Любопытные преступления в Эдинбурге за последние 30 лет

— Зачем вам туда? — спросила Элизабет. — Это моя отдельная комната, и с какой стати вам хочется войти в спальню порядочной женщины?

— Не по-джентльменски, — сказала Элиза.

— Во всяком случае, не по-шотландски, — сказала Маллинс.

И они действительно пристыдили его настолько, что он отказался от своего намерения; но господин Х——лл ещё не сдался. Он вспомнил о полиции и бросился обратно к окну комнаты, где находился, намереваясь поднять оконную раму и закричать.

— Только попробуй, негодяй, мы вышвырнем тебя наружу вслед за Коллинс, — закричала Маллинс.

И Х——лл испугался этих юных фурий, которые стояли, хватая и дёргая его, с дикими лицами и пылающими глазами, словно собирались разорвать его на куски.

Будь Х——лл человеком сильным, он по крайней мере прекратил бы эту рукопашную схватку, но, хотя он не отличался силой, у него всё же доставало той малой доли мужества, которая требовалась, чтобы противостоять трём молодым и даже стройным женщинам; поэтому он принялся отбиваться, надеясь их напугать, однако им и раньше приходилось придумывать способ усмирения непокорной жертвы.

— Если ты не угомонишься, — сказала Маллинс, — мне стоит только трижды постучать в дверь, и явится один человек, который так тебя усмирит, что в этом мире тебе больше не понадобится покой.

— Громила? — воскликнул Х——лл.

— Возможно, — ответила Джин, — разве бедных беззащитных девушек не нужно защищать от лжецов, которые говорят, будто мы грабим, хотя мы ничего подобного не делаем?

Господину Х——ллу едва ли хватило бы духу встретиться с человеком подобного сорта, и он не сомневался, что такой негодяй находится поблизости. Словом, он почти совсем растерялся и затих от какого-то отчаяния.

— Лучше уйти отсюда живым, чем чтобы тебя отсюда вынесли мёртвым, — сказала Маллинс.

— И отправили вслед за Коллинс, — добавила со смехом Элизабет.

Что мог поделать бедный англичанин перед такой ловкостью, дерзостью и угрозами жестокости? Они совершенно одолели его, и ему, казалось, оставался только один выход. Он уже нисколько не сомневался, каким образом его банкнота перешла в чужие руки, и знал, что эдинбургская полиция находится под хорошим руководством; поэтому он сохранил достаточно присутствия духа, чтобы сделать вид, будто принял версию о Коллинс. Теперь он собирался отплатить им их же шотландской монетой.

— А где я могу найти эту женщину Коллинс? — спросил он.

— О, Коллинс знают все, — сказала Маллинс, с трудом сдерживая удовлетворение от мысли, что удастся избавиться от полиции, которой они боялись больше всего, — она ходит по Принсес-стрит, от Регистрационной конторы до конца Ганновер-стрит.

— А как она одета? — вновь спросил он, но лишь ради своей уловки.

— Шляпка с зелёными лентами.

— А как она выглядит?

— Уродина: вздёрнутый нос, рот словно почтовый ящик, а глаза кошачьи.

При этих словах две женщины от души расхохотались.

— Ты её ни с кем не спутаешь, — снова сказала Маллинс. — А если будешь хорошим мальчиком, я открою тебе одну тайну, — добавила Элиза Грэм.

— Я буду хорошим и тихим, — сказал бедный Х——лл, про себя хитроумно рассчитывая свой ход.

— У неё пятидесятифунтовая банкнота в муфте; просто подойди к ней, выхвати муфту и беги к себе в гостиницу — там ты её и найдёшь.

— Очень хорошо, — сказал Х——лл, взял шляпу и выбежал наружу, услышав вслед:

— И ты даже не угостишь нас рюмочкой за то, что мы тебе рассказали? Жалкий скряга!

