Пламя моей девочки

Кайон смотрел на меч, потом на старика. Логика Дрейка была убийственной в своей простоте. Он предлагал не стратегию. Он предлагал эвтаназию. Убей надежду сейчас, чтобы не мучиться потом. — А если она… если она согласится? — голос Кайона сел до шепота. — Что дальше? Мы будем тайком встречаться в кладовках? Я буду носить ей полевые цветы, пока ее отец не спустит на меня своих боевых магов?

— Это будут уже ее проблемы, — Дрейк открыл глаза. В них плясали красные отсветы от углей в горне. — Твоя задача — донести слова до ее ушей, не потеряв по пути хребет. Если она решит, что титул ее Дома важнее, чем тепло твоей ладони — ты развернешься и уйдешь. Сгоришь. Переродишься. Но ты больше не будешь стоять под ее окнами, как побитый пес.

Наставник тяжело вздохнул, глядя на черный клинок. — Ты боишься разницы в статусе. Это разумно. Но ты забываешь, кто ты. Ты — не сын пекаря с улицы. Ты — ходячая катастрофа. Ты — аномалия, которую ректор терпит только потому, что боится, как бы ты не ушел к его врагам. В этом мире, Кайон, сила — это единственный настоящий титул. И твой титул сейчас выше, чем у ее отца. Не позволяй страху решать за тебя. Страх — это удел тех, кому есть что терять. А тебе, мальчик мой, терять нечего, кроме цепей.

Вечер опустился на академию мягким, лиловым бархатом.

Кайон сидел на своей узкой койке в комнате для простолюдинов. Здесь было тесно, душно и пахло чужими снами. На столе перед ним стояла одинокая сальная свеча. Огонь на фитиле дрожал от сквозняка, бросая на стены изломанные, пляшущие тени.

Он репетировал.

«Белла, я не могу перестать о тебе думать…» Слова звучали фальшиво. Они казались ворованными из тех самых дешевых романов, которые тайком читали судомойки. В его устах они превращались в угрозу. В его голосе было слишком много жара, слишком много бездны. Это было не признание. Это было предупреждение.

Кайон провел рукой по лицу. Он ненавидел это состояние. В бою всё было просто: есть враг, есть цель, есть пламя. Смерть была понятна. Она была логична. Любовь — или то, что он принимал за нее, глядя на ее профиль в свете магических ламп — была хаосом. Она не подчинялась формулам Первого Императора. Она не поддавалась контролю.

Он посмотрел на свое отражение в маленьком осколке зеркала, висевшем над столом. На него смотрел чужак. Глаза ввалились, кожа обветрена. В уголках глаз уже начали собираться тонкие морщинки от постоянного прищуривания против встречного ветра и жара. Это было лицо воина, наемника, человека, привыкшего спать на голой земле и убивать до завтрака.

Какое лицо должно быть у возлюбленного Беллы ди Вейн? Ухоженное. Мягкое. С глазами, в которых отражается стабильность и будущее ее Дома. Лицо, которое не пугает прислугу.

Кайон взял свечу в руки. Огонь всегда был его утешением. Когда мир становился слишком сложным, он смотрел в сердце пламени и видел там абсолютную, кристальную ясность. Пламя не лжет. Оно либо греет, либо сжигает.

Он поднес ладонь к фитилю. Ближе. Еще ближе. Кожа начала потрескивать от жара. Волоски на руке свернулись в пепел. Боль была острой, очищающей.

«Ты сильнейший маг огня». Слова Дрейка эхом отдавались в черепе.

Кайон закрыл глаза и позволил своей Искре проснуться.

Она поднялась не яростным штормом, как на Арене, и не тихой лавой, как на парной тренировке. Он попросил ее быть нежной.

Пламя свечи изменилось. Оно перестало метаться. Оно вытянулось в идеальный, ровный лепесток. Цвет огня сменился с грязно-желтого на глубокий, королевский пурпур. Свеча больше не плавила воск — она просто горела, излучая ровный, теплый свет, в котором не было ни тени.

