Домой на шесть соток

— Света блины затеяла.

— Я чай затеяла, — возразила Светлана. — Блины ты сама придумала.

— А чего тогда муку привезла?

— Мука моя здесь с осени.

Нина показала на банку в шкафу.

— Там моя.

— У тебя в пакете, тёть Нин. В банку я пересыпала, чтобы мыши не съели.

Они спорили без злости, точно устанавливая происхождение муки. Марина открыла холодильник. На верхней полке стояли тётины банки, на средней — Светины йогурты, на нижней лежало масло Марины. Она не клала его туда: Нина перенесла из коробки.

— Давайте разделим полки, — предложила Марина.

— Зачем? — спросила Нина. — Всё видно.

— Сейчас нас трое. Будем знать, кто что купил.

— Я твоё не ем.

— Я не про это.

— А про что?

Светлана вынула из холодильника йогурт и посмотрела срок.

— Разделить можно. Только летом места всё равно не хватит.

— У тебя свой холодильник.

— Маленький. И электричество я тяну от дома.

— За электричество ты платишь? — спросила Марина.

Вопрос выскочил раньше, чем она успела придать ему спокойный тон.

Светлана положила йогурт обратно.

— Я покупаю два баллона газа, оплачиваю интернет Нине и каждую осень привожу машину дров. Гена платит за насос и дорогу. Ты до сегодняшнего дня платила налог на свою долю. Хотим прямо сейчас посчитать?

— Не хотим, — сказала Нина. — Ужинать хотим.

Марина достала курицу и разделочную доску. Светлана заняла плиту блинами. Нина поставила на свободную конфорку кастрюлю для картошки. Третьей конфорки не было: две правые не работали уже несколько лет. Марина подождала, потом взяла курицу обратно.

— Приготовлю позже.

— Позже я холодец поставлю, — сказала Нина.

— В восемь?

— Он всю ночь варится.

Светлана перевернула блин.

— Пожарь у Гены. У Ларисы четыре конфорки.

Марина решила, что сестра шутит, но та смотрела серьёзно.

— Почему я должна готовить у Геннадия?

— Не должна. Просто у них удобно.

Нина кивнула.

— Лариса зимой у меня капусту тушит, я у неё пироги пеку. Если духовка нужна.

На одном участке было три кухни. Нинина считалась главной, потому что стояла в старом доме и работала круглый год. Светина была отдельной, пока хватало воды в канистре и газа в маленьком баллоне. Котовы жили у себя, но их большая плита становилась общей, когда требовалась духовка. Ни одна граница не совпадала с тем, что Марина видела в выписке.

Она убрала курицу на нижнюю полку и нарезала хлеб. За стол сели вчетвером: Геннадий пришёл на запах блинов, принёс банку сметаны и без спроса занял стул у окна. Лариса осталась у себя — ждала звонка сына.

— Холодильник после ужина занесём, — сказал Геннадий.

— Куда? — спросила Светлана.

— В сени.

— Там мой шкаф весной стоит.

— Сейчас шкафа нет.

— Я завтра его привезу.

Марина посмотрела на сестру.

— Какой шкаф?

— Пластиковый, для садовой одежды. Он всегда в сенях с мая.

— Холодильник тоже должен где-то стоять.

— Раньше твоя мама держала его в комнате.

— Я не буду спать рядом с холодильником.

— Тогда в кухню, — предложила Нина.

— Куда в кухню? — одновременно спросили Марина и Геннадий.

Он указал вилкой на тумбочку у стены.

— Если её убрать, встанет.

— В тумбочке посуда, — сказала Нина.

— Посуда половина не нужна.

— Тебе не нужна, а мне нужна.

Геннадий пожал плечами и свернул блин трубочкой.

— Тогда решайте.

Марина почувствовала, что именно это он ей и говорил со вчерашнего дня: решайте у себя, а пока вещь будет у меня. Его гараж оказывался единственным свободным местом не потому, что ему принадлежало больше земли по бумагам, а потому, что он раньше остальных построил стены вокруг своего порядка.

— Поставим в маминой комнате до лета, — сказала она.

— Кровать не откроется, — ответила Светлана.

— Ты была там?

— Сегодня посмотрела.

— Без меня?

— Дверь открыта. Я за своим пледом заходила.

— Какой плед в моей комнате?

— Не в твоей, а в тёти Валиной бывшей. Плед мой, я его осенью оставила.

Марина положила нож. Комната, в которой она ночью мёрзла, была маминой для неё, тёти Валиной для Светы и свободной для Нины, когда туда требовалось убрать яблоки. Если сейчас спросить, какая часть старого дома соответствует её доле земли, никто не ответит. Но каждый скажет, где должен лежать его плед.

— Давайте после ужина пройдём весь участок, — сказала она. — Не делить. Просто посмотрим, кто чем пользуется.

Геннадий перестал жевать.

— Зачем?

— Чтобы я понимала, куда вернулась.

— Ты здесь выросла.

— За двадцать лет многое изменилось.

