Домой на шесть соток

Марина прочитала всё, включая обязанности и основания увольнения. Старшая не торопила.

— С жильём устроилась? — спросила она, когда Марина поставила подпись.

— Пока у тёти.

— В старом доме на Садовой?

— Знаете его?

— Я к Нине Павловне на уколы ходила после операции. Там зимой холодно.

— Печь есть.

— Печь в её половине. В дальней комнате наружная стена сырая. Валентина, твоя мама, поэтому на зиму в большую перебиралась.

Марина подняла глаза.

— Она мне не говорила.

— Чего говорить? Топила весь дом, пока могла. Потом экономила. Ты же приезжала летом.

Людмила Аркадьевна забрала папку.

— До октября думай. Здесь осень короткая. Сегодня тепло, а потом неделя дождей — и всё.

До октября оставалось пять месяцев. Вчера это казалось почти годом. После слов старшей медсестры срок сжался до одного отопительного сезона.

В обед Марина открыла банковское приложение. Постоянная ставка давала ей право рассчитывать доход, но не увеличивала его. После коммунальных расходов, продуктов и дороги оставалось немного. Если ремонтировать комнату — менять проводку, сушить стену, проверять печную трубу, — деньги на помощь Даше уходили в дом. Если продавать долю, сначала требовалось понять, что продаётся. Снимать квартиру в Липовом было дешевле города, но тогда само возвращение теряло единственное материальное преимущество.

Она записала три суммы на обороте кассового чека: зарплата с надбавкой, обязательные расходы, остаток. Ни одна не решала вопрос к октябрю.

В палату вошёл пожилой мужчина в расстёгнутой куртке.

— Мне на капельницу.

— Фамилия?

— Шумилов.

Марина проверила список.

— Вы записаны на завтра.

— В регистратуре сказали сегодня.

— Сегодня все койки заняты.

— Вон у окна пустая.

Койка действительно пустовала: следующий пациент опаздывал. Но препарат Шумилова требовал наблюдения, а его карта оставалась у врача.

— Она свободна только до часу. Ваша процедура дольше.

— Я быстро полежу.

— Так не получится.

Мужчина повысил голос. Из коридора заглянула его жена, стала подтверждать, что им далеко ехать. Марина позвонила врачу, потом в регистратуру. Выяснилось, что дату исправили в бумажном талоне, но не перенесли в журнал дневного стационара.

Людмила Аркадьевна нашла складную кушетку в смотровой, врач изменил порядок приёма, Марина подготовила место. Шумилов получил лечение, но из-за перестановки двое сотрудников задержались после смены.

— Видишь, — сказала старшая, когда они убирали кушетку. — Один человек ручкой исправил число, а остальным пришлось двигать стены.

— В городе то же самое.

— Везде то же. Только у нас людей меньше, и каждая ошибка виднее.

Марина подумала о карандашных буквах на старом плане. Человек провёл три линии, другой построил сарай, третий подвёл воду, и теперь всем предстояло двигать не кушетку, а стены.

После смены она не пошла сразу домой. В поликлинике на первом этаже работал хозяйственный отдел. За столом сидел мужчина в вязаном жилете и заполнял ведомость.

— По окну заявка, — сказала Марина. — Дневной стационар, койка у окна.

— Знаю. Рам нет.

— Пока рам нет, можно уплотнить?

— Можно.

— Когда?

Мужчина перелистнул журнал.

— На следующей неделе мастер выйдет.

— Запишите срок.

Он посмотрел на неё поверх очков.

— Вы новая?

— Да.

— Все новые сначала сроки просят.

— А старые?

— Старые знают, что мастер один.

— Я тоже теперь знаю. Как его зовут?

— Виктор Петрович.

— Когда он выйдет?

— Во вторник.

— Я зайду во вторник.

Мужчина вздохнул и написал дату возле заявки.

На улице было неожиданно тепло. Марина дошла до рынка, купила термометр для комнаты и дешёвую тетрадь. У продавца печных принадлежностей спросила, сколько стоит осмотр трубы и чистка дымохода. Тот назвал цену и дал номер мастера.

— Дом какой? — спросил продавец.

— Старый, деревянный. Печь кирпичная.

— Если трещины, осмотр отдельно. Не топите до проверки.

— Там тётя топит каждый день.

— Тогда тем более.

