Я не обещала остаться

Я перечитала его два раза. С Лениной мамой явно случилось что-то неприятное, и единственным приличным ответом было сочувствие. Я так и написала: «Конечно. Надеюсь, все обойдется».

Потом сняла куртку и села на кровать.

Ничего дурного он не сделал. Предупредил заранее, объяснил причину, не оставил меня ждать за столом. Все это я понимала. И все равно обидно было до детского желания немедленно чем-нибудь заняться так, чтобы он потом обнаружил: я вовсе не сидела в номере, ожидая его звонка.

Я посмотрела на свитер и засмеялась. В тридцать шесть лет особенно неприятно замечать, что некоторые глупости никуда не делись, просто научились лучше объяснять свое существование.

Внизу Аля расставляла на стойке небольшие стеклянные банки. В каждой лежали фантики, пуговицы или цветные камни.

— Это украшение? — спросила я.

— Это дети после новогодних каникул выгребли карманы. Я пытаюсь решить, что из этого жалко выбрасывать. Вы куда собрались?

— Хотела пройтись. Есть здесь место, где можно выпить кофе одной и не чувствовать, что заняла чужой романтический стол?

— Есть. У меня кухня. Но там я, и я буду болтать.

— Заманчиво.

Она посмотрела на свитер, потом на мое лицо, но ничего не спросила.

На кухне Кирилл, высокий светловолосый мужчина в футболке, нарезал овощи. Аля представила нас и велела ему освободить половину стола. Он без спора сдвинул доску.

— Только не спрашивайте, вкусно ли я готовлю, — сказал он мне. — Она потом использует любые показания.

— Он готовит вкусно, — сказала Аля. — Но так, будто до него никто не изобрел раковину.

Кирилл показал на единственную грязную ложку.

— Где?

— Пока одна. Я знаю темп.

Я села у окна. Аля сварила кофе, поставила передо мной небольшую тарелку с кусочками сыра и спросила, привыкла ли я к номеру. Я честно сказала, что подушка слишком высокая. Она тут же поднялась, но я поймала ее за рукав.

— Не сейчас. Я просто ответила.

— Хорошо. Потом поменяю. Видите, у нас уже прогресс.

Разговор постепенно ушел от гостиницы. Кирилл рассказывал, как зимой пытался заказать в поселок большое живое растение и получил коробку с двумя мерзлыми палками. Аля утверждала, что предупреждала. Он отвечал, что предупреждение «ты с ума сошел» не считается ботанической консультацией. Я смеялась больше, чем ожидала, и перестала смотреть на телефон.

Потом Аля объявила, что в конце следующей недели у нее день рождения.

— Я не устраиваю обязательное веселье, — сказала она. — Просто соберемся в ресторане у моста. Людей немного. Приходите, если захотите.

— Вы меня совсем не знаете.

— Поэтому и приглашаю. Тех, кого я уже знаю, иногда приглашать страшнее.

— Это про меня? — спросил Кирилл.

— Нет, тебя я обязана взять. Ты за тортом едешь.

Я согласилась раньше, чем успела придумать причину отказа. Аля сразу записала меня в телефоне и спросила, ем ли я рыбу. Вопрос оказался таким обычным, что я неожиданно почувствовала благодарность. Никаких расспросов, почему я одна, кто ждет меня дома, не скучно ли все время переезжать. Только рыба и время начала.

Когда я вернулась в номер, было почти девять. От Егора пришло еще одно сообщение: «Освободился. Поздно уже для звонка?»

Я ответила, что не поздно.

Он позвонил через несколько секунд.

— Привет. У Лены пока ничего окончательного, обследуют. Она доехала.

— Хорошо. То есть хорошо, что доехала.

— Я понял. Ты как?

Он впервые сказал мне «ты» и, кажется, заметил это одновременно со мной. На другом конце возникла короткая пауза.

— Нормально, — ответила я. — Пила кофе.

— Без меня?

— Представьте, такая возможность существует.

— Уже представляю. Обидно, но развивает кругозор.

Я улыбнулась и села в кресло у окна.

