Пламя моей девочки

«Анатомия Пламени» Первого Императора лежала под подушкой. Кожаный переплет был теплым на ощупь, словно книга была живым существом, которое всю ночь прижималось к его сердцу, делясь своими жестокими секретами.

Кайон поднялся. Мышцы, перегруженные вчерашним выбросом на Арене, отзывались глухой, тянущей болью. Он плеснул в лицо ледяной водой из кувшина, смывая остатки ночной лихорадки. В мутном оловянном зеркале над умывальником отразилось чужое лицо: ввалившиеся от недосыпа глаза, в которых, несмотря на усталость, тлели два раскаленных угля.

Сегодня был день парных практик.

Кайон ненавидел их с первого курса. Не потому, что боялся проиграть — проигрывать ему доводилось редко, — а потому, что это был театр. Аристократы выбирали себе партнеров, словно танцевали менуэт. Они сплетали щиты, демонстрировали изящные связки и обменивались вежливыми поклонами. Их магия была продолжением их этикета: выверенная, предсказуемая, лишенная всякого намека на смертельную опасность.

Для Кайона парная тренировка всегда была спаррингом на ножах. Он не умел «сплетать» и «поддерживать». Он умел только бить на поражение.

Большой полигон Западного крыла встретил его гулом голосов и сухим жаром. Здесь не было деревянных щитов. Вдоль стен стояли големы из обсидиана — идеальные спарринг-партнеры, которые не чувствовали боли и не умирали. В центре же, на специальной площадке, выложенной огнеупорным базальтом, уже собирались студенты.

Кайон встал в тени колонны, скрестив руки на груди. Он высматривал своего случайного напарника. Система распределения работала просто: жребий. И сегодня боги, или, что вероятнее, скучающий секретарь в канцелярии, явно решили над ним посмеяться.

Белла ди Вейн стояла в круге света, падавшего из высокого стрельчатого окна. На ней была боевая форма — плотно облегающие штаны из темной кожи и туника, стянутая широким поясом. Одежда скрывала изгибы ее фигуры, превращая наследницу дома Вейн в просто еще одного бойца, но обмануть Кайона она не могла. Он чувствовал ее за двадцать шагов.

Ее пламя сегодня было иным. Вчера на Арене оно было яростным, соревновательным, рвущимся доказать свое превосходство. Сейчас оно напоминало идеально ограненный бриллиант в бархатной шкатулке. Сдержанное, холодное, пульсирующее ровным, глубоким ритмом. Она стояла с закрытыми глазами, и только едва заметное дрожание воздуха вокруг ее ладоней выдавало колоссальную мощь, запертую внутри изящной оболочки.

Жребий был брошен. Медный жетон со скрежетом проехал по желобу и упал в корзину для первой пары.

Кайон. Белла.

По полигону пронесся едва слышный вздох. Десятки пар глаз — любопытных, завистливых, злорадных — устремились на них. Венира и Дармина, двух близнецов с гербами морских владык на камзолах, буквально трясло от сдерживаемого смеха. Они уже предвкушали спектакль.

Кайон шагнул в круг. Базальт под ногами был приятно теплым. Он снял тунику, оставшись в одних штанах, и отбросил ее в сторону. Его торс, покрытый сеткой старых шрамов от учебных ожогов и россыпью свежих ссадин, блестел от легкой испарины. Он не делал никаких разминочных пассов. Он просто стоял, позволяя своей Искре заполнить пространство, делая воздух густым и тяжелым.

Белла открыла глаза.

Янтарь. Сегодня в них не было вчерашнего темного, животного блеска. Только прозрачная, ледяная пустошь. Она окинула его фигуру быстрым, оценивающим взглядом — от босых ног до напряженных плеч — и едва заметно поморщилась. Словно увидела грязное пятно на своем любимом шелковом платье.

— Постарайся не развалить полигон, Кай, — ее голос прозвучал ровно, но в нем звенел хрусталь. — Мастеру Дрейку не понравится счет за ремонт.