Едва спустившись по лестнице, он поспешил в полицейскую контору, где сообщил об ограблении на пятьдесят фунтов, совершённом Джин Маллинс, и описал трёх женщин и дом. Я взял это дело на себя, поскольку хорошо знал «Святую землю», равно как и почти каждого из её обитателей. После разговора, во время которого всё ещё взволнованный господин Х——лл желал подробно распространяться обо всех этих обстоятельствах, а я счёл необходимым его прервать, я отправился, задержал девушек, безуспешно обыскал дом и нашёл при них лишь немного серебряных монет.

В ту ночь нельзя было сделать больше ничего. Банкнота уже была передана скупщику краденого, а розыск подобных вещей всегда дело тонкое. Однако и на этот раз у меня имелась своя мысль. Некий Томас Браун держал лавку старого металла на нижнем этаже «Счастливой страны», и у меня были веские причины полагать, что он служил скупщиком краденого для воров с разных этажей. На следующее утро около десяти часов я уже был начеку, но, поскольку предмет, который я разыскивал, был настолько мал и тонок, что его можно было спрятать в грецком орехе, я понимал, что у меня не останется ни малейшего шанса завладеть им, если моя тень появится в дверях этого человека. Кроме того, я знал, что он разменяет банкноту в каком-нибудь банке, и было даже полезно дать ему время это сделать. В десять часов я выяснил, хотя и не заходя к нему, что он вышел, и тотчас отправился на поиски, надеясь, что он попадётся мне на глаза. Если бы я стал обходить банки, вся польза от этого свелась бы на нет из-за возможности наткнуться на Брауна. В тот день мне пришлось немало побегать. Я нигде не мог его найти и уже собирался оставить этот след, положившись на удачу в разных банках, как наконец, переходя верхнюю часть Лейт-Уок, увидел своего торговца металлом в сопровождении ещё одного человека, шедших прямо из Лейта. Тут мне пришло в голову, что, поскольку в то время воры нередко меняли английские банкноты в Лейте, Браун с приятелем могли только что побывать там в отделении Банка Шотландии и осуществить свой замысел. Поэтому я решил пока не обращать на Брауна внимания и положиться на удачу своей «догадки». Я поспешил в Лейт и, наведя справки, узнал, что всего несколькими минутами ранее банкнота действительно была разменяна в тамошнем банке. Я пожалел, что номер банкноты был неизвестен господину Х——ллу, а следовательно, и мне, но получил такое описание приятеля Брауна, что не сомневался в личности этого человека. Я взял банкноту у банковского служащего под расписку и поспешил в Эдинбург.

Я отправился и задержал Брауна, а затем разыскал его приятеля, чьё имя не записано в моей книге. Никогда ещё человек не был так восхищён, как господин Х——лл, когда он узнал о судьбе банкноты; однако дело ещё не было завершено. Не оставалось никаких сомнений относительно странствий этого маленького клочка бумаги и рук, через которые он прошёл, но существовала одна трудность. Банковский служащий мог опознать приятеля Брауна; но если тот не желал говорить, кто мог опознать банкноту, номер которой не был назван, поскольку его никто не знал? А если мы не могли удостоверить, что она украдена, банк потребовал бы её обратно. Более того, мы не смогли бы привлечь к ответственности ни грабительниц, ни скупщиков краденого. И даже если бы я обнаружил пятьдесят шотландских банкнот при Брауне или у него дома, положение ничуть не улучшилось бы, потому что, сколь бы убедительным ни было предположение, недоставало бы законного доказательства, что эти деньги получены в обмен на ту самую пятидесятифунтовую банкноту.

Мне оставалось одно средство. Я отправился к приятелю Брауна.

— Ну, — сказал я, — теперь тебе дорога в Ботани-Бей.

— Вы ещё должны доказать мою вину, — угрюмо сказал он, поскольку, несомненно, получил свою долю добычи.

— Как же, — ответил я, — это очень простое дело. Служащий банка в Лейте покажет под присягой, что именно ты разменял банкноту в его конторе.

