Сеть под холмом

— Напиши «заведующий», — сказала она. — Потом мы припишем в скобках: хранитель.

Я написал. Писал я долго, зачеркивал, и Фрол бы на меня посмотрел с ужасом, но Фрола в конторе не было: он в этот час сидел в подвале управы и переписывал старые ведомости, и это было правильно, потому что именно там, в подвале, лежало то, что нам было нужно больше всего.

Когда я кончил, Таисия прочитала, не садясь, держа лист двумя руками.

— «Обязан: вести наблюдение за состоянием подземного тепла на всех землях удела, составлять замеры, составлять план отвода, обучать людей, докладывать о всякой перемене». — Она дочитала и подняла глаза. — Ты сам себе написал работу, которой у тебя нет.

— Она будет.

— А если не будет?

— Тогда я буду числиться человеком, который эту работу не сделал. — Я взял у неё лист и положил на стол. — Это и есть должность: когда тебе дают не жалование, а ответственность. Жалование потом.

Она взяла перо, поставила подпись — мелкую, с длинным росчерком, — и посыпала песком. Песок она возила с собой в баночке, потому что в конторе песка не было, и это была единственная её слабость, которую я видел: она любила, чтобы бумага была сделана как следует.

— Теперь приятная новость, — сказала она, дуя на подпись.

— Какая?

— Я ездила в столицу не только за ведомостью. — Она убрала лист в папку. — Я просила отсрочку по отцову долгу. Мне дали год.

— Поздравляю.

— Не поздравляй. — Она встала. — Отсрочку дали под залог. А залог — это удел. Если комиссия признает земли пустыми, залог рассыплется, и через год я буду должна вдвое больше, чем сейчас.

— Сколько?

— Сорок восемь тысяч.

Я не сказал ничего. Сорок восемь тысяч — это была цена всего: всех шахт, всех изб, всех людей, которые работали на нас за хлеб и камень.

— Ты понимаешь теперь, — сказала она, — почему я приехала к тебе, а не к кому-нибудь?

— Понимаю.

— Нет, ты не понимаешь. — Она надела перчатку, потом сняла, потому что застегнуть не получалось, и застегнула, и опять сняла: я видел, что она волнуется и сердится на себя за это. — Я приехала к тебе, потому что ты единственный человек в этом уделе, который не верит, что земля умерла. Все остальные верят. Даже те, кто работает на ней. Они верят, что земля умерла, и ищут, где бы пристроиться к живой. И я бы поверила. Я бы поверила, если бы ты не был упрямым и не пошёл бы на этот холм.

— Я пошёл на холм, потому что ты меня отпустила.

— Я тебя отпустила, потому что мне больше некого было отпускать.

Она надела перчатку, застегнула, выпрямилась, и стала опять княжной, а не женщиной, которая не может справиться с пуговицей.

— Четыре месяца, Глеб, — сказала она. — Весной комиссия спросит ровно одно: будить или закрыть. И если ты к весне не докажешь, что будить можно, я подпишу «закрыть» сама. Потому что сорок восемь тысяч я не заплачу, и значит, заплатят люди, которых переселят, и я знаю, как это бывает: переселяют зимой, и дети мрут.

— Я докажу.

— Докажи. — Она пошла к двери, и у двери остановилась, не оборачиваясь: — И ещё. Фрол твой в подвале управы третий день сидит. Он там спит на мешках. Настасья из Ключей приходила, спрашивала, не убили ли вас, и сказала, что колодец у них этой зимой горячий, как никогда. И что речка под холмом не стала.

— Не стала?

— Не стала, — повторила Таисия. — В Ключах речку всегда к Рождеству прихватывало, а нынче нет. — Она вышла. — Проверь это.

Я остался сидеть.

В конторе пахло песком от её подписи и чем-то ещё, что остаётся после женщины, которая ушла и которую ты не обнял, — и я поймал себя на том, что сижу и думаю о перчатке, которую она не могла застегнуть, и мне стало стыдно, потому что стыдно должно было быть за сорок восемь тысяч.

Я встал, надел тулуп и пошёл на двадцатый горизонт, потому что думать о сорока восьми тысячах я мог только под землёй, где от этого не было ни холодно, ни жарко.

Спускались мы с Радышем. Клеть шла медленно: ворот крутили двое, и оба были из новых, и Радыш стоял у проёма и покрикивал на них так, как кричат на лошадей, — ровно, без злобы, одним и тем же словом, которое они понимали. Я смотрел на стенки ствола, на которых в свете лампы шевелились наши тени, и считал крепи, и на сороковой крепи перестал считать, потому что увидел, что крепь мокрая.

— Давно? — спросил я.

— С неделю, — сказал Радыш. — Я думал, сверху натекло. А сверху сухо.

— А снизу?

— Снизу и идёт.

Мы дошли до двадцатого и пошли по ходу. Вода была слышна издалека: она шла с тем звуком, который слышат ноги раньше ушей, — мягкий, частый, как будто где-то рядом бьют веником по мокрому.

— Глеб, — сказал Радыш, когда мы подошли. — Ты погляди. Ближе нельзя, жжёт.

Я посмотрел. Из щели шла не струйка, какой она была четыре дня назад, а целая жила воды, в палец толщиной: она текла по полу, уходя под крепь, и пар от неё поднимался к потолку и там расстилался ровным слоем, от которого потолок блестел.