Любопытные преступления в Эдинбурге за последние 30 лет

Я даже дал ему подержать эту штуку в руках.

— Вещица и вправду простая, — сказал он с усмешкой, — но будь я проклят, если она меня удержит, разве только её надевают каким-то хитрым способом.

— А я ещё ни разу не видел, чтобы кто-нибудь из моих работников порвал их или освободился.

— Как же вы их надеваете? — спросил он, любопытно разглядывая приспособление.

— А вот так.

И, надеюсь, со свойственной мне всегда доброжелательностью, я продел его правую кисть в петлю.

— И как же это может связать человека? — снова усмехнулся он.

— Ещё не всё, мой милый друг. Другой конец я пристёгиваю к своей левой руке — вот так, и дело сделано.

— Что ж, довольно неудобно, признаю, — сказал он, уже не совсем уверенный в себе, — и я бы предпочёл освободиться.

— Но вы ещё не испытали их, — продолжал я. — Иногда человеку не везёт, и, пока мы ещё невинны и свободны, нам, знаете ли, не повредит приготовиться к возможным превратностям будущего. Представьте только, что я не разносчик, а один из тех весьма неприятных людей, которых называют сыскными полицейскими, и что мне вздумалось отвести вас к Кресту. Посмотрим: ну-ка, идёмте; спокойно, мой добрый друг, сюда, — я повёл его к выходу, — вот так, сюда, вот так, — пока не довёл его до наружной двери, выходившей в переулок. — Вот видите, как вы смирны! Вы не сопротивляетесь. Почему же? Ну, — пройдя немного вверх по переулку, — вы говорили, что можете порвать наручники или освободиться, а после щёлкнуть пальцами, но разве не видите?

Всё это время мой человек ещё думал, что мы играем, но не могу сказать, заподозрил ли он что-нибудь или просто захотел испытать эту забаву; так или иначе, он принялся вырываться уже всерьёз, однако ничего не вышло. Я крепко держал его за правую руку, а всякий раз, когда он пускал в дело левую, без труда усмирял её своей правой.

— Довольно, — сказал он наконец.

— Пока ещё нет, — сказал я с невозмутимой мягкостью. — Я хочу посмотреть, сумею ли довести вас до самого полицейского управления.

— До полицейского управления! — взревел он страшным рыком. — К чёрту полицейское управление! Зачем туда?

— Чтобы вас обыскали и допросили, — ответил я, по-прежнему не теряя хладнокровия, — а быть может, и заключили под стражу за то, что в среду ночью вы взломали дом своего прежнего хозяина в Пиблсе и украли, среди прочего, пальто, которое сейчас на вас, а также, полагаю, сапоги, что сейчас на ваших ногах.

Я почувствовал, как его правая рука бессильно повисла, словно парализованная. При свете фонаря у входа в переулок я видел, что он побледнел как трубочная глина. В этом огромном человеке не осталось столько силы, сколько нужно, чтобы разорвать просмолённый конец доброй пеньковой верёвки, и он не произнёс ни единого слова. Я слышал только его тяжёлое дыхание, когда он с усилием раздувал могучую грудную клетку, словно стараясь дать простор биению сердца. Теперь я был защищён от попытки бегства, ибо мы добрались до верхнего конца переулка, где дежуривший на улице полицейский тотчас подошёл мне на помощь. Но почему-то мною овладел бес гордости. Мне страстно захотелось довести его одному, и, хотя появление полицейского, несомненно, могло способствовать продолжению моей ставшей уже лёгкой победы, я искренне верил, что пленник всё ещё неспособен оказать какое-либо сопротивление, — так часто действует уничтожение уверенности и мужества сознающего свою вину преступника спокойным объявлением обвинения в сочетании с простым кожаным ремешком.

Так я привёл его в комнату лейтенанта, где как раз находился капитан Стюарт, и здесь впервые он обрёл дар речи.

— Меня привёл сюда разносчик. Я не один из его коробейников и ничуть не пьянее его самого, — закричал он, ибо в уме его зародилась слабая надежда, на мгновение заслонившая от него собственную участь.

— Ба, Маклеви, да вы поймали нашего пиблсского приятеля, — сказал капитан со смехом, хотя его озадачило и моё новое ремесло коробейника, — и рост, и нос, и всё остальное — точь-в-точь как живой. Где, во имя всего удивительного, вы его нашли?