— Ну и что из этого? — спросил он, пока ещё не слишком встревоженный.

— Что из этого? У тебя потребуют объяснить, откуда ты взял банкноту.

— Никто не обязан рассказывать, откуда у него деньги, — упрямо ответил он.

— Разумеется, если его к этому не принуждают.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

— Только то, — ответил я, — что, поскольку всякий честный человек готов объяснить, откуда взялись его деньги, твой отказ сочтут признанием, и ты будешь отвечать за ограбление.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно; и какой же ты дурак! Предположим, ты получил банкноту от Брауна и так и скажешь — тогда ты свободен. Ты находишься за целую милю от этих женщин, и никто не станет винить тебя за то, что Браун одурачил тебя, а скорее пожалеют. К тому же ты исполняешь свой долг перед отечеством.

Эти последние слова сделали своё дело — человек сдался.

— Ну, — сказал он, — я действительно получил банкноту от Брауна, чтобы разменять её, и разменял, оставив один фунт себе.

— И ты подтвердишь это под присягой?

— Да, — твёрдо ответил он.

— Прекрасно, — сказал я. — После суда тебя отпустят без всякого вреда для тебя.

Так закончилось это странное дело. Все три обитательницы «Святой земли» вместе с торговцем металлическим старьём предстали перед Высоким судом. Одну из девушек — кажется, Элизу Грэм — оправдали, но на каких именно основаниях, я не помню. Маллинс и Томсон как грабительницы и Браун как скупщик краденого были приговорены каждый к семи годам.

Я всегда считал это дело одним из самых шатких, какие только проходили через мои руки. Оно возымело хорошее действие. «Святая земля» не стала святее — это было невозможно, — но, по крайней мере на некоторое время, её обитатели стали осмотрительнее. На процессе присутствовало великое множество «иерусалимских дев» в белых одеяниях невинности, и они должны были принести на «Святую землю» известие об участи своих сестёр.

ОЛОВЯННАЯ ЛОЖКА

Однажды, лет восемнадцать тому назад, когда я направлялся в управление, мистер Дэвидсон, торговец скобяными товарами на Хай-стрит, подозвал меня в свою лавку. По-видимому, он хотел сообщить мне нечто чрезвычайно таинственное, потому что провёл меня в заднюю комнату и закрыл дверь. Что до всех этих предосторожностей и его вытянутого лица, я обыкновенно придаю таким вещам мало значения, поскольку нередко обнаруживаю, что тайны, скрывающиеся в головах обладателей длинных физиономий, имеют весьма слабые основания; однако не стану говорить, оправдались ли в данном случае мои ожидания или нет.

— Знаете ли вы, — сказал он, — что в моей лавке почти каждый день происходит нечто такое, чему я никак не могу найти объяснения?

— Из кассы пропадает серебро — по моему опыту, самое обыкновенное происшествие.

— Нет, — сказал он, — речь идёт об олове. Затем, придвинувшись ко мне поближе, он продолжил: — Есть одна ещё довольно молодая и весьма привлекательная женщина, с кротким, невинным выражением лица, которая уже довольно долгое время приходит сюда и неизменно покупает вещь одного и того же рода.

— Неужели вы торгуете отмычками?

— Нет, и вещь эта не имеет с ними ничего общего. Скажу прямо: это оловянная ложка; и, поскольку я не особенно внимательно слежу ни за покупателями, ни за их покупками, сомневаюсь, чтобы обратил особое внимание даже на три или четыре её посещения; но вот уже несколько месяцев она приходит почти через день, берёт одну-единственную ложку, кладёт деньги...

— Которые вы, разумеется, проверяете?

— ...И уходит; мало того, случалось, что за одной такой ложкой она приходила два раза за день. Единственное объяснение, какое я сумел придумать этому загадочному делу, хотя оно и самому мне кажется нелепым, состоит в том, что она понемногу, одну за другой, похищает серебряные ложки из какого-нибудь ящика со столовым серебром, быть может, в доме своего хозяина, и каждую серебряную ложку заменяет оловянной, чтобы сохранить прежний вес и видимое количество приборов.