Марина позвонила Нине прямо от прилавка.

— Тёть Нин, печь когда чистили?

— Генка осенью смотрел.

— Трубочист или Геннадий?

— Какой ещё трубочист? Гена с крыши ёршом прошёл.

— Трещины проверяли?

— Нет там трещин.

— Откуда знаешь?

— Я возле неё живу.

Марина договорилась, что вечером осмотрит кладку, но топить запрещать не стала. Нина всё равно не послушалась бы, а ночью обещали три градуса.

У дома стоял белый фургон электрика. В сенях работал мужчина лет сорока в налобном фонаре. Геннадий держал крышку распределительной коробки, Светлана светила телефоном.

— Наконец пришла, — сказала она. — Решаем, как холодильник подключить.

— Без меня начали?

— Только смотрим, — ответил Геннадий.

Электрик спустился со стремянки.

— Розетка на одной линии с кухней и вашей комнатой. Обогреватель плюс холодильник — много. Автомат старый, может не отключиться вовремя.

— Что нужно?

— От щитка отдельный кабель, новый автомат, розетку с землёй. Щиток у вас на веранде.

— Сколько?

Он назвал сумму за материалы и работу. Марина прибавила её к печному мастеру и мысленно вычла из остатка зарплаты.

— Делайте, — сказала она.

— Погоди, — вмешалась Светлана. — Кабель по моей стене пойдёт.

— По наружной, — пояснил электрик. — В коробе под потолком.

— А потом я захочу пристройку обшить.

— Обойдём сверху.

— За чей счёт переносить, если мне помешает?

Марина посмотрела на сестру.

— Сейчас он нужен для общего дома.

— Холодильник твой.

— Розетка останется дому.

— Дому или твоей комнате?

Электрик снял налобный фонарь.

— Вы сначала между собой решите. Я в машине подожду пять минут, потом у меня другой заказ.

Он вышел. Геннадий поставил крышку на подоконник.

— Можно через мою мастерскую кинуть, — сказал он. — Там новый щиток.

— Нет, — ответила Марина.

— Почему? Быстрее и дешевле.

— Потому что тогда мой холодильник снова зависит от твоей мастерской. Выключишь автомат — у меня всё потечёт.

— С чего я выключу?

— Не ты. Поломка, ремонт, продажа дома — неважно. Питание старого дома должно идти от старого дома.

— Тогда со Светой договаривайся.

Светлана скрестила руки.

— Я не против кабеля. Я хочу, чтобы было написано: если мешает ремонту моей пристройки, переносим за общий счёт.

— Какой общий счёт?

— Наш: твой, мой, Нинин.

Нина появилась в дверях кухни.

— Меня не впутывайте. Мне холодильник не нужен.

— Твой тоже на старой линии, — сказала Марина.

— Сорок лет работает.

— И проводка сорок лет работает, пока не загорится.

Нина побледнела.

— Не каркай.

— Я не каркаю. Я хочу сделать безопасно.

— Тогда плати сама, — сказала Светлана. — А про перенос потом не говори, что мы обещали.

Пять минут заканчивались. Марина достала новую тетрадь, написала на первой странице дату и одну фразу: «Кабель к розетке в сенях оплачивает Марина; при ремонте Светиной пристройки перенос обсуждается отдельно, заранее согласия на общий счёт нет».

— Так подходит?

Светлана прочла.

— Добавь, что короб крепят без повреждения вагонки.

Марина добавила. Светлана расписалась, потом протянула ручку Марине. Нина отказалась подписывать, Геннадий усмехнулся.

— Уже договоры на розетку.

— Именно с розетки всё и начинается, — ответила Марина.

Электрик вернулся. Работал до темноты. Кабель провели над дверью пристройки, не касаясь вагонки, автомат подписали словом «сени». Марина сфотографировала щиток и чек. Холодильник включили в девять вечера. Он загудел, лампочка внутри загорелась.

— Теперь курицу переносить? — спросила Нина.

— Через четыре часа, когда охладится.

— Ночью я не встану.

— Утром.

Нина пожала плечами. Для неё вся затея закончилась работающей белой коробкой, которая загородила окно.

Марина поставила термометр в своей комнате. Было семнадцать градусов при включённом обогревателе. На влажной стене у плинтуса проступало тёмное пятно. Она надавила пальцем: обои были холодные, но сухие снаружи.