— Что ещё удивительнее, — сказал лейтенант, — где же ваш помощник? Не могли же вы в одиночку надеть наручники на такого великана?

— Как бы то ни было, он в наручниках, — сказал я; — позовите кого-нибудь из наших, мне нужно, чтобы меня сменили.

Через несколько минут его поместили в ещё более надёжное место — заперли на ночь.

Не думайте, умоляю вас, что мы, люди, посещающие эту переднюю или прихожую судейской палаты, столь злонравны и мрачны, что никогда не позволяем себе роскоши слегка и тихонько повеселиться. Благослови вас всех Господь, за исключением, разумеется, тех, кто не желает добровольно явиться к нам, — мы по-своему вполне человечны, и в нашем братстве нет ни гиеньего смеха, ни крокодиловых слёз. Мы даже можем получать удовольствие от таких несчастий, как посрамление тех, кто старается изгнать радость из многих семейных райских уголков; и можем, не нанося ущерба своим сердцам, веселиться над горем, когда это горе следует за Божьим повелением, обращённым против нарушителей людского покоя. Ведь так лишь восстанавливается равновесие: как торжествуют наши враги, с которыми мы, однако, обращаемся как с друзьями, одерживая свои полуночные победы, обкрадывая, грабя и убивая ближних, которые не только никогда их не обижали, но зачастую делали им добро, хотя, увы, и неразумно. Поэтому мне незачем извиняться за те полчаса, которые мы провели от всей души веселясь, пока я объяснял поимку своего человека — одного из шести моих коробейников; но всё же лишь доверие, которое питало ко мне начальство, не позволило ему усомниться не только в том, каким способом мне удалось продеть запястье этого поистине громадного вора в ремешок, но и в моей способности доставить столь великого гиганта совершенно смирно из Тоддрикс-Уайнд к Эдинбургскому Кресту. По крайней мере, я получил утешение, даже от вдовы Тейлор, в доме которой искал утешения после двухдневной неудачи, и отправился домой спать без малейших угрызений совести.

На другой день моего коробейника вместе с его коробом, вещи из которого были собраны у нескольких перекупщиков, отправили в Пиблс, где шериф и присяжные назначили ему девять месяцев заключения, чтобы укрепить его в решении, которое он, несомненно, принял, признав себя виновным: впредь не примерять наручников даже по просьбе разносчика.

КРАСНЫЕ ЛЕНТЫ

Однажды, также во времена капитана Стюарта, под конец дня в главное полицейское управление явился один джентльмен. Там находилось несколько сыскных полицейских, готовых к любому непредвиденному случаю. Посетитель был сильно взволнован — даже сильнее, чем следовало бы ожидать по главной причине его обращения, но не сильнее, чем можно было ожидать ввиду сопутствовавших ему обстоятельств. Он сообщил, что утром того же дня они с женой оставили своё жилище на Хэддингтон-плейс (квартиру) и отправились за город, где намеревались пробыть некоторое время. Детей и заботы о доме они вверили добросердечию и надёжности служанки, молодой девушки, которой безгранично доверяли за её кротость, религиозность и вообще примерное поведение. По какой-то причине, которую он, кажется, не назвал, он сам вернулся после полудня и, к своему ужасу, обнаружил дверь запертой, а ключа нигде не было видно. Он постучал, но услышал лишь плач и причитания своих детей, ещё совсем маленьких, причём одного из них только недавно отняли от груди. Даже при столь красноречивых признаках того, что случилось нечто неладное, он поначалу и ещё некоторое время не мог заподозрить добрую Хелен в дурном поступке, но, подождав дольше, услышал, как один из малышей рыдает за дверью и кричит, что Нелли давно ушла, а им нечего есть. Теперь он убедился, что дело обстоит очень дурно, и, поспешив за кузнецом, велел вскрыть замок и отворить дверь.