— Ходить вокруг сараев и записывать?

— А что в этом плохого?

— Смотря что потом делать с записью.

Светлана встала за новой порцией блинов.

— Гена, ей всё равно придётся увидеть. Мастерскую в карман не спрячешь.

— Я ничего не прячу.

— Тогда пройдём, — сказала Марина.

Нина отказалась: болело колено. Она осталась мыть тарелки, хотя Марина просила оставить посуду ей. Геннадий ушёл предупредить Ларису, будто обход требовал допуска на режимную территорию. Светлана накинула куртку, взяла фонарик и повела сестру от крыльца.

— Вот старый дом, — сказала она. — Нина живёт в двух комнатах и кухне. Валина комната твоя по привычке, но вещи там общие. Вторая маленькая заперта, там зимние заготовки.

— Чья вторая?

— Ничья. Дед там спал.

— Значит, общая.

— Если слово нравится.

С южной стороны стояла Светина пристройка с верандой. Перед ней тянулись три грядки, накрытые чёрным материалом.

— Это я делаю, — сказала Светлана. — Клубника, зелень, огурцы. Я землю завозила.

— На старом плане здесь мамина полоса.

— На старом плане пристройки тоже нет. Её мой папа строил с твоим папой.

— Я не отбираю.

— Пока нет.

За грядками росли две яблони. Одна была старая, с дуплом, другая молодая, подвязанная к колышку.

— Молодую я посадила, — сказала Светлана. — Сорт «Мечта». Гена яму бурил.

— А старая наша. Папа прививал.

— Ваша — это чья?

Марина не ответила. Она помнила, как отец приносил веточку в мокрой газете, как мать держала лестницу, а они со Светой ждали первого яблока. Тогда слово «наша» не требовало списка людей.

Дальше начиналась теплица Нины. Поликарбонат позеленел у земли, одна секция была заклеена скотчем. Дверь выходила прямо на узкий проход между теплицей и мастерской.

— Теплицу Нина покупала? — спросила Марина.

— Половину она, половину Гена. Он собирал. Помидоры Нинины, но Лариса поливает, когда жарко.

— А урожай?

— Кто собирает, тот и берёт. Нина всем даёт.

— Очень точное правило.

— Зато работает.

За теплицей стоял колодец под низкой крышей. К нему вели две дорожки: одна от старого дома, другая от кухни Котовых. На бетонном кольце висели два ведра — синее пластиковое и оцинкованное. Насосная труба уходила под землю в сторону Геннадиева дома.

— Насос его? — спросила Марина.

— Его. Электричество тоже. Но воду берут все.

— А сам колодец?

— Дед копал с Котовым-старшим. Тогда оба участка ещё не были оформлены.

Геннадий догнал их у колодца. Лариса шла следом, застёгивая жилет.

— Насос я ставил, — сказал он. — Трубы менял дважды. Кольца чистил прошлой осенью.

— Никто не спорит, — ответила Марина.

— Ты спрашиваешь, чьё.

— Я спрашиваю, кто чем пользуется.

— Колодцем пользуются все. За обслуживание плачу я, потому что мотор у меня в доме.

— Почему мотор у тебя?

— Потому что у Нины зимой трубы замерзали. Провели по короткому пути.

Он показал ногой линию через землю. Короткий путь пересекал место, где на карандашном плане была средняя полоса. Марина попыталась представить трубы, заборы и комнаты друг поверх друга. Получалась не карта, а клубок.

Они обошли мастерскую. С задней стороны створка профлиста держалась на двух болтах. За ней открывался двор Котовых: дом с крыльцом, летняя кухня, навес для машины, поленница. Всё стояло близко, но ухоженно. Дорожки были посыпаны щебнем, под крышей висели инструменты, у стены лежали ровными стопками доски.

— Здесь раньше картошка была, — сказала Марина.

— До того как вы перестали сажать, — ответил Геннадий.

— Мама сажала до болезни.

— Последние три года четыре грядки оставались. Потом бурьян. Я сначала косил, потом Валентина Петровна разрешила поставить сарай.

— Мастерскую.

— Сначала сарай. Потом утеплил.

Лариса открыла дверь кухни.

— Мы не за один день всё заняли, Марина. Двадцать лет спрашивали. Тут сарай сгнил — Гена разобрал. Тут помойка была — вывезли две машины. Нине одной тяжело, Света приезжает летом. Пустое место тоже кто-то содержит.

— Содержать не значит владеть, — сказала Марина.

— А владеть из города — значит?

Геннадий резко повернулся к жене.

— Ларис.

— Что «Ларис»? Она ходит и смотрит, будто мы ночью забор передвинули.

Марина увидела на крыльце детские резиновые сапоги. Наверное, внуки. На верёвке сушилась рабочая одежда. У стены стояла миска с собачьей водой, хотя собаки она не видела. Это был не захваченный пустырь, а чужой двор, сложившийся на месте, которое Марина продолжала помнить своим.