— Людмила сказала, мама зимой сюда не заходила, — произнесла Марина.

Нина стояла в дверях.

— Людмила много знает.

— Это правда?

— Последние зимы Валя в большой комнате спала. Здесь ветер под полом гуляет.

— Почему ты мне не сказала вчера?

— А что бы изменилось? Ты бы обратно уехала?

— Я бы понимала, какой ремонт нужен.

— Весной поживёшь, летом просушим. До зимы далеко.

— Пять месяцев.

— Целая жизнь.

Марина открыла окно, посветила телефоном на наружный откос. Внизу доска потемнела, краска вздулась. Замена обоев не помогла бы. Нужно было искать, откуда идёт влага, поднимать часть пола, утеплять стену. Возможно, ремонт обойдётся дороже, чем она рассчитывала.

— Большая комната чья? — спросила она.

— Опять начинаешь.

— Я про зиму. Если эту нельзя нормально протопить, где я буду жить?

— Со мной в большой.

— Там одна кровать.

— Поставим вторую.

— А мои вещи?

— В этой останутся.

— То есть я буду ходить сюда за одеждой в холод?

— Твоя мать ходила.

Марина села на край кровати. Нина не видела в этом катастрофы. Для неё зима состояла из привычных неудобств: закрыть две комнаты, перейти в одну, носить воду осторожнее, греть кирпич на печи, надевать шерстяные носки. Марина двадцать лет жила с центральным отоплением и ругалась, если батареи не нагревались к октябрю.

— Я не хочу спать с тобой в одной комнате всю зиму, — сказала она.

Нина поджала губы.

— Я тоже не мечтала.

Ответ был честнее обиды. Марина кивнула.

— Значит, до октября надо решить.

— Что решить?

— Ремонтировать эту комнату, выделять себе другое место или искать жильё.

— У тебя дом есть.

— У меня доля. А домом сейчас пользуемся мы обе, Света и половина банок со всего участка.

— Банки можно вынести.

— Куда?

Нина задумалась и не нашла ответа.

На следующий день Марина пришла на работу раньше. Койка у окна была застелена, штора снова шевелилась. Она проверила заявку: возле даты кто-то поставил маленькую галочку. Виктор Петрович ещё не выходил, но работа хотя бы получила срок и имя.

Первой пациенткой оказалась молодая женщина после операции. Она медленно дошла до койки, легла и сразу попросила закрыть окно. Марина дала ей дополнительное одеяло и измерила давление.

— Здесь всегда так холодно? — спросила женщина.

— Пока да. Во вторник уплотнят раму.

— Точно?

— Я проверю.

В девять Людмила Аркадьевна принесла график на следующий месяц.

— Тебе обычная пятидневка, — сказала она. — Два раза подменишь процедурный кабинет до шести, часы оплатят. Ночные здесь не нужны.

Марина расписалась. График был предсказуемым. Она знала, когда вернётся домой, сколько получит, в какие дни сможет заниматься документами и ремонтом. Впервые за долгое время работа не требовала жить возле чемодана.

Но дом требовал.

В короткий перерыв Марина позвонила печному мастеру и договорилась на субботу. Потом заказала свежую выписку на участок. Система попросила подтвердить адрес, площадь и правообладателей. Восемнадцать соток, три имени, одна запись об общей долевой собственности. Никаких кухонь, яблонь, мастерской и сырой комнаты там не было.

Она оплатила пошлину своей картой и внесла расход в тетрадь. Ниже написала: «Срок до отопительного сезона — октябрь». Подчеркнула один раз.

В палате зазвенел вызов. Молодой женщине у окна стало дурно. Марина вернулась, опустила изголовье, проверила давление, остановила введение и позвала врача. Действовала без суеты. Через несколько минут состояние выровнялось. Женщина открыла глаза и спросила:

— Я что, всё испортила?

— Вы ничего не испортили. Организм отреагировал, мы это заметили.

— Теперь меня домой не отпустят?

— Решит врач. Сначала полежите.

Марина убрала лишнюю подушку и осталась рядом, пока дыхание пациентки не стало ровным. Койка у окна была неудобной, но с неё хорошо просматривалась палата. Отсюда Марина видела стойки, дверь и часы. Плохое место можно было сделать безопаснее, если точно знать его слабость и не притворяться, что сквозняк исчез от привычки.