— Догадка более изобретательная, нежели убедительная, — сказал я.

— Сам это признаю, а потому окончательно зашёл в тупик.

— И недалеко вам пришлось зайти, если судить по тому, что вам известно о женской природе, — сказал я. — Дело здесь гораздо глубже, чем даже вы предполагаете.

— Ну, я просто умираю от желания узнать.

— И узнаете прежде, чем умрёте, но, пожалуй, не раньше послезавтра, то есть четверга, или пятницы, а может статься, даже субботы; однако узнаете непременно. Вы ожидаете её сегодня?

— Вряд ли, ведь она была здесь вчера, в понедельник. По субботам она нередко покупает две ложки.

— Это не так уж трудно объяснить, — сказал я. — Судя по её привычкам, ждать её следует завтра. Мне очень хочется познакомиться с ней, и завтра до полудня я буду прохаживаться напротив вашей лавки, поджидая её. Как она одета?

— Всегда в одной и той же шали и шляпке.

— Лента на шляпке — хорошая примета для опознания.

— Ну, лента у неё оранжевая, шляпка из тонкой соломки, а шаль — белая, пейслийская, с каймой в виде раковин.

— Оранжевый — резкий цвет, — сказал я, поскольку очень люблю подобные наблюдения; — он даже действует мне на нервы, до того он пронзителен. Такой женщине, казалось бы, нечего делать с зелёным цветом, и всё-таки в ней есть некоторая зелень; но где именно, вам ни за что не угадать.

— Где же?

— Да в той нелепости, с какой она снова и снова проделывает перед вами один и тот же трюк.

— Но как раз это обстоятельство и заставило меня думать, что у неё не может быть никаких дурных намерений.

— Вы не знаете, что у порока имеются свои слабости. Дьявола всегда следовало бы рисовать хромым.

— Но в самом деле, — возразил добрый человек, — эта женщина такая кроткая, такая смирная, словно ягнёнок, понимаете, такая...

— Да, такая, словно падший ангел на театральных подмостках, что вы и помыслить не можете, какие дела творятся за кулисами; именно так. Ну, вы меня поняли: завтра до полудня я буду напротив вашей лавки, верно?

— Скажем, в двенадцать.

— В двенадцать; и будьте любезны сами выйти к двери как раз тогда, когда она будет уходить, чтобы я мог узнать мою «нимфу оловянной ложки».

Выйдя из лавки после того, как я таким образом расставил свою сеть, ячейки которой обычно не бывают чересчур широкими и в которой я стараюсь по возможности не оставлять лазеек, я отправился по прочим дневным делам, почти вовсе не вспоминая об оловянной ложке; да и едва ли я польстил бы кому-либо, кроме самых простодушных людей, если бы предположил, будто сумел проникнуть в это довольно любопытное дело глубже всякого обыкновенного наблюдателя. Тем не менее на другой день я был на своём посту, прохаживаясь по северной стороне Хай-стрит, туда и обратно возле лестницы «Скотсмена», и замечая, не глядя на них в упор, своих «подопечных», из которых многие, проходя мимо, внезапно отклонялись в сторону, обнаружив меня поблизости, и всё-таки стыдились выказать свою неблагодарность человеку, который так заботился о них, когда они, по-видимому, не умели позаботиться о себе сами. Среди них оказалась молодая женщина по имени Мэгги Блэквуд, хотя знакомство моё с ней было давним. Я видел, как Мэгги пристально разглядывала меня откуда-то со стороны Креста. Можно усомниться в том, что с такого расстояния я способен различить движение человеческих глаз. Не желаю вступать по этому поводу в пререкания, но не посоветовал бы никому, кто ещё пользуется преимуществом носить на шее шёлковый платок вместо сделанного из более грубой материи и снабжённого концами подлиннее батистовых лент, слишком полагаться на мою неспособность. Словом, я не сомневался, что Мэгги не только рассматривала меня, но и следила за моими движениями. Необыкновенная девушка, как, впрочем, и её сестра, почти её ровесница; обе сметливые и пригодные для всякого занятия, при котором может потребоваться моё содействие. За время своего ещё недолгого странствия по жизни они перепробовали все занятия, существующие по ту сторону закона: проституцию, карманные кражи, участие в качестве негласных компаньонок в предприятиях напёрсточников и карточных шулеров, ремесло «любезных девиц» при игроках, почитавших изящные искусства (природы), — и всё же до сих пор проходили через все опасности почти невредимыми; по крайней мере, если раз или два и обжигались, то ухитрялись не только залечить ожог, но и скрыть шрам. При всём том они сохранили друг к другу привязанность, словно сиамские близнецы, и взаимную способность противостоять причинам, которые обыкновенно столь скоро приводят порочных и распутных женщин к гибели и смерти, причём узы эти так крепко связывали и поддерживали их, что, посвяти они свои жизни добру, невозможно было бы не восхищаться ими. Секретом всех их успехов — ибо пройти сквозь такой огонь и впрямь успех — была хитрость, свойство, подобное некоторым тростям: пока они зелёные, на них удобно опираться или ими защищаться, но когда они высыхают и стареют, они ломаются и вонзаются в самого владельца.