— Постарайся не замерзнуть, — в тон ей ответил Кайон. — Твое пламя сегодня пахнет снегом.

Это была дерзость. Открытая, наглая. По рядам студентов прошелестел ветерок. Венира за спиной у Беллы тихо фыркнул.

Но Белла не вспыхнула. Она лишь приподняла одну идеальную бровь. — Снег тушит пожары, Кай. Запомни это.

Она подняла руки. Кайон не стал ждать. Он ударил первым.

Это не был сгусток огня. Это была струя — тонкая, как игла, раскаленная добела нить плазмы. Она не летела по дуге. Она просто была, соединив его вытянутую ладонь с грудью Беллы. Скорость звука отстала от этого удара.

Белла не шелохнулась.

В ту долю секунды, когда нить должна была пронзить ее сердце, пространство перед ней пошло рябью. Из кончиков ее пальцев вырвался щит. Но это не был привычный купол из уплотненного воздуха. Это была стена.

Совершенно плоская, идеально гладкая стена из черного, как ваккум, льда. Раскаленная нить Кайона ударила в нее. Мир исчез в грохоте.

Это не был треск плавящегося льда. Это был звук столкновения двух тектонических плит. Нить Кайона не пробила преграду. Она впилась в черный лед, и на мгновение время остановилось.

Огонь и лед сошлись в абсолютном, невозможном паритете.

Плазма Кайона требовала аннигиляции, разрушения, превращения материи в энергию. Лед Беллы требовал абсолютного нуля, остановки всех атомарных процессов. Они не уничтожали друг друга. Они вцепились друг в друга мертвой хваткой. В месте их соприкосновения воздух выгорел, и образовался идеальный, звенящий вакуум.

Кайон надавил, вливая в струю всю свою ярость, всю свою бессонную ночь, всю свою ненависть к ее холодному взгляду.

Лед ответил.

Черная стена не дрогнула, но начала втягиватьв себя жар. Нить Кайона истончалась, бледнела, превращаясь из ослепительно-белой в болезненно-красную. Энергия не рассеивалась в пространстве — она уходила в лед, замерзая на лету.

Кайон зарычал. Он рванул поток вбок, пытаясь обойти стену.

Ледяная преграда мгновенно перестроилась. Она не была статичной. Это был живой организм, продолжение самой Беллы. Стена изогнулась, превратившись в идеальный купол, отражая раскаленные капли, которые Кайон начал метать веером. Каждая капля, касаясь черного льда, взрывалась облачком морозного пара, тут же оседая инеем.

Они танцевали.

Кайон двигался по кругу, его босые ступни скользили по базальту. Он был бурей. Его движения были широкими, рубящими, лишенными всякой грации, кроме грации хищника, загоняющего добычу. Он бил огнем — копьями, сетями, молотами.

Белла стояла почти неподвижно. Только ее кисти и предплечья двигались с пугающей, нечеловеческой плавностью. Она не тратила силы на ответные удары. Она была совершенной защитой. Ее магия не пылала — она отрицала. Она забирала его ярость и превращала ее в абсолютный холод.

Вокруг них полигон начал меняться. Там, где Кайон промахивался, камень плавился, превращаясь в пузырящееся стекло. Там, где дыхание Беллы становилось чуть глубже, на стенах нарастали кружева инея, а воздух оседал на бородах стоящих поодаль студентов колючим серебром.

Кайон почувствовал это первым. Резонанс.

Их Искры, запертые в круге поединка, начали говорить друг с другом. Это было запрещено законами академии, это было опасно — столкновение двух столь мощных, противоположных стихий в замкнутом пространстве могло породить выброс, который снес бы половину Западного крыла.

Но они не могли остановиться. Кайон бросил в нее «Розу Пустыни» — сложное плетение, создающее облако раскаленного песка, который прожигает одежду и впивается в кожу.