После обхода Людмила Аркадьевна сказала:

— Хорошо сработала.

Марина кивнула. Похвала согрела сильнее, чем она ожидала.

— Я выписку на землю заказала, — сказала она.

— Поздравлять?

— Пока не с чем. Просто первый документ.

— Документ — тоже дело. Только не пытайся за неделю исправить то, что тридцать лет складывали.

— У меня не неделя. До октября.

Старшая медсестра посмотрела на неё внимательно.

— Тогда считай не месяцы, а решения. Что нужно сделать до первого дождя, что до холода, а без чего можно прожить. И не бери лишние смены заранее. Усталый человек плохо считает.

Марина вернулась к журналу. Возле заявки на окно стояла дата. В тетради лежал чек за выписку. В шкафчике — бессрочный договор. Три бумаги не давали ей ни комнаты, ни денег, ни свободного прохода, но каждая называла то, что должно случиться дальше.

Вечером она принесла домой график и прикрепила магнитом к Нининому холодильнику. Рядом повесила лист с расходами на проводку и печного мастера.

— Зачем мне твоя работа? — спросила Нина.

— Чтобы знала, когда я дома.

— Я и так увижу.

— А если Света захочет приехать или мастер придёт, можно заранее договориться.

Нина изучила график.

— В субботу печник?

— В десять.

— Гена обидится.

— Почему?

— Он же чистил.

— Пусть приходит. Послушает, что скажет специалист.

— Ты его всё специалистами проверяешь.

— Я проверяю печь, а не Геннадия.

Нина сняла очки.

— Для него одно и то же.

Марина не стала спорить. Она перенесла продукты в новый холодильник, оставив тёте верхнюю полку. На средней поставила свои контейнеры. Нижнюю не заняла.

— Это Свете, — сказала она.

— У неё свой.

— Маленький.

Нина кивнула, принимая не полку, а попытку.

Перед сном Марина измерила температуру снова. Восемнадцать градусов. За окном потеплело, поэтому результат ничего не доказывал. Она записала число и время в тетрадь.

Постоянная ставка удерживала её в Липовом надёжнее, чем воспоминания. Теперь возвращение нельзя было считать паузой между квартирами. Каждое утро её ждали восемь коек, назначения и люди, которые знали расписание автобуса лучше времени введения лекарства. Каждым вечером её ждала комната, пригодная до холодов, и участок, где ни один порядок не был записан целиком.

Марина поставила будильник на пять сорок и выключила обогреватель. В темноте загудел холодильник в сенях. От Нининой печи через стену шло слабое тепло.

До октября оставалось пять месяцев. Впервые этот срок был не угрозой, а назначением: достаточно длинным, чтобы действовать, и слишком коротким, чтобы снова сказать «потом».

Глава 4. Дашины деньги

Даша позвонила в воскресенье в восемь утра, когда Марина стояла на табурете и держала ладонь возле трещины над печной дверцей.

Печной мастер приехал накануне, простучал кладку, поднялся на чердак и нашёл две вещи, которые Геннадий не мог увидеть с крыши: расшатанный шов у разделки трубы и трещину в кирпиче со стороны стены. Топить он разрешил только понемногу и велел до осени переложить верхние ряды. Утром Марина решила сфотографировать повреждения при дневном свете. Нина стояла рядом с веником и говорила, что трещина была всегда.

Телефон завибрировал на подоконнике.

— Мам, ты можешь говорить? — спросила Даша.

— Могу. Только я у печки.

— Она сломалась?

— Пока нет. Мастер сказал ремонтировать трубу до холодов.

На другом конце возникла пауза. Марина слезла с табурета. Она уже знала, какой вопрос прозвучит после слов про ремонт, и от этого заранее приготовилась оправдываться.

— Дорого? — спросила Даша.

— Смету вечером пришлёт.

— Понятно.

Ничего ей не было понятно. В Дашином «понятно» уместились и труба, и проводка, и тот факт, что мать второй месяц отвечала на разговор о продаже земли перечнем новых расходов.

— Ты поэтому звонишь? — спросила Марина.

— Нет. Я квартиру вчера смотрела.

Нина перестала мести и взглянула на неё. Марина показала рукой на дверь. Тётя поджала губы, но вышла в кухню.

— Какую? — спросила Марина.

