но ты не умер. Пепел — отличная почва, если знать, что на ней сеять.

Он убрал руку. — А теперь вытри сопли. У тебя через десять минут лекция по теории контрзаклинаний. И если ты пропустишь ее из-за разбитого сердца, я сам сожгу твою кровать. Чтобы ты спал на пепелище. Это будет соответствовать твоему статусу.

Мастер Дрейк развернулся и пошел прочь по коридору, его сапоги гулко били по камню, отсчитывая секунды.

Кайон остался один. Он посмотрел в окно. Дождь смывал с листьев последнюю зелень. Он поднес свои руки к лицу. Ладони всё еще помнили холод ее колец.

«Это невозможно». Кайон медленно выдохнул. Вчера он думал, что его путь — это путь клинка. Сегодня он понял, что клинок — это слишком просто. Клинок убивает быстро.

Белла не просто отказала ему. Она преподала урок. Самый жестокий урок из всех, что давал ему Дрейк. Она показала ему, что его пламя — это просто свет для их праздника. Развлечение. Экзотика. Но когда экзотика пытается занять место хозяина, ее выбрасывают на улицу.

Он оторвался от окна. Внутри него больше не было огня. Не было ярости. Не было того звенящего восторга, с которым он проснулся. Там была пустота. Холодная, звенящая, абсолютная пустота.

Кайон поправил сумку на плече и пошел в лекционный зал. Он шел сквозь дождь, который, казалось, лился теперь не с небес, а сквозь дыру в его собственной груди.

Урок по теории контрзаклинаний он просидел с идеально прямой спиной. Он отвечал на вопросы профессора так четко, что тот удивленно приподнял бровь. Кайон не пропустил ни единого слова. Он впитывал информацию о том, как гасить чужую магию, как обращать силу врага против него самого, как создавать пустоту, в которой тонет любое заклинание.

Он больше не был сыном пекаря. Он перестал быть и «феноменом». В ту дождливую осень, в Большом Зале Лекций, под смех аристократов, родился кто-то другой. Тот, кто понял, что если тебе «невозможно» принадлежать миру сверху, нужно сделать так, чтобы этот мир рухнул к твоим ногам.

И для этого одной лишь Искры, рвущейся наружу, было уже недостаточно. Нужен был лед. Бесконечный, мертвый лед, который он только что впитал в себя вместе с унижением.