Белла ответила «Полночью» — абсолютным поглощением света и тепла в радиусе пяти метров.

Облако песка влетело в зону абсолютного холода. Песчинки не остыли. Они просто остановились, замерзнув в воздухе идеальной черной диорамой.

В этот момент их глаза встретились. В янтарных омутах Беллы Кайон увидел свое отражение. Дикое, оскаленное, покрытое копотью лицо зверя. Но за этим отражением, в самой глубине ее зрачков, он увидел то, чего не видел никто другой.

Восторг.

Ее контроль был безупречен, но ее Искра сходила с ума. Она пила его ярость, как пьяница пьет крепкое вино. Ей нравился этот хаос. Ей нравилось стоять на краю пропасти, удерживая мир от взрыва одним лишь усилием воли. Ее холодность была не стеной, разделяющей их. Это была плотина, сдерживающая наводнение.

Кайон понял, что она играет с ним. Эта мысль обожгла сильнее любого пламени.

Он прекратил метать огонь. Он собрал всю свою Искру — ревущего, ненасытного дракона — в один кулак. Не в ладонь для броска, а в плотно сжатый кулак у солнечного сплетения.

— Довольно, — голос Мастера Дрейка ударил по ушам, как молот по наковальне.

Старый магистр стоял у края площадки. Он не использовал магию, чтобы их остановить. Он просто смотрел. И от одного этого взгляда вакуум между Кайоном и Беллой с оглушительным хлопком заполнился обычным воздухом.

Черный лед Беллы осыпался на базальт тысячей хрупких осколков. Кайон медленно разжал кулак. Огонь втянулся обратно под кожу, оставив после себя звенящую пустоту и запах озона.

Они стояли друг напротив друга. Расстояние в десять шагов казалось пропастью. Белла тяжело дышала. Идеальная прическа рассыпалась, темные пряди прилипли к влажному лбу. На ее бледной щеке проступило алое пятно — не ожог, а румянец, вызванный колоссальным напряжением сосудов. Она выглядела… уязвимой. Живой. И от этого Кайону захотелось ударить снова.

Она посмотрела на него. Сняла маску ледяной принцессы, и под ней оказалось что-то темное, оценивающее. — Ты бьешь, как пьяный грузчик, Кай, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только он. — Но твоя наглость почти… впечатляет.

Она развернулась и пошла к выходу с полигона, не оглядываясь. Венира и Дармин тут же бросились к ней, предлагая салфетки и воду, бросая на Кайона взгляды, полные плохо скрываемого триумфа. Они видели финал: Белла, снизошедшая до разговора, и Кайон, оставшийся стоять в круге, как оплеванный.

Кайон не двинулся с места, пока гул полигона не начал стихать. Его трясло. Не от усталости — после уроков Дрейка его выносливость была почти безграничной. Его трясло от бессилия.

Он пытался пробить ее стену. Он пытался задеть ее словами. Он пытался сжечь ее своим пламенем. А она стояла в эпицентре бури, спокойная и прекрасная, и в конце лишь бросила ему снисходительную подачку, словно дворняжке.

«Средний дворянин метит в высший свет? Смешно», — всплыл в памяти шепоток Вениры.

Кайон сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Боль была острой, настоящей. Она немного отрезвила его. Он развернулся, чтобы уйти в раздевалку, подальше от этих лощеных лиц, подальше от ее глаз, и врезался во что-то твердое, как старый дуб.

Это был Дрейк.

Наставник не сдвинулся с места, когда Кайон налетел на него. Он просто стоял в полумраке арочного прохода, и его тень казалась огромной.

— Ты проиграл, — проскрипел Дрейк, не дожидаясь извинений.

— Я стоял на ногах, — огрызнулся Кайон, пытаясь обойти его. — Она не смогла меня даже опалить.