— Ты ел? — спросила я и тут же пожалела: получилось слишком заботливо, слишком заранее, будто я уже имела на это право.

— Ел. Стас принес что-то, что называл мясом. Мы решили не уточнять.

— Верное решение.

— Я правда хотел сегодня тебя увидеть.

Я перестала крутить край пледа.

— Я тоже хотела.

В комнате было тихо. За стеной один раз хлопнула дверь, по коридору прошли люди. Мне вдруг стало легче от простых слов, которые я не стала украшать ни шуткой, ни оговоркой.

— Давай завтра, — сказал он. — Но я не хочу снова назначить и сорвать. С утра посмотрю, как получится со сменами, и напишу.

— Хорошо.

— Ты не обязана освобождать вечер заранее.

— Я и не собиралась.

Он тихо рассмеялся.

— Вот теперь узнаю.

Мы еще немного поговорили. Он рассказал, что Лидия Петровна все-таки пожалела о чайнике без подсветки, потому что соседка купила точно такой же со светом и теперь приходила демонстрировать. Я призналась, что выбрала бы голубое свечение просто из-за красоты, хотя не могла придумать ни одного разумного довода.

— Не все же обосновывать, — сказал Егор.

— Опасная мысль.

— Я бы попробовал на чайнике. Потом посмотрим.

После звонка я еще долго сидела в кресле. Вечер прошел совсем не так, как я воображала, пока меняла свитеры, и не стал от этого потерянным. Я познакомилась с Кириллом, получила приглашение на день рождения, съела почти весь сыр на чужой кухне и впервые поговорила с Егором без необходимости что-либо решать.

Перед сном пришла фотография. На ней он держал перед собой розовый носок с зеленоглазым котом. Лица почти не было видно, только край усмешки над надписью.

«Мать разрешила оставить одну пару. Стас отказался. Говорит, не его размер личности».

Я рассмеялась так громко, что пришлось закрыть рот ладонью. Потом достала из чемодана серебряные серьги и положила на стол рядом с часами.

Глава 3. Без рабочей куртки

К двадцатому января у меня появился человек, которому я отправляла фотографии нелепых вещей.

Сначала это был снеговик возле аптеки. Кто-то воткнул ему вместо носа длинную пластиковую ложку, и он выглядел возмущенным медицинским работником. Потом — объявление на двери магазина: «Хлеб будет после хлеба». Продавщица объяснила, что торопилась и имела в виду обед, но исправлять не стала, потому что покупатели начали заходить чаще.

Егор в ответ прислал снимок Стаса, уснувшего над учебным расписанием. На лбу у того отпечаталась ручка. Я написала, что разглашение чужой слабости не украшает мужчину. Через минуту пришла фотография самого Егора в розовых носках, натянутых только на половину ступни.

«Восстановил справедливость».

Оказалось, этого совершенно достаточно, чтобы я смеялась одна в служебной комнате, а Денис смотрел на меня с деликатным любопытством.

Кофе мы все-таки выпили. В первый раз — за маленьким столиком в школе, где постоянно кто-нибудь появлялся, искал ключи или спрашивал, куда делась коробка с креплениями. Во второй Егор увел меня в кафе у моста и сел так, чтобы не видеть дверь. Я заметила это, но не стала благодарить за очевидное. Он заказал мне пирожное, даже не спросив, какое я люблю, и выбрал то единственное, которое я никогда не покупала сама.

— Там чернослив, — сказала я.

— Да.

— Я не люблю чернослив.

Он посмотрел на пирожное с таким сожалением, будто я отказалась познакомиться с его лучшим другом.

— Совсем?

— Особенно в сладком.

— А где еще его можно любить?

— В чужой тарелке.

Егор молча подвинул к себе обе тарелки. Я расхохоталась и заказала лимонный тарт. После этого он перестал угадывать мои вкусы, но еще несколько раз возвращался к вопросу, не произошла ли у меня в детстве какая-нибудь тяжелая история с сухофруктами.