Кайон открыл глаза. Он смотрел на свое отражение в этом пурпурном огне.

Лицо осталось прежним. Резким. Угловатым. Но свет… свет облагораживал его. Он смягчал тени под глазами, золотил щетину на скулах, превращая ее из признака неухоженности в признак мужественности. В этом свете он не выглядел сыном пекаря. Он выглядел так, как чувствовала себя его Искра — древним, первородным, имеющим право стоять рядом с любым богом или аристократом.

— Я не инструмент, — тихо сказал Кайон своему отражению в огне. — Дрейк прав. Инструменты ржавеют в сундуках.

Он вспомнил взгляд Беллы на полигоне. Тот момент, когда их стихии столкнулись в вакууме. В ее глазах не было отвращения. Там был страх, да — страх перед его мощью. Но под страхом было что-то еще. Жадное, темное любопытство. Она хотела знать, как далеко он может зайти. Она хотела почувствовать этот жар на своей коже.

«Признайся. Лучше знать правду».

Кайон задул свечу. Комната погрузилась в темноту, наполненную запахом остывающего воска и его собственным тяжелым дыханием.

Он знал, что такое страх. Страх — это когда пьяный отец заносит над тобой кочергу. Страх — это когда толпа в Нижнем Квартале прижимает тебя к стене, и ты чувствуешь чужое дыхание, пахнущее гнилью. То, что он чувствовал сейчас, стоя на пороге решения, не было страхом. Это был лед. Холодный, звенящий пустотой лед в желудке. Ощущение шага в пропасть.

Если она откажет, если она посмотрит на него с той же брезгливой жалостью, с какой смотрят на жука в бокале вина, его мир не рухнет. Дрейк прав — он выживет. Но что-то внутри него перегорит навсегда. Та часть Искры, которая сегодня заставила пламя свечи стать пурпурным, превратится в пепел. И он станет просто оружием. Идеальным, холодным, мертвым клинком, как тот, что они выковали сегодня днем.

Кайон поднялся.

Он подошел к своему шкафу. Достал единственную вещь, которая была куплена не на базаре за медяки. Темно-серый камзол из хорошей шерсти, без гербов, но сшитый по фигуре. Он берег его для выпускного.

Сейчас был не выпускной. Кайон натянул камзол. Ткань слегка покалывала шею. Он зачесал влажные волосы назад, стянув их на затылке простой кожаной лентой.

Он посмотрел на свои руки. Мозоли от посоха и рукояти меча. Грубые, рабочие руки.

— Пусть смотрит, — прошептал он в темноту комнаты. — Пусть смотрит на мои руки и знает, что они могут либо ласкать, либо испепелять. Выбор будет за ней.

Он не стал брать с собой ничего. Ни меча, ни защитных амулетов. Идя на признание, нельзя надевать доспех. Это уже не признание, это — переговоры, а Дрейк сказал, что сегодня не будет стратегии. Будет только правда.

Сад у Западной башни встретил его тишиной и запахом влажной земли. Ночь была ясной, и луна — огромная, серебряная монета — висела над зубцами крепостной стены, заливая аллеи призрачным светом.

Астории действительно светились. Их тяжелые, мясистые бутоны испускали мягкое, голубоватое сияние, отчего кусты казались россыпью упавших звезд. Воздух здесь был прохладным, пахнущим озоном после недавнего магического выброса где-то на верхних ярусах замка.

Кайон шел по гравийной дорожке, и каждый его шаг казался ему оглушительно громким. Сердце, которое не дрогнуло перед пламенем драконов на выпускных испытаниях прошлого года, сейчас билось в ребра, как пойманная птица.

Он увидел ее сразу.