— Ты проиграл, потому что искал ее одобрения, — Дрейк перехватил его за плечо. Хватка магистра была железной. — Ты хотел, чтобы она восхитилась тобой. Чтобы она увиделатебя.

Кайон дернулся, пытаясь сбросить руку, но хватка стала лишь сильнее. — Пустите.

— Смотри на меня, — велел Дрейк.

Кайон поднял глаза. В выцветших зрачках магистра не было ни гнева, ни разочарования. Там была только бесконечная, выжженная дотла усталость.

— Твоя сила — это кузнечный горн, Кайон, — тихо, почти ласково сказал Дрейк. — В нем можно выковать корону, а можно — гвозди для собственного гроба. Ты только что раскалил добела лучшую сталь Империи. И что ты сделал? Пытался разбить ею зеркало, потому что тебе не понравилось твое отражение.

— Она играла со мной! — выплюнул Кайон. — Она позволила мне бить в полную силу, чтобы посмотреть, как я вспотею!

— Разумеется, она играла, — Дрейк отпустил его плечо. — Она — ди Вейн. Их кровь — это жидкая политика. Она проверяла тебя. Не как воина. Как фигуру на доске. И ты подал ей знак, что тобой можно двигать. Твоя ярость на ее холодность — это именно то, чего она хотела. Она получила контроль над твоим гневом, даже не прикоснувшись к тебе.

Кайон молчал. Слова Дрейка были как кислота, разъедающая его праведный гнев.

— Ты хочешь ее? — внезапно спросил магистр, и вопрос прозвучал в тишине коридора как выстрел. — Не как врага. Как женщину.

Кайон отшатнулся, словно его ударили. Кровь бросилась в лицо, и он порадовался, что кожа покрыта копотью — никто не должен видеть, как краснеет сын пекаря. — Это не ваше дело, Мастер.

— Теперь мое, — отрезал Дрейк. — Потому что влюбленный пиромант — это самое нестабильное вещество в этом мире. Искра питается страстью. А твоя страсть к ней… — он прищурился, — она пахнет не только похотью. Она пахнет отчаянием.

— Я не влюблен в нее! — прорычал Кайон.

— Влюблен, — Дрейк позволил себе тень улыбки, от которой его шрамы стали еще страшнее. — Это хорошо. Это очень плохо, но это хорошо.

— Что вы несете?

— Я несу тебе урок, щенок, — Дрейк шагнул ближе, нависая над ним. — Ты хочешь встать в один ряд с ними? Хочешь сжечь их мир дотла? Твоя сила — отличный таран. Но тараном не открывают двери в гостиные. Двери открывают ключами. А ключ, Кайон, делается из терпения.

Дрейк ткнул сухим пальцем в грудь Кайона, прямо над сердцем. — Ты хотел ударить ее в ответ на «почти впечатляет»? Хотел зарычать? Бросить еще одно оскорбление? Это то, чего ждет Венира. Это то, чего ждет Дармин. Чтобы ты подтвердил их правоту. Что ты — бешеный пес с Нижнего Уровня.

— А что я должен был сделать? Поклониться? — с горечью спросил Кайон.

— Ты должен был улыбнуться, — голос Дрейка стал вкрадчивым, ядовитым. — Посмотреть ей вслед так, словно это она проиграла. Словно ты позволил ей почувствовать твой жар, потому что тебе было скучно. Ты должен был посмотреть на Вениру и Дармина так, как смотришь на обсидиановых големов. Как на нечто, что скоро перестанет существовать.

Кайон смотрел на наставника, пытаясь осознать сказанное. Улыбнуться? После того, как его выставили шутом? Его натура требовала крови. Требовала сжечь камзол Вениры прямо на его спине.

— Сила — не только в огне, Кайон, — Дрейк развернулся, собираясь уйти в свой кабинет. — Иногда сила — в пустоте. В том месте, где должен быть огонь, но его нет. В умении ждать, пока твой противник остынет сам, под тяжестью собственного веса.

