40 лет на закат

Тохта сидел очень тихо.

Он думал: значит, писарь знал.

Значит, кто-то — какой-то писарь при войске, безымянный, сидевший в обозе с чернильницей, — записал то, что видел. Записал коротко, потому что не понимал важности, и вставил между делом, и никто никогда этого не заметил, кроме одного уйгура, который через тридцать шесть лет приедет умирающему в юрту.

И этот уйгур сейчас сидит и держит в руках всё, что нужно.

Он мог написать: замысел принадлежал ему, он отдал его киданю.

Он мог написать это, и это была бы правда — не выдумка, не догадка, у него была строка, у него был свидетель, лежащий в трёх шагах и не помнящий сам себя.

Он мог поставить имя туда, откуда его убрали.

Кисть висела над листом.

Он не двигался очень долго.

Потом он написал:

«Стена была взята подкопом под юго-восточный угол, ибо углы кладутся в конце, когда истощаются средства, и всегда слабее. Расчёт плотин — три ступени, дабы напор не снёс насыпь. Работы вёл кидань Ляо».

Он посыпал песком.

Он не написал ни одного имени, кроме киданя.

Он положил лист в стопку и посмотрел на свою руку.

Рука была спокойная.

Он подумал — и мысль пришла целиком, готовая, будто лежала и ждала: я третий раз пишу не то, что вижу.

Первый раз — из трусости.

Второй раз — из жалости.

А сейчас — потому что он так хочет.

Тохта сидел и слушал это в себе, и внутри было тихо, и никакого отвращения не приходило, и он ждал его и не дождался.

· · ·

Гонец приехал в тот же день, к вечеру.

Он приехал из Каракорума, и он был злой и грязный, и он искал не Тохту — он вёз что-то в становище и заодно, между делом, отдал ему свёрток.

— Из канцелярии, — сказал он. — Ответ.

Тохта отошёл к воде и развернул.

Он писал в канцелярию месяц назад — первое письмо, в котором соврал: он написал, что старик слаб, но говорит охотно, что материал обширен, и что он просит продлить срок работы и прислать еще бумаги, потому что бумаги мало, а работа будет большая.

Ответ был на одном листе. Почерк — не начальника, младшего писаря; Тохта знал этот почерк и знал этого писаря, тот был глуп и старателен.

«Бумаги послать не можем, бумага расписана до конца года.

Срок продлевается по усмотрению.

О сроке напоминаем, что порядок наставлений о войске пересматривается. Часть разделов отложена.

Даругачи Бешбалыка сообщил о недоимке за прошлый год. По возвращении явиться».

И всё.

Тохта прочёл дважды.

Он стоял у воды с листом в руке.

Часть разделов отложена.

Он смотрел на реку.

Он думал: это ничего не значит. Это канцелярия. Там всегда что-то откладывают, а потом возвращают, там половину года ничего не делают, а потом всё делают за неделю. Умер каган, регентша не утверждена, никто ничего не подписывает. Это пройдёт.