Белла сидела на каменной скамье под самой башней. Лунный свет серебрил ее волосы, превращая их в платину. Она не читала и не вышивала. Она просто смотрела на светящиеся цветы, и в ее позе было столько одиночества, что у Кайона перехватило дыхание. Вся ее надменность, весь ледяной панцирь остались там, в стенах академии. Здесь, в саду, она была просто уставшей девушкой.

Он замер в тени кипариса.

«Подойди». Приказ Дрейка. Приказ его собственной Искры, которая сейчас тянулась к Белле невидимыми, горячими щупальцами, пытаясь согреть ее в лунном свете.

«Развернись и уйди». Голос его разума. Голос Нижних Кварталов, который орал, что таким, как он, здесь не место.

Кайон сделал шаг вперед. Гравий хрустнул. Белла вздрогнула и обернулась.

В лунном свете ее глаза казались не янтарными, а почти черными. Она прижала руку к груди, там, где под шелком платья наверняка висел какой-нибудь защитный амулет.

— Кайон? — ее голос прозвучал удивленно, но без страха. — Что ты здесь делаешь? Здесь запрещено находиться после отбоя.

Он вышел из тени деревьев на серебристый свет асторий. Слова, которые он репетировал перед свечой, вылетели из головы. Все формулы рассыпались. Остался только жар в груди и ее взгляд, прикованный к его лицу.

Кайон остановился в трех шагах от скамьи. Ближе — это вторжение. Дальше — это трусость. Три шага — это расстояние для разговора. Для дуэли взглядов.

— Я пришел не из-за отбоя, Белла, — сказал он. Его голос был хриплым, но ровным. Он не пытался казаться благородным. Он просто говорил. — Я пришел, потому что если я не скажу это сейчас, то к утру я либо сожгу половину академии, либо превращусь в статую.

Он видел, как расширяются ее зрачки, поглощая черноту радужки. Она поняла. Она всё поняла мгновенно. Женщины всегда чувствуют это раньше, чем мужчины успевают открыть рот.

— Я репетировал речь, — Кайон позволил себе горькую усмешку. — Она звучала красиво. Про то, что ты заставляешь мою Искру сходить с ума. Но это всё неправда. Моя Искра и так безумна.

Он сделал еще полшага вперед. — Дело не в ней. Дело во мне. Когда ты смотришь на меня, Белла, я перестаю быть сыном пекаря. Я перестаю быть «феноменом» в отчетах ректора. Я перестаю быть тенью Мастера Дрейка.

Он смотрел ей прямо в глаза, не моргая. Лунный свет отражался в его собственных зрачках, зажигая там золотые искры. — Когда ты смотришь на меня, я чувствую себя так, словно мое пламя наконец-то нашло то, для чего оно было создано. Не для обогрева лачуг и не для убийства. А для того, чтобы гореть напротив твоего льда.

Он замолчал. Слова кончились. Воздух между ними звенел, натянутый, как тетива. Пахло озоном, ночной фиалкой от кустов астории и чем-то неуловимо сладким — запахом ее кожи.

Белла сидела неподвижно. Только ее пальцы, лежащие на коленях, побелели от напряжения. Она смотрела на него — на его грубые руки, на старый камзол, на лицо, которое не знало роскоши, — и Кайон приготовился к удару. К вежливому, ледяному «Это неуместно, студент». К смеху. К жалости.

Но вместо этого она медленно, очень медленно выдохнула. Облако пара сорвалось с ее губ, несмотря на теплый вечер — ее внутреннее напряжение было таким сильным, что остудило воздух вокруг.

— Ты понимаешь, что ты сейчас делаешь, Кай? — тихо спросила она. В ее голосе не было льда. В нем была трещина. — Ты стоишь в саду Высшей Академии в лунном свете и говоришь со мной так, словно… словно мы равны.

— Мы не равны, — честно ответил Кайон. — Ты — ди Вейн. Я — огонь, который едва не спалил своего отца в колыбели. Но я устал считать этажи, Белла. Я хочу просто подойти.

Он протянул руку.