Он сделал два шага по коридору, прежде чем снова обернуться. — Сегодня вечером. Моя лаборатория. Принеси мне три унции ртути и свой страх. Будем учиться делать холодное пламя.

Дрейк скрылся за поворотом, оставив после себя лишь запах серы и озадаченного студента. Кайон прислонился лбом к холодному камню стены. «Умение ждать».

Это было сложнее, чем стоять в центре плазменного шторма. Сложнее, чем «Анатомия Пламени». Сложнее, чем дышать огнем.

Ждать. Позволить им думать, что они победили. Позволить Белле считать его диким, предсказуемым зверем. Он закрыл глаза, пытаясь унять бешеное сердцебиение. В висках стучала кровь.

Белла ди Вейн.

Ее черный лед, гасящий его солнце. Ее янтарные глаза, в которых тонет его разум. Ее голос, холодный, как сталь в зимнюю ночь. Кайон оттолкнулся от стены.

Он пошел в раздевалку, смыл с себя копоть и пот. Натянул чистую серую тунику. Он не стал смотреть на себя в зеркало. Он и так знал, что там увидит.

Увидит пекаря, который возомнил себя герцогом. Но теперь, благодаря Дрейку, он знал главное. Пекари умеют ждать. Они месят тесто, они топят печи, они смотрят, как медленно поднимается опара. Они знают, что любая, даже самая пышная сдоба, если ее передержать, превращается в уголек.

А Белла ди Вейн, со всей ее ледяной броней и идеальным контролем, была сейчас самым раскаленным углем в этой печи. И она даже не подозревала, что заслонка печи уже начала медленно закрываться.

Кайон вышел из академии в город. Ему не нужно было в библиотеку. Ему не нужно было в таверну. Ему нужно было на Нижний Уровень, в лавку старого алхимика Ицхака, у которого всегда была в запасе ртуть самой высокой очистки.

Ночь обещала быть долгой. И впервые за долгое время Кайон не собирался проводить ее за книгами. Он собирался ковать оружие. Холодное, тяжелое, безжалостное. Оружие, которое не обжигает. Оружие, которое просто падает. И то, на что оно упадет, перестает существовать навсегда.

Глава 3. Совет мастера

Лаборатория Мастера Дрейка пахла иначе, чем весь остальной замок. Здесь не было воска, старой бумаги и благовоний для медитаций. Воздух здесь состоял из озона, металлической окалины, едкого запаха азотной кислоты и чего-то еще, неуловимо древнего — запаха самой материи, доведенной до точки кипения.

Стены из грубого камня были покрыты слоем черной сажи, которая не отмывалась, кажется, со времен основания академии. Под высоким потолком, в паутине медных труб и стеклянных реторт, пульсировали шары холодного синего света. На массивных дубовых столах, залитых воском и кислотой, покоились механизмы, предназначение которых не смог бы угадать ни один здравомыслящий человек.

Кайон стоял в центре этого царства безумной алхимии, держа на вытянутых руках хрустальную колбу. Внутри колбы тяжело перекатывались три унции живого серебра. Ртуть не просто текла — она кипела, хотя стекло оставалось ледяным на ощупь.

— Не дыши на нее, — проскрипел Дрейк. Он сидел в своем неизменном кресле, больше похожем на трон палача, и медленно вращал в узловатых пальцах серебряный пинцет. — Твой выдох горячее, чем ей нравится. Она нервничает.

Кайон осторожно поставил колбу на мраморную подставку. Ртуть успокоилась, собравшись в идеальную, тяжелую сферу.

— Я принес, Мастер, — сказал Кайон, вытирая испачканные в саже руки о штаны. — Что мы будем делать? Пытаться заморозить пламя? Вчера вы говорили о холодном огне.