Едва Мэгги заметила меня и увидела, как я повернулся, она быстро зашагала дальше, словно спешила по какому-то весьма похвальному делу, но прежде я успел приметить оранжевую ленту на белой соломенной шляпке и кайму с раковинами. «Ага, вот и моя нимфа оловянной ложки!» Она решила, что я собираюсь стать между ней и её кашей, а потому ложка окажется ей ни к чему. Но разве собирался я лишать Мэгги её ложки? Ни в коем случае. Я перешёл улицу и направился в управление, чтобы избавить её любезную робость от губительного действия моего надзора. Я мог рассчитать, сколько времени ей понадобится, чтобы войти к мистеру Дэвидсону, купить ложку и снова выйти.

Так оно и вышло: прождав всего несколько минут в углублении лестницы управления, я перешёл через улицу и стал немного в глубине прохода между домами, откуда имел удовольствие увидеть, как Мэгги выходит из лавки, а мистер Дэвидсон провожает её до самой двери с таким просветлевшим лицом, что послал мне знак, в котором я вовсе не нуждался. Теперь большой осторожности уже не требовалось, поскольку Мэгги была известна на улицах города; к тому же, насколько можно было судить, она и её сестра не слишком скрывали своё жилище, хотя вовсе не желали принимать визиты или знаки почтения от дорогих старых друзей. Боялась она лишь того, что я увижу, как она входит в лавку; тем не менее я счёл благоразумным не набрасывать на её «оранжевое» тень своего болиголова, а потому держался поодаль, продолжая идти за ней, пока она не скрылась на лестнице одного из домов Грассмаркета. Я не последовал за ней в комнату, поскольку такой шаг не согласовался с моим способом вести подобные дела.

Боже вас благослови, да ведь мы с этой лестницей — с её этажами, глядящими маленькими глазками окон на Грассмаркет, — были старыми друзьями; мы знали тайны друг друга и никогда не помышляли об измене в нашей любви и доверительных отношениях. Даже в тот же день после полудня, когда я, отправляясь домой обедать, высматривал хоть какой-нибудь случайный лучик доказательства, способный утолить мою жажду света, какое-то побуждение заставило меня легонько коснуться пальцем плеча одной старухи.

— Кто у вас теперь живёт, миссис W——? — спросил я.

— Две девицы, — последовал ответ.

— Как их зовут?

— Мэгги и Бесс Блэквуд, — немедленно ответила она.

— Давно они у вас?

— Уже изрядно; может, месяцев шесть.

— А чем они теперь живут? — продолжал я, видя, что она так охотно разговаривает.