— На Черёмуховой. Не новостройка, обычная девятиэтажка. Однокомнатная, тридцать четыре метра. До работы двадцать минут на трамвае.

— Этаж?

— Седьмой. Лифт новый. Окна во двор, не на дорогу. Там ремонт старый, зато жить можно сразу.

Даша перечисляла то, чему Марина сама учила её при съёме жилья: не влюбляться в обои, смотреть трубы под раковиной, спрашивать про соседей, проверять напор воды и дорогу до работы. Голос у неё был спокойный, деловой. Только говорила она быстрее обычного.

— Сколько просят?

Даша назвала сумму.

Марина села на край кровати. Квартира стоила меньше тех, ссылки на которые дочь присылала зимой, но больше, чем они считали прошлой осенью. Разница была не огромной на бумаге и почти недостижимой в жизни.

— Торг возможен? — спросила она.

— Риелтор говорит, тысяч сто уступят. Может, сто пятьдесят, если быстро выйдем на сделку.

Слово «выйдем» прозвучало так, будто у них по-прежнему был общий план.

— А первоначальный взнос?

— Вот об этом я и звоню.

Марина провела пальцем по фотографии трещины. Вблизи она казалась чёрной ниткой, зацепившей два кирпича.

— Даш, свежая выписка ещё не пришла. И я не знаю, что там можно продать отдельно.

— Я не спрашиваю, можно ли продать отдельно. Ты говорила, что продашь свою долю.

— Говорила.

— Мы поэтому полтора года считали именно так.

— Я помню.

— Тогда скажи, план отменился или нет.

Марина услышала на кухне стук чашки. Нина наверняка не ушла дальше стола. В старом доме нельзя было поговорить так, чтобы стены не стали ещё одним собеседником.

— Он изменился, — сказала Марина. — Я теперь здесь работаю. Мне нужно где-то жить.

— А до этого тебе не нужно было где-то жить?

— В городе я снимала.

— И хотела снимать дальше. Ты сама говорила: продадим землю, часть положишь себе, часть дашь мне, а дачные проблемы останутся тем, кто там живёт.

Это были почти точные слова Марины. Она произнесла их в ноябре, когда хозяйка городской квартиры впервые предупредила о повышении платы. Тогда дача казалась неудобным наследством: далеко от работы, без нормальной ванной, с тётей, которая считала каждую переставленную банку. Марина была уверена, что её жизнь останется в городе. Потом хозяйка решила продать квартиру, временная ставка закончилась, а постоянное место нашлось в Липовом. Три перемены случились за месяц, но Дашины расчёты от этого не перестали быть настоящими.

— Я не прошу тебя сегодня переводить деньги, — сказала Даша. — Мне нужно понять, могу ли я смотреть квартиры в этом диапазоне. Если нет, я не буду тратить время.

— Сколько у тебя сейчас есть?

— Мам.

— Я не проверяю. Хочу посчитать.

— У меня восемьсот сорок две тысячи на вкладе. Через две недели будет зарплата, отложу ещё сорок. Если банк даст по той ставке, что предварительно обещал, нужно минимум миллион двести. Но с минимальным взносом платёж плохой. Нормально — миллион четыреста.

Марина знала первые восемьсот тысяч. Даша копила их с двадцати трёх лет: сначала переводила по десять тысяч, потом по двадцать, после повышения — по тридцать пять. Не ездила в отпуск за границу, хотя две коллеги звали её в Турцию. Два года пользовалась телефоном с треснувшим стеклом. Снимала комнату с девушкой, которая работала по ночам и готовила рыбу в шесть утра. В этих деньгах не было ни каприза, ни попытки устроиться за материнский счёт. Там лежали четыре года Дашиных отказов.

— Я смогу помочь, — сказала Марина.

— Сколько и когда?

Вопрос был справедливым. Именно поэтому ответить на него оказалось трудно.

— Пока не знаю.

— Тогда это не помощь, мам. Это надежда.

Марина встала и прикрыла дверь плотнее.

— Я не отказываюсь от своих слов.

— Но и не подтверждаешь их.

— Потому что здесь не пустой кусок земли. Тут дом, мастерская, теплица, общий проход. Три собственницы. Я не могу взять и продать шесть соток по линейке.

— Раньше ты это знала?

— Не всё.

— Что именно ты не знала?