Дрейк издал звук, похожий на скрежет камней. Это должно было означать смех. — Заморозить пламя — удел бездарных метафизиков, Кайон. Мы не будем замораживать. Мы будем его… разделять. Твоя Искра — это кузнечный горн. В нем есть всё: свет, жар, жизнь и смерть. Но ты лупишь этим горном, как дубиной. Сегодня мы попробуем сделать из него скальпель.

Старик тяжело поднялся. Его суставы хрустнули с такой громкостью, словно кто-то ломал сухие ветки. Он подошел к столу, где лежал лист тончайшей, почти прозрачной стали. — Страх — это лучший охладитель, мальчик. Когда ты боишься потерять руку, твоя ладонь становится удивительно твердой. Когда ты боишься обжечь того, кто тебе дорог, твое пламя становится нежным, как дыхание младенца.

Дрейк взял стальной лист. Поднес его к лампе. Металл был идеально гладким. — Проблема в том, Кайон, что у тебя сейчас нет ничего «дорогого». Твоя ненависть к Верхнему Городу — это просто дрова. Они дают много жара, но они быстро сгорают в золу. Чтобы выковать что-то вечное, нужен другой металл.

Он положил сталь на наковальню и взял тяжелый молот. — О чем ты думал, когда смотрел на нее вчера? На Беллу.

Вопрос ударил в спину Кайона, как брошенный нож. Он не ожидал этого. Он думал, урок начнется с формул, с векторов магического давления, с расчетов плотности плазмы. Но Дрейк бил всегда в самое незащищенное место.

— Я не думал, — глухо ответил Кайон, глядя на ртуть. — Я пытался ее пробить.

— Ты лжешь, — Дрейк не замахнулся. Он просто опустил молот на сталь. Раздался звук, похожий на удар колокола — низкий, вибрирующий, чистый. Молот не оставил вмятины. Он лишь уплотнил кристаллическую решетку металла, сделав его прочнее. — Твои глаза говорили о другом. Ты смотрел не на ее щит. Ты смотрел на то, как падает локон на ее шею. На то, как вздымается ее грудь, когда она пропускает удар. Ты смотрел на женщину, Кайон. А не на препятствие.

Кайон стиснул зубы. Его скулы свело от напряжения. Он ненавидел этот кабинет. Он ненавидел эту проницательность, от которой не было спасения. — И что с того? — голос его прозвучал хрипло. — Она аристократка, Мастер. Я — сын пекаря, чье имя забудут, как только я перестану приносить академии золото в виде своих рекордов. Между нами не стена льда. Между нами — пропасть, в которую можно падать вечно. У нее есть земли, титул, армия предков за спиной. У меня есть горстка пепла там, где стоял мой дом, и дар, который пугает даже вас.

Он выдохнул, выпуская накопившийся пар. — Я знаю свое место, Дрейк. Я — инструмент. Хороший, острый, опасный инструмент. А она — драгоценность. Инструменты не влюбляются в драгоценности. Инструменты их ограняют. Или ломают.

Дрейк снова поднял молот. Удар. Еще один. Сталь начала светиться тускло-красным, но не от жара кузнечного горна, а от магии, которую старый магистр вливал в металл сквозь дерево рукояти. — Ты жалок, — спокойно сказал Дрейк, не прерывая ритмичного звона. — Ты жалок в своем смирении.

Кайон вскинул голову. Гнев, настоящий, обжигающий, поднялся из желудка к горлу. — Я жалок? Я выжил в Нижних Кварталах, где таких, как она, режут за одну пуговицу с их камзола! Я сжег лицо человеку, который назвал моего отца рабом, когда мне было десять! Я не жалок! Я просто… реалист.

— Ты трус, — Дрейк положил молот. Сталь на наковальне теперь была не просто куском металла. Она была идеально ровной, твердой и при этом гибкой — готовый клинок, которому не хватало лишь заточки. — Ты боишься ее «нет» больше, чем смерти.