— Живут! Да прекрасно, сэр, деньжонок всегда вдоволь; ведут себя очень тихо и не выходят, пока не начнёт смеркаться.

— А мужчины к ним ходят?

— Почитай никто; с тех пор как я их знаю, они совсем исправились; даже миссионера иногда впускают, в таком густо-коричневом, почти чёрном пальто и в таком жёлтоватом, почти белом галстуке, а когда он уйдёт, запирают дверь на засов, и тогда я уж не знаю, не молятся ли они, — сами-то ничего такого не говорили, но что же мне ещё думать?

— Миссионера? — произнёс я скорее задумчиво, чем обращаясь к ней, — несомненно, но в чём состоит его миссия? — подумал я, когда мысли мои вновь завертелись вокруг образа оловянной ложки. — И вы думаете, они запираются от вас, чтобы никто не мешал им молиться?

— Именно так, потому что особенно Мэгги стала очень набожной, сэр; да у них ещё и Библия имеется; занятная для них книжка, сами понимаете.

— Что ж, миссис W——, — серьёзно сказал я, — мне приятно видеть, как мои прежние воспитанницы обращаются к этой книге; и, чтобы убедиться самому, я намерен заглянуть к ним завтра или послезавтра, между двенадцатью и часом. Если увидите, что я поднимаюсь, не обращайте на меня внимания, словно я и есть тот самый миссионер.

— Именно так, — отвечала она, словно подмигнув, но тут же взглянув на меня с недоумением, поскольку никак не могла меня понять, ибо перед обедом я был настроен необычайно серьёзно.

Доверяя миссис W——, я не имел причин ожидать, что кто-нибудь помешает моему замыслу. У моих благочестивых дам оставалось лишь больше времени для молитв, и ничто не мешало очередной покупке ложки; и только через день после этого я снова оказался позади Мэгги, у которой в кармане лежала ещё одна такая же ложка. Я позволил ей дойти до дому, подняться по лестнице, войти в самое святая святых и, если пожелает, запереть дверь на засов, — и даже выждал ещё полчаса, как раз столько, сколько требовалось, чтобы дойти до середины дела, для которого предназначалась оловянная ложка, но жестоко не оставив времени на созревание плодов, посеянных миссионером в коричнево-чёрном одеянии и жёлто-белом галстуке. По истечении этого срока я тихонько, как обычно, следуя своему правилу «действовать помягче», поднялся по лестнице, осторожно нажал пальцем на дверную щеколду — засова теперь не было — и представился благочестивым девицам. Признаюсь, я не обратил никакого внимания на то, как они вздрогнули и пришли в смятение от моего столь бесцеремонного появления; вместо этого, окинув комнату взглядом, я положил руку на один из семи шиллингов, разложенных в ряд на верхней поперечине кровати.

— Соблазнительные деньги, Мэгги, да горячие, — сказал я, отдёргивая руку от раскалённой монеты. — Уж не от самого ли дьявола они получены?

Обе девицы были слишком благоразумны, чтобы возражать или хотя бы извиняться за то, что обожгли мне пальцы; к тому же они застыли как вкопанные.

— Однако какой же я невежа, — продолжал я и, повернувшись, схватил форму, стоявшую возле каминной решётки, и вытряхнул из неё последнюю, ещё не до конца отчеканенную монету, — ведь я даже помешал трудолюбивым женщинам «делать шиллинг».

— Не нужны нам ваши издевательские любезности, — сказала Мэгги, кусая свои тонкие губы, которые не смогла бы прокусить до крови, сколько ни кусай, — такими белыми, будто совершенно бескровными, они были. — Мы знаем, что всё пропало, но я бы в сто раз предпочла вашим насмешкам самые страшные проклятия.

— И я тоже, — сказала Бесс, едва выдавив из себя эти слова.