Не для того, чтобы коснуться ее. Просто ладонью вверх. На его мозолистой коже, освещенная голубым светом асторий, лежала его судьба. — Скажи мне «нет», — прошептал он. — Скажи мне, что я грязь под твоими ногами, и я уйду. Я больше никогда не заговорю с тобой. Клянусь своим пламенем. Я сожгу эту память.

Он смотрел на нее, и его сердце, казалось, остановилось. Белла перевела взгляд с его протянутой руки на его лицо. В ее темных глазах, на самом дне, Кайон увидел то, что Дрейк заметил еще вчера.

Она боялась. Но не его. Она боялась себя. Боялась того, что если она протянет руку навстречу его огню, то ее идеальный, прозрачный лед треснет. И оттуда вырвется нечто такое же дикое и ненасытное, как его собственная Искра.

Она медленно подняла свою руку. Ее пальцы были унизаны кольцами, холодный металл и драгоценные камни. Но когда ее рука коснулась его ладони, Кайон почувствовал не холод. Он почувствовал удар тока.

Их кожа соприкоснулась. И в тот же миг луна в небе, казалось, моргнула.

Астории вокруг них вспыхнули ослепительно-белым светом, на секунду залив сад полуденным солнцем. Воздух сгустился, стал плотным, как вода, и тяжело надавил на барабанные перепонки.

Их Искры не просто встретились. Они рухнули друг в друга.

Кайон почувствовал, как ее холод входит в его вены, не обжигая, а даря абсолютное, кристальное спокойствие. Он увидел мир ее глазами — золотую клетку, расписной потолок, за которым никогда не видно звезд.

А Белла, судя по тому, как она резко втянула воздух сквозь сжатые зубы, провалилась в его бездну. Она увидела Нижние Кварталы, запах горелого теста, вкус крови во рту после драки и первобытный, животный восторг от того, что ты можешь сжечь целый мир одним лишь желанием.

Их пальцы переплелись. Кольца на ее руке впились в его мозоли.

Они стояли так, посреди светящегося сада, соединенные не словами, а чистой, незамутненной магией стихий. Огонь и Лед. И между ними больше не было пропасти. Между ними была молния.

Кайон осторожно, боясь спугнуть наваждение, потянул ее руку на себя.

Белла поднялась со скамьи. Она не сопротивлялась. Ее колени, казалось, едва держат ее, но взгляд… взгляд был тверже стали. Она смотрела на их сцепленные руки так, словно видела чудо.

— Ты идиот, Кайон, — прошептала она, и уголок ее губ дрогнул в улыбке. — Безнадежный, самовлюбленный идиот.

— Я знаю, — ответил он, и тоже улыбнулся.

Он медленно, давая ей время отстраниться в любую секунду, наклонил голову. Лунный свет блеснул на его лице.

Ее губы пахли морозом и гвоздикой. И когда они коснулись его губ, Кайон понял, что Мастер Дрейк ошибся. Это не было эвтаназией надежды. Это было рождение пожара, по сравнению с которым Арена Испытаний была лишь чиркнувшей спичкой.

Глава 4. Публичный отказ

Рассвет после ночи в саду у Западной башни пах озоном и обманчивой надеждой. Кайон проснулся не от колокола, а от того, что его собственная Искра пульсировала в такт сердцу — ровно, мощно, сыто. Память о прикосновении к пальцам Беллы была выжжена на подушечках его рук невидимым клеймом. Он помнил, как ее лед растаял, уступив место жару, который едва не испепелил их обоих прямо там, среди светящихся асторий. Это было не просто касание. Это был договор, скрепленный не словами, а стихиями.

Мир вокруг казался Кайону новым, отмытым от вековой копоти. Даже серый камень стен его комнаты в общежитии для простолюдинов сегодня не давил на плечи. Он был сыном пекаря, вчерашним оборванцем, но минувшей ночью дочь одного из древнейших Домов Империи держала его за руку, и ее магия пела в унисон с его безумием.