Наставник повернулся к нему. В полумраке лаборатории его лицо, изрезанное шрамами, казалось маской древнего демона. Но глаза… глаза были усталыми и бесконечно старыми. — Ты боишься, что если ты подойдешь к ней не как студент к студенту, а как мужчина к женщине, она рассмеется тебе в лицо. Что она увидит в тебе грязь под ногтями. И ты предпочитаешь прятаться за своей ненавистью. Ненавидеть безопасно, Кайон. Ненависть не требует обнажить горло.

Дрейк подошел к нему вплотную. От него пахло серой и одиночеством. — Я прожил на этом свете втрое дольше тебя, мальчик. Я видел, как Империи рушились из-за одного неосторожного слова. Я видел, как континенты уходили под воду. И я скажу тебе то, что говорят только перед казнью. Твое происхождение — это не клеймо. Это просто география твоего рождения. Кровь у всех одинаково красная, а пепел — одинаково серый.

Он ткнул узловатым пальцем в грудь Кайона, туда, где под туникой пульсировала Искра. — Ты сильнейший маг огня среди сверстников за последние сто лет. Твоя сила — это не оправдание для высокомерия. Это ответственность. Ответственность за то, чтобы не позволить своим страхам решать за тебя.

Дрейк вернулся к наковальне, взял щипцами раскаленную сталь и опустил ее в корыто с ртутью.

Кайон ожидал шипения, взрыва, ядовитых паров. Но произошло иное. Ртуть не закипела. Она приняла сталь в себя, словно обняла ее. Металл вошел в жидкое серебро без единого пузырька. На мгновение они стали единым целым — тяжелое, холодное живое серебро и раскаленная сталь.

— Ты думаешь, ее титул — это броня? — Дрейк ворочал сталь в ртути, и жидкость вокруг него темнела, впитывая в себя примеси. — Титул — это просто цепь, Кайон. Золотая цепь, которая держит ее на дне так же крепко, как тебя держит твоя нищета. Она не может дышать. Каждый ее шаг, каждый вздох, каждый взгляд регламентирован протоколом. Она выйдет замуж за того, кто укрепит позиции ее Дома. Она родит детей, которые продолжат династию. И если она хоть раз позволит себе слабость…

Он вытащил клинок из ртути. Сталь изменилась. Она стала черной, как крыло ворона, и на ее поверхности проступили едва заметные серебристые прожилки, похожие на морозные узоры на стекле. — …ее сожрут заживо. Такие же, как Венира и Дармин. Стервятники в шелках.

Дрейк протянул клинок Кайону рукоятью вперед. — Поэтому она смотрит на тебя, — тихо закончил магистр. — На твое пламя, которое не знает протокола. На твою наглость, которая не знает страха. Ты для нее — глоток отравленного, но настоящего воздуха в ее позолоченной могиле.

Кайон принял оружие. Рукоять из черного дерева идеально легла в ладонь. Клинок был ледяным, но не обжигал холодом — он просто высасывал тепло, успокаивая нервы. — Вы хотите, чтобы я к ней пошел? — спросил Кайон, глядя на свое отражение в полированном металле. — После того как ее дружки назвали меня выскочкой?

— Я хочу, чтобы ты перестал быть трусом, — отрезал Дрейк. Он тяжело опустился в кресло, которое снова приняло его с жалобным скрипом. — Признайся ей.

Кайон замер. Лезвие меча в его руке дрогнуло. — Что?

— Сегодня. В саду у Западной башни. Там цветут астории, они светятся в темноте. Подойди и скажи: «Белла, я не могу перестать о тебе думать. Твое присутствие заставляет мою Искру сходить с ума, и это пугает меня больше, чем все магистры академии вместе взятые».

Дрейк прикрыл глаза, словно экономя силы. — Лучше знать правду, Кайон. Лучше получить кинжал в сердце и понять, что всё кончено, чем годами сгорать в неведении, отравляя своим ядом всё вокруг. Твоя неопределенность сейчас — это самая нестабильная реакция в этой комнате. Она рванет. И пострадают оба.