Войдя внутрь, он увидел необычайную картину. Ребёнок, которого недавно отняли от груди, лежал в колыбели и так наплакался, что почти ослеп: глаза у него распухли, а лицо было мокрым от слёз. Другой лежал на полу в совершенном ужасе; третий сидел, с тоской глядя в окно, которого не мог открыть и в которое он часами стучал, взывая к прохожим, но никто ему не ответил; ещё двое бегали туда-сюда, сами не зная зачем, лишь повинуясь порыву, не позволявшему им оставаться на месте. Но ещё удивительнее было то, что от сильного голода они раздобыли буханку хлеба, несомненно собираясь жадно её съесть, и всё же буханка лежала нетронутой, словно страх пересилил желание есть, так что, хотя желудок требовал пищи, мышцы рта не повиновались даже этому первейшему инстинкту. Однако он увидел ещё не всё. Продолжив осмотр под влиянием подозрений, возбуждённых всхлипываниями и жалобными словами несчастных малышей, он обнаружил, что бюро, в котором хранил деньги, взломали кочергой и извлекли оттуда шестнадцать фунтов. Теперь ему стало слишком хорошо понятно всё случившееся, и, попросив соседку присмотреть за детьми и дать им что-нибудь поесть, он поспешил в управление. Капитан Стюарт, выслушав странный рассказ, стал расспрашивать джентльмена обычным порядком.

— Как выглядит девушка?

— Довольно миловидная, лет девятнадцати, тёмные глаза, орлиный нос, маленький рот и родинка на левой щеке.

— Как она была одета?

Вопрос потруднее — скорее уж подходящий для жены этого джентльмена. Он едва мог на него ответить.

— Тут вы меня поставили в тупик, — отвечал он, — но мне кажется, что на её белой соломенной шляпке красные ленты. Больше я ничего не могу сказать; и если бы миссис Б—— накануне не заметила мне, что Нелли чересчур щеголяет головным убором (а следовательно, вероятно, сочла её легкомысленной) с этими своими кричаще-красными лентами, я не сумел бы указать даже этой подробности, настолько мало я обращаю внимания на подобные вещи.

Капитан Стюарт сделал заметку, и несколько полицейских разослали в разные стороны, а я некоторое время сидел в раздумье. «Все эти приметы довольно хороши, — подумал я, — но девушка могла уже выбраться из города». Подойдя к джентльмену, я прошептал (потому что хотел получить ответ для себя одного, — не то чтобы я не доверял сметке капитана Стюарта, но иногда мне казалось удобнее действовать по-своему и докладывать потом):

— Она уроженка Эдинбурга?

— Нет, — ответил он таким же тихим голосом, вероятно просто из сочувствия моему тону.

— Тогда откуда она родом? — был мой следующий вопрос.

— Из Глазго.

— Возможно, вы увидите меня утром, — сказал я капитану, который доверял мне и перед которым я не хотел раскрывать своих намерений, каковы бы они ни были, в присутствии стоявших рядом.

— Очень хорошо, — воскликнул он. — Надеюсь только, что вы поймаете эту родинку.

— Мне случалось прежде ловить и крота, забравшегося куда глубже, — сказал я, собираясь уходить.

Но мне требовался ответ ещё на один вопрос.

— Есть ли у вас какие-нибудь основания, — спросил я далее, — полагать, что девушка подозревает: вам известно, где живут её знакомые в Глазго?

— Нет, — ответил джентльмен, — потому что я сам этого никогда не знал, да и жена моя тоже.

— Какого банка были банкноты?

— «Бритиш Линен компани».

«Довольно»; и с мыслью в голове — мыслью, которую отыскать было нетрудно и которая сводилась лишь к тому, что большинство живых существ, будь то кроты, сборщики находок в речном иле или мужчины (а женщины тем более), когда за ними гонятся, обычно стремятся в свои старые норы и убежища. Я знал, что дневной дилижанс в Глазго должен отправиться примерно в этот час, и рассчитывал вполне поспеть к нему, но, добравшись до конторы, обнаружил, что он уехал всего несколькими минутами раньше. Я понимал, что пешком его не нагоню, и потому окликнул извозчика. Тем временем, пока экипаж подъезжал, из нескольких быстрых вопросов конторщику — были ли среди пассажиров молодые девушки, как они выглядели и тому подобное — я выяснил, что одна из них подходила под мои приметы, правда не родинкой, не тёмными глазами и не орлиным носом, а красными лентами.

— Насчёт красных лент на шляпке я не могу ошибаться, — сказал он, — только, кажется, их две: одна внутри, а другая снаружи.

— Кто-нибудь из девушек разменивал банкноту?

— Да, одна из них.

— Покажите мне её.

— «Бритиш Линен компани», — сказал конторщик, передавая её мне.

— Та, что разменивала, сидит внутри или снаружи? — спросил я.