Эта эйфория была настолько ослепительной, что Кайон совершил ошибку. Он поверил в чудо.

Большой Зал Лекций гудел, как растревоженный улей. Высокие стрельчатые окна пропускали столпы золотистой пыли, в которых кружились сотни голосов. Аристократы обсуждали охоту, торговые гильдии и предстоящий Осенний Бал. Кайон шел сквозь это великолепие, и сегодня ему казалось, что расступающиеся перед ним студенты делают это не из страха перед его силой, а из смутного понимания: он изменился. Он больше не был просто оружием в руках академии. Он стал кем-то.

Он увидел ее сразу.

Белла стояла у кафедры, где профессор Иллюмиар монотонно бубнил о свойствах эфирных масел. Она была окружена своей свитой — блестящей, ядовитой толпой. Венира и Дармин, похожие на двух хищных птиц в своих бархатных камзолах, что-то шептали ей на уши, и их смех звенел, как разбивающееся стекло.

Белла смеялась вместе с ними.

Кайон замер. Его шаг, только что твердый и уверенный, стал ватным. Он смотрел на ее профиль — идеальный, освещенный утренним солнцем, на то, как легко она откинула голову назад, обнажая длинную, белую шею. Вчера в лунном свете эта шея казалась ему фарфоровой, хрупкой, принадлежащей ему. Сейчас, в резком свете дня, она снова стала частью мраморной статуи, экспонатом, за которым присматривают сторожа.

Но отступать было поздно. И, что страшнее, отступать было некуда. Его Искра, почувствовав ее близость, потянулась вперед невидимыми, горячими щупальцами, требуя контакта. Она не понимала, что такое «общество», «статус» и «репутация». Она знала только одно: ее пара — там.

Кайон сделал шаг. Затем еще один.

Гул в зале начал стихать. Сначала замолчали те, кто стоял рядом. Затем — те, кто сидел за столами. Волна тишины катилась по залу быстрее, чем шел Кайон. К магу его уровня не подходят просто так, особенно когда он идет с таким лицом — бледным, с горящими в глазах золотыми искрами, с выражением человека, идущего на собственную казнь, но уверенного в своей правоте.

Венира заметил его первым. Его улыбка медленно сползла с лица, превратившись в гримасу хищника, заметившего чужака на своей территории. Дармин обернулся, и в его глазах мелькнуло плохо скрытое предвкушение. Они увидели его целеустремленность. Они всё поняли.

Кайон остановился в трех шагах от их круга. Профессор Иллюмиар осекся на полуслове, и в наступившей абсолютной тишине было слышно только потрескивание фитиля в масляных лампах.

— Белла, — голос Кайона прозвучал хрипло. Он прочистил горло, стараясь вернуть ему ту твердость, с которой он говорил с ней в саду. — Можно тебя на два слова?

Это было нарушением всех мыслимых законов. Сын пекаря прерывает лекцию Верховного Магистра, чтобы вызвать аристократку. Это было не просто дерзостью. Это было самоубийством в социальной среде академии.

Белла медленно повернула голову.

Вчера ночью ее глаза были темными, глубокими, полными тайн. Сейчас они были холодными. Абсолютно, пугающе холодными. Она смотрела на него так, как смотрят на насекомое, раздавленное подошвой ботинка по пути на бал.

Венира театрально вздохнул. — Кажется, средний класс забыл свое место, — громко, на весь зал, произнес он. — Белла, неужели ты позволишь этому… лабораторному образцу испортить нам утро?

Подхалимы — стайка младших сыновей безземельных баронов, вечно вьющихся вокруг близнецов — угодливо захихикали. Их смех был похож на царапанье гвоздем по стеклу.

Кайон проигнорировал их. Он смотрел только на Беллу. Он вложил в этот взгляд всё: память о лунном свете, вкус ее губ, ощущение ее замерзших пальцев в своей ладони. Он молча просил ее: «Просто кивни. Просто скажи, что увидимся в саду. Мы же знаем правду».