И кто же появился в эту минуту, как не обладатель миссионерского призвания, оказавшийся, однако, самым бесполезным слугой своего господина: ведь если когда-нибудь его ученицы нуждались в утешении, так именно теперь; но стоило ему увидеть меня, как он закричал: «Маклеви — дьявол!» — и бросился бежать, даже не оставив нам благословения! Если он знал меня, то и я его знал. Поскольку помощника при мне не было, я мог проводить его лишь сожалением о том, что он так шарахнулся от старого благодетеля, ведь прежде я уже отправлял его с миссией в Ботани-Бей, чтобы он научился хорошему поведению; однако он вернулся и принялся совмещать целых четыре ремесла: был содержанцем моих двух нимф оловянной ложки, сбытчиком этой самой ложки в виде шиллингов, религиозным прикрытием их мошенничества и весьма преуспевающим попрошайкой в духовном облачении, который выпрашивал в домах Нового города небольшие подаяния для вдов в Каугейте, умирающих среди воплей своих голодающих детей. И всё же некоторое время спустя мне представился случай умерить свой гнев, возложив на его голову горящие угли в виде новой миссии в Ботани-Бей. Я даже сделал больше, отправив туда прежде него обеих его возлюбленных, чтобы по прибытии он не остался без друзей и не оставался без них ещё семь лет. Но я забегаю вперёд. Когда шиллинги и молодые женщины остыли настолько, что к ним стало можно прикоснуться, я препроводил тех и других в надёжное помещение, после чего отправился обедать. Проходя мимо лавки мистера Дэвидсона, я потешил одну свою прихоть:

— Сколько Маргарет Блэквуд платила вам за каждую ложку? — спросил я.

— Три пенса.

— Не может быть, иначе вы должны очень плохо разбираться в цене олова.

— Почему?

— Да потому, что, видите ли, из одной ложки получается восемь шиллингов, а если предположить, что вы продали ей сорок ложек, то за десять шиллингов отдали ни много ни мало шестнадцать фунтов.

— А! — рассмеявшись, сказал он. — Вижу, что из-за этих ложек я и сам оказался порядочным простофилей.

ДОЛГО ИСКАЛИ — НАКОНЕЦ НАШЛИ

Одно из далеко не последних по странности обстоятельств моей жизни состоит в том, что мне почти никогда не случалось сильно желать заполучить какого-нибудь примечательного человека и не добиться своего. Как же тревожил мои лавры этот ловчайший из всех воров, Адам М’Дональд! Если и был на свете человек, нарушавший мой ночной покой, то именно он. Двадцать пять лет он взимал дань с добрых жителей Эдинбурга; и всё же благодаря своей осторожности, ловкости и дерзости избегал неприятностей. Его часто задерживали, но он столь искусно пользовался тем, что его не узнавали, алиби и подставными лицами, что всякий раз оставлял всех в дураках. По мере того как росла моя репутация, росла и моя досада на его славу. Было время, когда он составлял цель и предмет всех моих честолюбивых помыслов. Да, я отдал бы всю свою славу, чтобы вновь заслужить её поимкой одного этого человека. Мы прекрасно знали друг друга, часто встречались и смотрели друг на друга, говоря взглядами столь же ясно, как только могут говорить взгляды: «Я знаю, ты любишь меня, Маклеви, но я застенчив и никогда не позволю тебе заключить меня в свои объятия» — «Почему же ты не отведаешь, Адам? Яблоко сладко; и даже если оно будет стоить тебе души, я стану ласковым твоим хозяином». Ничего не помогало. Если я был джентльменом, который берёт под стражу, то он был джентльменом, остававшимся на свободе. Если я изощрялся в переменах мест, то Адам был повсюду и в то же время нигде. Если я был готов на одну хитрость, то Адам был готов на двадцать. Если я горел желанием поймать Адама как единственную добычу, то Адам ревностно стремился заполучить множество предметов, не попадаясь сам. Если я мучился разочарованием, то Адам наслаждался успехом. Никогда ни одному Адаму я не завидовал так сильно, как ему, и никогда ни одного Адама не было столь трудно соблазнить.