В остальном мы разговаривали удивительно мало о работе. Он знал город, в котором я жила, но терпеть не мог ездить в метро. Я любила метро и могла потерять терпение, ожидая машину всего пять минут. Он смотрел старые приключенческие фильмы до конца, даже если помнил каждую сцену. Я не выносила, когда знала финал, зато регулярно слушала одни и те же радиоспектакли, чем сразу дала ему прекрасный повод назвать меня непоследовательной.

— В спектакле я слушаю, как говорят, — объяснила я.

— А в кино я смотрю, как делают.

— Что делают? Там человек сорок минут ищет дорогу, которую ты знаешь заранее.

— Зато не бросает.

Я попыталась доказать, что это не ответ. Егор заказал себе еще одно пирожное с черносливом, и мне пришлось признать поражение хотя бы в той части спора, которая касалась удовольствия.

К этому времени я уже перестала выбирать свитер по полчаса. Иногда мне даже казалось, что я веду себя разумно. Потом замечала, как проверяю телефон прежде, чем снимаю перчатки, и вся разумность заканчивалась.

Утром двадцатого у меня был первый настоящий свободный день. Не несколько часов между задачами, а день целиком. Я заранее купила посещение бассейна в большом отеле на другом конце поселка и теперь лежала в кровати, думая, не лучше ли остаться под одеялом.

За окном шел снег. Из бассейна надо было тащить мокрые вещи обратно. В номере было тепло, на столе лежал шоколад, а в телефоне — письмо о весенней полевой работе, на которое я откладывала ответ уже два дня.

Я села, натянула носки и открыла письмо.

Сроки подтверждали. Нужно было выезжать в начале апреля, возвращение ожидалось ближе к концу мая. Состав команды, условия и задачи были мне знакомы; я хотела этой работы еще осенью. Никакой новой причины колебаться не появилось. Кроме одной, которую было стыдно даже формулировать: теперь я знала мужчину, с которым пила кофе и обменивалась дурацкими фотографиями.

Я написала, что подтверждаю участие. Перечитала, отправила и только после этого заметила, как сильно сжимала край одеяла.

Решение было правильным и все равно слегка горчило. Раньше я редко замечала цену собственного удобного устройства жизни. Оно позволяло мне быстро собираться, не объяснять задержки, принимать предложения, которые нравились. Теперь выяснилось, что мне хочется сохранить всю эту свободу и одновременно чтобы кто-то был рядом, когда я возвращаюсь в номер после смены. Причем не абстрактный кто-то, а Егор с его нелепой любовью к черносливу.

Я встала, пока не успела начать спорить с отправленным письмом.

Бассейн оказался почти пустым. У дальней дорожки медленно плыла пожилая пара, возле лестницы молодой мужчина убеждал себя войти в воду. Я оставила халат на стуле и нырнула.

Первые несколько дорожек думала о дыхании. Потом о том, как приятно не слышать телефона. Потом перестала думать вообще. Вода была прохладной, свет из высоких окон ложился на дно неровными полосами. Я доплыла до бортика, перевернулась на спину и некоторое время просто лежала, глядя вверх.

Никто не ждал от меня решения. Никакой участок не требовал немедленно сказать, можно ли туда идти. Даже мужчина у лестницы наконец вошел и теперь радостно брызгался, будто сам у себя выиграл спор.

Выйдя из воды, я увидела пропущенный звонок Иры. Перезвонила уже в раздевалке, сидя на скамье с полотенцем на голове.

— Ты жива? — спросила она.

— Пока да.

— Я видела твои фотографии. Снеговик и объявление. Очень содержательный отпуск.

— Это работа.

— Я помню. Поэтому особенно рада, что ты нашла время сфотографировать ложку.

Я улыбнулась.

Ира знала меня давно. Мы познакомились еще студентками, когда обе пришли не в ту аудиторию, но полчаса не решались выйти. Она осталась в городе, работала в издательстве, растила сына и обладала неприятной способностью слышать по одному моему вдоху, что я собираюсь солгать ради собственного удобства.

— Весну подтвердила? — спросила она.

— Сегодня утром.

— Отлично. А чего тянула?

Я поправила полотенце.

— Думала.

— Про работу?

— Ира.

— Все, не спрашиваю.