Белла смотрела на него долгую, бесконечную секунду. Кайон видел, как в самой глубине ее янтарных глаз что-то дрогнуло. Какая-то тень. Какая-то боль. Она помнила. Ее магия, запертая сейчас под слоями шелка и ледяного самообладания, помнила этот пожар.

Но затем она моргнула. Когда она снова открыла глаза, там была только пустота.

Она медленно, с царственным достоинством, опустила ресницы. А затем подняла их. — Прости, Кайон, — ее голос прозвучал тихо, почти интимно, но в мертвой тишине Зала его услышали все. — Это невозможно.

Два слова. Они упали в тишину, как две капли свинца. «Это невозможно». Не «я не хочу». Не «у нас не получится». «Это невозможно». Слово, которое ставит точку не в отношениях, а в существовании человека. Слово, которое отделяет высший свет от грязи на подошвах.

Кайон стоял, не в силах вдохнуть. Воздух вдруг стал густым и ядовитым. Он смотрел на ее лицо, ища там ту самую трещину в льду, которую видел ночью. Но льда больше не было. Была монолитная, отполированная до блеска стена.

— Ты же… — начал Кайон, и его голос сорвался. Он ненавидел себя за эту слабость. — Мы же…

— Студент Кайон, — перебила она. Теперь в ее тоне зазвенел металл. Нотки той самой Беллы ди Вейн, что командовала щитами на полигоне. — Я ценю твою… искренность. Но твое место — в Арене. Мое — здесь. Не заставляй меня повторять.

Она не ждала ответа. Она просто отвернулась. Плавным, отточенным движением она взяла со стола свой учебный фолиант и, не удостоив больше Кайона ни единым взглядом, пошла к выходу из Зала. Ее свита — Венира, Дармин и их прихлебатели — двинулась за ней, словно хвост кометы.

И только когда они отошли на десяток шагов, плотина тишины рухнула.

— Нищий выскочка решил, что ему рады в высшем обществе! — взвизгнул Венира, оборачиваясь. Его лицо покраснело от удовольствия. — Посмотрите на него! Он решил, что если умеет пускать дым из ушей, то может приглашать герцогинь на прогулки!

Дармин поддержал брата громким, лающим смехом. — Бедняжка Белла! Ей пришлось самой отмывать руки после его прикосновений! Говорят, у простолюдинов под ногтями не только грязь, но и чума!

Они шли по центральному проходу, и их смех разлетался под сводами, множась эхом. Подхалимы подхватили шутку, превратив ее в глумливый шепоток, который теперь обтекал фигуру Кайона со всех сторон.

— Сын пекаря метит в принцы… — Наверное, он думал, что если сожжет ей платье, она станет его должницей… — Какая наивность. Искра не заменяет родословную, Кай.

Кайон не двигался. Он стоял посреди Зала Лекций, и пол под его ногами казался ему раскаленной решеткой. Он чувствовал на себе десятки взглядов. Кто-то смотрел с жалостью — в основном, такие же, как он, выходцы из низов. Кто-то — с холодным академическим интересом, наблюдая за поведением стихийного мага в состоянии социального унижения.

Его Искра внутри забесновалась.

Она требовала выхода. Она требовала сжечь этот Зал дотла. Испарить мраморную кафедру. Испепелить бархатные камзолы Вениры и Дармина, чтобы от них остались только вонючие лужи пластика на полу. Она ревела, требуя крови, требуя справедливости, требуя вернуть ту ночь в саду.

Кайон закрыл глаза. Он представил лицо Мастера Дрейка. Вспомнил холодный черный клинок, который они выковали. «Сила — в пустоте».

Он сделал вдох. Медленный, глубокий. Он представил, как его пламя, этот ревущий дракон, не вырывается наружу, а втягивается обратно. Вглубь костей. Вглубь мышц. Он запирал его на замок, заколачивал досками, бросал в ледяной подвал.