— Снаружи.

— Отлично, — сказал я и, взбираясь в экипаж, прибавил: — А теперь, голубчик, вы должны во что бы то ни стало догнать дилижанс в Глазго, даже если загоните лошадь до полного изнеможения, сломаете себе шею, а мне — ключицу.

И человек этот, отлично знавший, кто я такой, тотчас пустил лошадь вскачь, да с такой бешеной скоростью, что едва не отвлёк меня от моих исследований — не чего иного, как разглядывания всех шляпок, какие я видел на Принсес-стрит; ибо на этот раз я превратился в исследователя модного света, по крайней мере красавиц из мира шляпок; словом, мне было любопытно узнать, какую долю среди сотни цветов составляет мой новый любимый цвет — красный; к тому же извозчик гнал так неистово, что на нас обращались все глаза на улице, причём те, что прятались под красными лентами, к счастью, не догадывались, что я изо всех сил стараюсь подорвать славу их любимого цвета. Вскоре мы миновали Хей-Уэйтс и выехали на большую дорогу в Корсторфин. Прошло совсем немного времени, прежде чем я увидел красный знак, гордо развевавшийся на крыше дилижанса, в точности как говорил конторщик; более того, мне даже показалось, что этот вымпел разжёг честолюбие извозчика, ибо он гнал всё сильнее и сильнее, пока наконец дилижанс не остановился, несомненно потому, что его кучер решил, будто получит запоздалого пассажира.

— Поторопитесь, — крикнул кучер дилижанса, когда я поравнялся с ним и стал выбираться из экипажа. — У нас есть место для одного, но времени на разговоры нет.

— Место для одного, — сказал я, взглянув вверх, на лицо кроткой Нелли, где была родинка и где в ту же минуту появилось кое-что ещё: сперва румянец такой же красный, как её ленты, а потом бледность такая же белая, как шляпка. — По-моему, у вас одним пассажиром слишком много.

— Нет, парламентский акт разрешает нам перевозить…

— Но не эту девушку с красными лентами, — сказал я, показывая свой полицейский жезл. — Спускайтесь, мисс Хелен Н——. (Я забыл сказать, что узнал её имя от хозяина.) — Я хочу прокатить вас обратно в город.

Однако она не пожелала спускаться и, по-видимому, собиралась сопротивляться до последнего; но пассажиры, видя, что по недостатку доброй воли она не может сойти сама, силой взяли её и передали мне вниз, за что я поблагодарил их, получив столь хорошенькую подопечную. Посадив её в экипаж, я затем снял её сундук и, поставив его рядом с ней, отвёз её прямо в управление. Капитан Стюарт, припомнив красные ленты и родинку и окинув взглядом её головной убор и лицо, улыбнулся вопреки своей обычной серьёзности. Вскоре мы обнаружили, что кроткая Нелли намерена оказаться перед нами такой же неверной истине, какой была неверной своему хозяину, ибо она решительно клялась не только в том, что не совершила ничего противозаконного, но даже в том, что она вовсе не Хелен Н——, несмотря на ленты, родинку, чёрные глаза и поистине красивый орлиный нос; так что действительно возникла необходимость доказать ей, к её собственному удовлетворению, кто она такая. Обыскав её, мы подумали, что найденная у неё точная сумма в 15 фунтов 14 шиллингов, которая вместе с шестью шиллингами, уплаченными за проезд, составляла 16 фунтов, должна была бы рассеять её сомнения относительно собственной личности; но даже этого оказалось недостаточно, и решительная Нелли могла бы до Страшного суда пребывать в полнейшем неведении относительно самой себя, если бы мистер Б—— не зашёл в управление и не убедил её в том, что она — это она. И она не только убедилась тогда в этом, но и получила достаточно оснований не впадать снова в подобное неведение; ибо за шесть месяцев, которые ей суждено было провести в тюрьме, она столь долго оставалась наедине с собой, лишь изредка встречая кого-нибудь, кто мог бы запутать её представления о том, кто она такая, что никак не могла бы уклониться от самой себя, даже если бы пожелала.