Она выдержала паузу ровно столько, чтобы я начала чувствовать себя нелепо.

— Есть один человек, — сказала я.

— Чудесно. Это уже лучше снеговика.

— Мы просто несколько раз встречались.

— Тогда так и говори. Зачем ты ставишь перед этим «просто», как табличку «ничего ценного не хранится»?

— Потому что ничего еще не произошло.

— А ты хочешь, чтобы произошло?

В раздевалку вошли две женщины и начали обсуждать, где лучше сушить купальник. Я понизила голос, хотя они вряд ли могли расслышать Иру.

— Да.

Она не стала радоваться слишком громко. За это я была ей благодарна.

— Ну и хорошо, — сказала она. — Только не присылай мне сразу список причин, почему это не получится. У меня сегодня корректура, я все равно не смогу добросовестно возразить по каждому пункту.

— Я ничего не собиралась присылать.

— Верю. Как его зовут?

— Егор.

— Сколько лет?

— Сорок два.

— Женат?

— Разведен.

— Он тебе это сказал или Аля в гостинице?

— Он.

— Уже прилично. А теперь иди суши голову. Слышу, как ты зубами стучишь.

Я рассмеялась. Мы попрощались, и я впервые подумала о происходящем без осторожного слова «просто».

До дня рождения Али оставалось три дня. Я хотела купить ей подарок и пошла в поселковый магазин, где на отдельной полке стояли местная керамика, свечи и деревянные ложки с одинаково серьезными медведями на ручках. Очень скоро стало ясно, что Аля, прожившая здесь несколько лет, либо уже имела все это, либо сознательно избегала.

Я вышла на улицу без покупки и встретила Егора.

Он стоял у машины и пытался освободить из-под заднего сиденья длинный тубус. На снегу рядом лежали две складные стойки. Он вытащил тубус рывком, задел дверной проем и выругался.

— Чем он виноват? — спросила я.

Егор поднял голову.

— Слишком длинный для собственной уверенности. Привет.

— Привет. Что это?

— Экран. Аля попросила к празднику. Кирилл придумал фотографии показать. Теперь мне надо найти стойку, у которой не отсутствует половина деталей.

— Можно посмотреть?

Он отодвинулся. Я присела, разглядела крепление и вытянула из чехла маленький пакет.

— Это не оно?

Егор посмотрел на пакет, потом на меня.

— Оно.

— Сколько ты искал?

— Недостаточно, чтобы ты имела право так радоваться.

— Теперь у меня прекрасный день.

Он забрал пакет и поставил экран к машине.

— Ты откуда?

— Из бассейна.

Его взгляд на секунду задержался на моих влажных волосах. Я вдруг почувствовала себя гораздо менее одетой, чем была на самом деле.

— Понравилось?

— Да. А ты плаваешь?

— Могу не утонуть, если обстоятельства настоят.

— Очень содержательное описание навыка.

— Зато честное. Ты подарок выбираешь?

Я удивилась.

— Почему ты решил?

— Из этого магазина обычно выходят либо с подарком, либо с таким лицом.

— Не знаю, что ей купить. Кажется, у нее уже есть весь поселок.

Егор задумался.

— Она любит странные чашки.

— Насколько странные?

— Одна у нее с ручкой, в которую нельзя просунуть палец. Пользуется, ругается и никому не дает выбросить.

Я вспомнила кухню и кривую синюю чашку у кофемашины.

— Видела. Но здесь, кажется, только медведи.

— В книжном бывают. Пройдем?

Я посмотрела на экран.

— А это?

— Это никуда не денется. Я проверял.

Он убрал вещи в машину, и мы пошли по улице вместе. Снег перестал, из водосточных труб еще не капало, но солнце уже делало подтаявший край навеса прозрачным. Егор шел медленнее, чем обычно. Я заметила и прибавила шаг.

— Я не хрустальная.

— Я вообще-то сам никуда не тороплюсь.

— А.

— Вот именно.

Мне пришлось рассмеяться. Он покосился на меня и тоже улыбнулся.

Книжный занимал половину первого этажа старого дома. В другой половине ремонтировали телефоны. Между ними была открытая дверь, и мастер время от времени отвечал на вопросы покупателей о романах, не отрываясь от отвертки.