Когда Кайон открыл глаза, они больше не горели золотом. Они были просто карими. Уставшими. Старыми. Он не сказал ни слова. Не бросил ни одного яростного взгляда. Он медленно наклонился, поднял с пола свою сумку с книгами, которую бросил там в начале разговора, и пошел к выходу.

Он шел сквозь строй их смеха. Плечи были расправлены. Спина — прямая. Каждый его шаг по каменным плитам отдавался гулким, одиноким эхом. Он не позволял себе ускорить шаг. Уйти быстро — значит бежать. Уйти медленно — значит признать поражение. Он выбрал третий путь — уйти так, словно их просто не существует. Словно смех Вениры — это всего лишь треск сверчка за стеной.

Но внутри он сгорал заживо.

Унижение было физической болью. Оно давило на грудь сильнее, чем гидра на вчерашних испытаниях. Это была не просто пощечина. Это была публичная казнь его мечты. Белла не просто отказала ему. Она использовала его искренность как приманку, чтобы выставить его на посмешище перед всем курсом. Она выбрала статус. Она выбрала холодную, безопасную пустоту своего будущего брака по расчету, и ради этого без колебаний втоптала в грязь то, что родилось между ними в саду.

Кайон вышел в коридор и прислонился лбом к холодному стеклу высокого окна. Во дворе академии шел дождь. Мелкий, серый, осенний.

«Это невозможно». Он повторил это слово про себя. В нем не было магии. В нем была только геометрия. Две параллельные прямые. Верхний Город и Нижний Квартал. Они никогда не пересекутся.

— Ты идиот, — раздался за его спиной скрипучий голос.

Кайон не вздрогнул. Он узнал эту тяжесть в воздухе. Запах серы и старых ран.

Мастер Дрейк стоял у соседнего окна, в тени гобелена, изображающего победу Империи над драконами. Он не смотрел на Кайона. Его выцветшие глаза были устремлены на дождь.

— Я видел, — проскрипел Дрейк. — Я стоял за колонной. Видел, как ты идешь. Видел, как твое лицо превратилось в камень. Хорошая работа. Если бы ты плюнул в нее огнем, ты бы лишь подтвердил их правоту. А так… ты просто стал грустной историей, которую будут рассказывать первокурсникам. «Смотрите, дети, вот что бывает, когда огонь забывает, что он — всего лишь дрова».

Кайон отлепился от окна. Его руки дрожали. Мелкой, противной дрожью. Он сжал их в кулаки, пряча слабость. — Она… она же… — он не смог закончить. Слова застряли в горле колючками.

— Она сделала ровно то, что должна была, — отрезал Дрейк. — Ты думал, она выпрыгнет из платья и убежит с тобой в закат? Чтобы жить в палатке у костра? Белла ди Вейн — это не женщина, Кайон. Это — политический вексель. У нее нет права на «хочу». У нее есть только долг «должна».

Старик повернулся. Его лицо в тени казалось высеченным из гранита. — Она пощадила тебя, мальчик. Ты этого еще не понял. Если бы она ответила «да»… Ты бы прожил ровно до того момента, как об этом узнал бы ее отец. Герцог ди Вейн не убивает врагов огненным штормом. Он уничтожает их репутацию. Он бы нанял бардов, которые пели бы о том, как сын пекаря опозорил его дочь. Тебя бы вышвырнули из академии с волчьим билетом в тот же день. А ее… ее бы заперли в родовом замке до конца дней, пока она не сошла бы с ума.

Дрейк шагнул ближе. От него пахло смертью. — То, что она сделала на глазах у всех — это милосердие, Кайон. Она дала тебе пощечину, чтобы спасти тебе жизнь. Она публично тебя унизила, чтобы их стая шакалов насытилась и отстала от нее. Она выбрала самый быстрый и чистый способ сжечь мосты.