СВЯТАЯ ЗЕМЛЯ

Это большое здание, получившее такое название благодаря шотландскому юмору — несколько мрачному в своём кощунстве, — и поныне обращено своим тёмным фасадом к Лейт-Уайнд, на одной линии со «Счастливой страной». Во времена, о которых я рассказываю, оно было населено главным образом многочисленными толпами распутных женщин, одни из которых ходили в лохмотьях, другие — в шелках, перемешанных в самом причудливом беспорядке. Как бы хорошо я ни знал все его тёмные помещения и закоулки, мне не под силу описать его так, чтобы читатели могли с удовлетворением проследить за моим рассказом. Средняя лестница вела, да и теперь ведёт, на несколько этажей, каждый из которых разделён на жилища, одни всего из одной комнаты, другие из двух или трёх, причём размеры жилища обычно определяли число его обитателей, ибо они были буквально набиты людьми. Почти все они служили одной цели — проституции, сопровождавшейся пьянством. Среди них встречались заведения, которые устраивались самым незатейливым способом и с капиталом, достаточным лишь для покупки нескольких старых кроватей, стульев и сосновых столов. Какая-нибудь измученная несчастная женщина, которой доводилось пережить отпущенный ей недолгий срок и не сделаться сборщицей золы, ухитрялась приобрести эти вещи, нередко при посредстве какого-нибудь мужчины, у которого имелось несколько свободных фунтов и который за это получал долю заработка, и таким образом «открывала дело». Вскоре комнаты, число которых редко превышало три, заполнялись юными отверженными, какими кишел Эдинбург и которые всегда искали себе пристанища, принося с собой весь свой товар, слишком часто состоявший лишь из жалких лохмотьев на теле. Иногда хозяйки вовсе не было и дело представляло собой товарищество трёх или четырёх таких молодых женщин, сообща покупавших немногие предметы мебели, причём каждая зарабатывала себе на жизнь и тратила заработанное по собственному усмотрению, а обычный их обиход сводился к хлебу с маслом, яйцам, чаю и виски.

Ни один из этих двух видов заведений, где хозяйка или участницы товарищества жили и напивались прямо на месте, не обходился без непременного громилы, или «сердечного дружка», — этого худшего образчика человеческого падения, всегда вора за пределами дома и нахлебника несчастных женщин внутри него, который то выступал жестоким ястребом, охотящимся на мелкую дичь, то превращался в «грязного Эндрю», кормящегося объедками, роняемыми пролетающими над ним чайками. Входя в такие места, я заставал его развалившимся среди женщин, а он, словно устыдившись, крался в какой-нибудь тёмный угол, хмуро оглядываясь на меня своими опухшими глазами. Он прекрасно сознаёт всю глубину своего падения, но стыд оборачивается мстительностью против каждого, кто ещё способен держать голову высоко и оставаться мужчиной среди мужчин; и, что весьма странно, именно на таких негодяев эти женщины, нередко миловидные юные создания, расточают свою любовь, или, вернее, по моему опыту, едва ли найдётся где-нибудь несчастная женщина, даже в изысканных дворцах греха, откуда их редко выпускают, у которой не было бы своего тайного низкого «любимчика», тогда как весёлые молодые люди, ухаживающие за ней, воображают себя предметом её привязанности. Словом, где бы ни находились эти создания, там непременно появляются и стервятники.

Не то чтобы они всегда держали при себе этих прихлебателей ради грабежа, ибо мне довольно часто встречались случаи сговора двух, трёх или четырёх женщин, объединившихся для систематического обирания простаков, которых они заманивали в свои логовища. На втором этаже «Святой земли» мне довелось познакомиться с гнездом заговорщиц подобного рода, которые вели своё дело без помощи громилы. Звали их Джин Маллинс, Элизабет Томсон и Элиза Грэм, и главная особенность их замысла заключалась в том, что они должны были так действовать своей сетью с тремя мешками, чтобы, когда рыба окажется пойманной, все трое участвовали в вытаскивании улова. Но как это устроить? Для этого требовались известная ловкость и ума, и тела. Окна их комнат выходили на улицу, и, когда одна приводила к себе «простачка», она подавала знак, вывешивая из окна белую тряпицу, чтобы две остальные могли войти и помочь. Если одной было удобнее действовать самостоятельно, две другие могли удалиться в соседнюю комнату; но когда требовалось напоить жертву, было выгоднее, чтобы все трое принялись за дело. Очевидно, что у них хватало силы и сноровки, чтобы употребить их для собственной защиты, ибо они знали, что есть мужчины, которые, придя в ярость от подобного обмана и ограбления, способны стать весьма опасными; однако они рассчитывали и на преимущество объединённых сил при нападении, когда отдельная жертва, хотя и пьяная, оставалась настороженной и сопротивлялась.