Марина посмотрела в окно. За стеклом Геннадий катил из мастерской газонокосилку. Он остановился у ворот, завёл мотор, послушал и снова заглушил. Между его стеной и Светиной теплицей оставался проход, по которому человек шёл свободно, а машина уже не проходила.

— Я не знала, что его дом так стоит. Не знала, что моя комната зимой сырая. Не знала, что у Светы часть кухни на том месте, которое все называют моим. Вообще никакого «моего места» на земле пока нет. Есть доля во всём участке.

— Доля ведь продаётся.

— Теоретически да.

— Почему теоретически?

— Потому что покупатель получит не шесть свободных соток, а право спорить со всеми, кто там живёт. И сначала я обязана предложить долю Нине и Свете. Думаешь, за такое дадут ту сумму, которую мы считали?

Даша молчала. Она работала со строительными сметами и слишком хорошо знала разницу между площадью в таблице и тем, что можно сделать на месте.

— Ты уже узнавала цену? — спросила она.

— Нет. Заказала выписку. Потом нужен инженер.

— Значит, все наши суммы были выдуманные?

— Не выдуманные. Мы смотрели объявления.

— Объявления про отдельные участки.

— Да.

Сказать это вслух оказалось стыднее, чем Марина ожидала. Они с Дашей открывали карты, сравнивали улицы, умножали сотки на среднюю цену. Марина добавляла: «Даже если продадим дешевле». Они не проверили, насколько дешевле. Удобная цифра переходила из одной тетради в другую и постепенно стала обещанием.

— Я пойду в банк во вторник, — сказала Даша. — Предварительное решение у них до конца месяца. Мне что им говорить?

— Говори только про свои деньги.

— Тогда они одобрят меньшую сумму.

— Лучше меньшую, чем ту, которой нет.

— Хорошо.

Даша произнесла это без согласия, просто закончила разговор.

— Пришли объявление, — попросила Марина.

— Зачем?

— Хочу посмотреть.

— Посмотри. Только не звони риелтору. Я уже всё спросила.

Ссылка пришла сразу. На первой фотографии была пустая комната с бежевыми обоями, на второй — маленькая кухня, где холодильник стоял вплотную к батарее. На балконе хранились лыжи прежних хозяев. Ничего особенного. Но в каждом кадре помещалась отдельная жизнь: одна дверь, один счётчик, одна хозяйка, которой не требовалось спрашивать двоюродную тётю, можно ли переставить шкаф.

Марина открыла банковское приложение. На её накопительном счёте лежало триста семнадцать тысяч. Часть предназначалась на переезд и несколько месяцев без работы, часть она мысленно оставляла Даше. Проводка, выписка и осмотр печи уже отняли двадцать восемь тысяч. Ремонт трубы мог забрать ещё столько же или больше. Если отдать дочери всё сейчас, не хватит даже до желательного взноса. Зато Марина останется без запаса до первой полной зарплаты и с домом, в котором нужно готовиться к зиме.

Она могла перевести сто тысяч. Жест получился бы заметным и бесполезным: Дашин ипотечный платёж почти не изменился бы, а Марина лишилась бы возможности оплатить срочную работу. Могла назвать срок — например, август. Тогда пришлось бы любой ценой добиваться продажи, даже если цена окажется плохой. Могла попросить дочь подождать год. Но год для Марины был одним сезоном, а для двадцатисемилетней Даши — ещё двенадцать месяцев в комнате рядом с чужой ночной жизнью.

Нина вошла без стука.

— Поговорили?

— Ты всё слышала.

— Не всё. Только громкое.

— Значит, всё главное.

Нина села за стол и поправила край клеёнки.

— Дашке квартира нужна?

— Нужна.

— Пусть приезжает сюда. Комната есть.

Марина даже не сразу ответила.

— Ей работа в городе нужна.

— Отсюда электричка ходит.

— До электрички автобус, потом полтора часа, потом метро. Это три часа дороги в день.

— Молодая.

— Молодость не значит, что её время бесплатное.

Нина обиделась.

— Я бесплатно дояркой работала, пока мать болела. И ничего.

— Вот именно. Ты до сих пор это помнишь.

— А что плохого родным помочь?

— Ничего. Если помощь не назначают за другого.

Нина посмотрела на телефон с фотографией квартиры.

— Красиво?