Чашки действительно нашлись. Одна была вытянутая, почти квадратная, с нарисованной уткой в короне. Я взяла ее и сразу поняла, что Аля обрадуется.

— Эта, — сказала я.

— Серьезная утка, — оценил Егор.

— Не завидуй.

— Я думаю, как ты объяснишь, почему выбрала именно ее.

— Скажу, что похожа характером.

— На утку?

— На королеву.

Он взял с соседней полки другую чашку, совершенно белую, с маленькой черной точкой у края.

— А это, наверное, ты.

Я прищурилась.

— Почему?

— Сначала кажется, что все просто. Потом начинаешь думать, зачем здесь точка и разрешается ли ее трогать.

— Очень смешно.

— Мне тоже нравится.

Я отняла чашку, повернула и показала надпись на дне: «Образец. Не продается».

Егор запрокинул голову и рассмеялся так открыто, что продавщица выглянула из-за стеллажа. Я смеялась вместе с ним. В какой-то момент он коснулся моего локтя, просто чтобы удержать, когда я отступила к полке. Прикосновение длилось секунду, но я почувствовала его и после того, как он убрал руку.

Мы выбрали упаковку, поспорили о цвете ленты, причем спорил в основном Егор, неожиданно объявивший золотую ленту похожей на украшение колбасы. Я настояла на золотой. Потом он купил себе тонкую книгу с рассказами о путешествиях, которую продавщица посоветовала без всякого энтузиазма, и мы вышли.

До его машины было пять минут пешком. Я могла уйти прямо от магазина, но пошла с ним, делая вид, что мне тоже удобно в ту сторону.

— Мне сегодня подтвердили весеннюю работу, — сказала я.

Он повернул голову.

— Ту полевую?

— Да. С начала апреля примерно до конца мая.

— Далеко?

Я назвала район и коротко объяснила, чем предстоит заниматься. Он слушал внимательно, без привычного для случайных знакомых «и зачем тебе это надо».

— Ты рада?

— Да.

Он кивнул.

Я вдруг разозлилась на этот кивок. Мне хотелось, чтобы он сказал что-нибудь еще. Что два месяца — долго. Что до апреля тоже осталось не так много. Что за неделю наших встреч что-то стало важным не только для меня.

— Ты сейчас очень вежливый, — сказала я.

Егор остановился.

— А надо как?

Я посмотрела на золотую ленту. Признаться в собственном ожидании оказалось труднее, чем рассказать о работе.

— Не знаю.

Он помолчал.

— Ника, я не очень понимаю, какое место могу занимать в таких разговорах. Мы несколько раз выпили кофе. Мне с тобой хорошо. Мне хочется увидеть тебя завтра и послезавтра. Но я не стану прямо сейчас говорить, что ты должна изменить апрель.

— Я и не собиралась его менять.

— Тогда чего мы оба так сердимся?

Я подняла глаза. Он действительно выглядел сердитым, но не на меня целиком. Скорее на нашу неловкость, на то, что простые вещи вдруг требовали длинных объяснений.

— Потому что мне тоже хочется увидеть тебя завтра, — сказала я. — И я не знаю, куда это деть.

Егор медленно выдохнул, потом улыбнулся одним уголком рта.

— До завтра можно никуда не девать.

Я хотела возразить, что он опять сводит сложное к простому, но вдруг поняла: сейчас мне именно это и нужно. Завтра не требовало от меня ни переезда, ни отказа от работы, ни обещания, что я больше никогда не испугаюсь.

Мы дошли до машины. Он забрал тубус и стойки, а я осталась с чашкой в золотой ленте. На прощание он легко коснулся пальцами моей кисти. Я не отодвинула руку. Он тоже не торопился убирать свою.

— В пятницу у Али? — спросил он.

— Двадцать третьего, — поправила я автоматически и тут же остановилась. — Я не помню, какой это день недели.

— Значит, придем по числу. Надежнее.

Мы оба засмеялись, и я ушла, пока не успела сказать еще что-нибудь нелепое.