Никто, увидев этих девушек, не усомнился бы в том, насколько они опасны, и вовсе не из-за одной лишь физической силы, ибо они были только гибкими и проворными. Их чрезвычайная молодость привлекала тех, кто мог поддаться их желаниям, а привлекательная наружность по крайней мере двух из них — Томсон и Грэм — обещала богатый улов. Однажды декабрьской ночью 1847 года, очень холодной, когда землю покрывал снег, Маллинс заманила в свои сети джентльмена из Манчестера по фамилии Х——лл, и добрый человек страстно желал перенестись на «Святую землю», хотя она отнюдь не намекала, что собирается вести его в место, чьё название внушило бы шотландцу подозрения, а англичанину, возможно, подсказало бы некоторую противоположность. Нет, она хотела отвести его лишь к себе на квартиру, целиком принадлежавшую ей, не в такой «дом», где громила может убить простака, а в тихое убежище, где поблизости нет никого, кроме доброй старушки, настолько благопристойной, что она умеет смотреть сквозь пальцы на приятные занятия, которыми сама некогда наслаждалась. Господин Х——лл поддался искушению и последовал за сиреной.

И в это святая святых она его и привела. Томсон и Грэм, едва услышав, что она входит, удалились в дальнюю комнату, оставив для встречи гостя ярко пылающий камин. Как же добра была старушка, приготовившая в такую холодную ночь этот огонь, чтобы согреть их озябшие тела и столь благоприятствовать любви! По прошествии некоторого времени Джин убедилась, что господин Х——лл пить не станет. Он был человеком воздержанным и отвергал все напитки, способные похитить рассудок, а потому ей пришлось действовать собственными силами. И, судя по тому, как он внезапно вскочил в ужасном смятении и закричал, она справилась с этим весьма успешно:

— Негодяйка, ты украла у меня пятидесятифунтовую банкноту Английского банка!

— Ты лжёшь, — закричала Маллинс, — ты потерял её где-нибудь в другом месте.

— Я это отрицаю, — возразил воздержанный джентльмен. — Я нащупал её у себя в кармане внизу лестницы, прежде чем поднялся к этой двери.

— Значит, ты, должно быть, потерял её на лестнице, — сказала она. — Мимо нас проходили две женщины, одну из которых ты дёрнул за платье.

— Да, но я могу поклясться, что это была не она, — снова воскликнул он.

— А какое мне дело до твоей клятвы? Вот и свидетельница, — закричала она, когда Элиза Грэм открыла дверь, выходя из внутренней комнаты.

— Элиза, — спросила Маллинс, — ты ведь недавно поднялась по наружной лестнице и вошла в свою комнату через коридор?

— Да, — последовал уверенный ответ.

— И разве ты не стояла у подножия лестницы, когда мы вошли?

— Да, — с прежней уверенностью ответила она.

— И разве ты не видела, как эта воровка Бесс Коллинс, что живёт этажом выше нас, спускалась по лестнице после того, как мы поднялись?

— Видела, — повторила мегера, — и, более того, она сама сказала мне, что поживилась пятидесятифунтовой банкнотой за счёт простачка Маллинс.

Джин так позабавила находчивость Грэм, что она разразилась насмешливым смехом, к которому присоединилась не только Элиза, но и Элизабет, тоже вбежавшая, чтобы поддержать игру.

Мужчина стоял как громом поражённый и некоторое время не мог произнести ни слова.

— Ну же, — сказала Маллинс, полагая, что он убедился, — угости меня рюмочкой за то, что так дурно со мной обошёлся, и мы помиримся.

— Да, — сказала Элиза, — и я помогу тебе поймать Коллинс. Уж я-то буду великолепной свидетельницей против этой воровки!

— Да, и поделом ей, — вмешалась Элизабет, — ведь именно она и подобные ей создают дурную славу всем нам, порядочным девушкам.

Но Х——лл оказался достаточно сообразителен, да и устройство дома могло подсказать это наблюдательному человеку: он бросился к внутренней комнате, желая проверить своё подозрение, что из неё нет выхода в коридор, через который могла бы войти Элиза Грэм. Однако едва он сделал эту попытку, все трое вцепились в него.