В следующие два дня мы виделись урывками. Егор работал за Лену, пока та оставалась с матерью. Я разбирала наблюдения и привыкала к местному распорядку. Северная чаша не открылась. Рощин продолжал задавать одни и те же тяжелые вопросы, Марина отвечала без раздражения лишь до третьего повторения. По остальным участкам работа шла своим чередом, и поселок постепенно перестал обсуждать меня как человека, приехавшего погасить здесь свет.

Днем двадцать третьего Аля постучала в мой номер с коробкой свечей.

— Можно на пять минут? — спросила она. — Мне нужен человек, который скажет, что из этого не выглядит похоронами.

В коробке лежали длинные белые свечи и короткие толстые, темно-красные.

— Красные, — сказала я.

— Кирилл сказал белые.

— Он уже знает, что ошибся?

— Еще нет. Но я скоро сообщу.

Она присела на край кресла и вдруг перестала улыбаться.

— Я каждый год думаю, что ничего не буду устраивать. Потом все равно устраиваю, а в день рождения хочу, чтобы все отменилось. Это нормально?

— По-моему, довольно распространено.

— Мне тридцать четыре. Я должна была уже научиться просто получать удовольствие.

— Кто сказал?

— Все красивые женщины из интернета.

Я рассмеялась и закрыла ноутбук.

— Что нужно сделать?

— Ничего. Правда. Кирилл все отвезет, в ресторане все готово. Мне просто хочется пять минут посидеть там, где никто не спрашивает, сколько будет гостей.

— Тогда сиди.

Мы посидели молча. За окном два человека пытались стряхнуть снег с тента и спорили о том, с какой стороны начинать. Аля слушала их с возрастающим удовольствием.

— Вот, — сказала она наконец. — Люди тоже не знают, что делают. Очень помогает.

Я засмеялась. Она поднялась, забрала свечи и уже у двери спросила:

— Ты пойдешь в том винном свитере?

— Наверное.

— Он тебе идет.

Я почему-то смутилась сильнее, чем от комплимента мужчины.

Потом долго стояла перед зеркалом. Волосы высохли после душа мягкими волнами, серьги двигались возле шеи. Я нанесла немного туши, стерла слишком яркую помаду, снова нанесла. В конце концов оставила ту, в которой чувствовала себя собой, а не человеком, выполняющим важное задание понравиться.

В ресторане у моста уже пахло горячим хлебом и мясом. Стол поставили возле окна. На стене висел экран, у которого Егор и Кирилл спорили о проводе. Стас держал ноутбук и выражением лица показывал, что готов возглавить процесс, но из милосердия пока воздерживается.

Егор увидел меня не сразу. Я успела снять куртку, обнять Алю и вручить чашку. Та раскрыла бумагу, посмотрела на утку и прижала подарок к груди.

— Она великолепна.

— Я же говорил, — заметил Егор у меня за спиной. — Корона опасная, но характер подходит.

Я повернулась.

На нем была темная рубашка с открытым воротом. Волосы, обычно примятые шапкой, оказались чуть длиннее, чем я думала. Он стоял близко, но не касался меня, и от этого я почему-то особенно ясно чувствовала расстояние между нами.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

Аля посмотрела с него на меня, потом немедленно отвернулась к Кириллу и очень громко спросила, где свечи. Я была благодарна ей за эту неуклюжую деликатность.

Егор забрал у меня пустую упаковку.

— Хорошо, что ты пришла.

— Я обещала.

— Я не об этом.

Я подняла глаза. Он смотрел прямо, без рабочей собранности, и у меня неожиданно пересохло во рту.

— Я тоже рада, — сказала я.

Кирилл в этот момент громко объявил, что экран победили, и нам пришлось отступить, пропуская официанта со стульями.

Гостей оказалось двенадцать. Кроме школьной компании были две подруги Али, соседская пара и женщина, которую мне представили как Наталью, хозяйку цветочного магазина. Лена приехать не смогла, но прислала голосовое поздравление и фотографию матери из больничной палаты. На фотографии та сердилась на слишком большой букет, а Лена подписала, что это хороший признак.