— Я не говорю, что вы ничего не сделали, — ответила она. — Я говорю, что не понимаю, где заканчивается сделанное с разрешения и начинается земля, которой вы пользуетесь как своей.

— А ты думаешь, мы понимаем? — спросила Лариса. — Когда строились, твоя мама сама сказала: «Ставьте ближе к дороге, нам там не надо». Потом понадобился проезд — Гена отсыпал. Потом Света теплицу захотела — подвинули дорожку. Все соглашались. Только никто не чертил.

— Поэтому теперь мой холодильник нельзя занести к дому.

— Занести можно. Через наш двор.

— С вашего разрешения.

— Через любую калитку входят с чьего-то разрешения.

— Через общую я должна входить по ключу.

Геннадий потёр ладонью подбородок.

— Про холодильник я понял. Снимем створку сейчас.

— Дело уже не только в нём.

— Конечно, не в нём. Ты продавать собралась.

Марина посмотрела на Светлану. Та отвела фонарик к земле.

— Даша сказала Нине, Нина мне, — пояснила она. — Здесь ничего долго не скрывается.

— Я ещё ничего не решила.

— Но оценивать будешь, — сказал Геннадий. — Вот и оценивай с тем, что тут дом стоит. Я его не брошу.

— Я не просила бросать дом.

— Пока.

Слово повисло между ними. Марина могла бы пообещать, что никто не заставит его сносить мастерскую или дом. Но она не знала, имеет ли право обещать это от имени Нины и Светланы. Она уже написала Даше, что не обещает денег до съёмки. Теперь пришлось применить то же правило к человеку, которого считала противником.

— Я не буду обещать того, чего не знаю, — сказала она. — Ни тебе, ни Даше. Сначала разберёмся, что есть.

— Вот оно есть, — Геннадий обвёл рукой дом, кухню и мастерскую. — Можешь записать.

Они вернулись к холодильнику. Геннадий принёс ключи, открутил болты и вместе с Ларисой отнёс створку к стене. Открылся проход шире, чем между мастерской и теплицей. Чтобы попасть к старому дому, надо было пересечь весь двор Котовых, обойти поленницу, выйти к колодцу и только оттуда повернуть на дорожку.

Марина протёрла ручки холодильника. Геннадий взялся снизу, Светлана придерживала дверцу ремнём, Марина и Лариса несли с боков. На щебне холодильник качнулся. Все четверо одновременно сказали: «Стой».

Они остановились возле летней кухни Котовых. Из открытой двери шёл тёплый свет. На плите кипел суп, на столе лежали нарезанные овощи. Лариса быстро выключила конфорку и вернулась.

— Дальше у колодца ступенька, — предупредила она. — Не спешите.

Холодильник поставили в сенях старого дома, где Светлана собиралась поставить шкаф. Он вошёл в угол с запасом в несколько сантиметров, но перекрыл половину окна и дверцу нижней полки стеллажа.

— До мая постоит, — сказала Светлана.

— А в мае?

— Решим.

— В мае он меньше не станет.

— И шкаф не станет.

Нина вышла на шум с полотенцем в руках.

— Хорошо встал. Розетка рядом.

— Здесь провод старый, — сказал Геннадий. — Компрессор включится — греться будет.

— Ты же удлинитель давал, — напомнила Нина.

— Удлинитель мой в гараже лежал на отдельном автомате. Здесь проводка алюминиевая.

Марина сняла плащ.

— Значит, не включаем, пока электрик не посмотрит.

— У меня курица, — сказала Нина.

— Она в твоём холодильнике.

— Там тесно.

Светлана рассмеялась первой. За ней Лариса. Даже Геннадий усмехнулся. Марина не хотела, но тоже улыбнулась. Они вчетвером протащили тяжёлую вещь через чужой двор, чтобы обнаружить, что у неё нет безопасной розетки. В этом было больше правды об участке, чем в старом плане.

Геннадий пообещал утром позвонить знакомому электрику. Потом ушёл к супу. Лариса забрала у Нины две пустые банки — вернуть летом с огурцами. Светлана принесла из машины пластиковый шкаф и оставила его в разобранном виде у стены, заранее обозначив майское право на сени.

Марина всё-таки приготовила курицу после того, как Нина поставила холодец на малую конфорку. Сковороду пришлось двигать каждые несколько минут: пламя справа горело сильнее. Светлана ушла ночевать в пристройку, унесла две тарелки и половину блинов. Нина переложила себе кусок курицы, а косточки завернула для соседской собаки.

— У них собака есть? — спросила Марина.

— Есть, старый Бим. В доме спит. Лариса его в холод не выпускает.

— Я миску видела.

— Миска летом Нинина была, — сказала тётя и засмеялась своей шутке.

После ужина Марина освободила одну полку в кухонном шкафу. Переложила Нинины крупы наверх, предварительно спросив. На нижнюю поставила кофе, гречку и две кружки. На дверцу приклеила бумажную полоску с буквой «М».

— Будто в общежитии, — заметила Нина.

— На первое время.

— Свете тоже букву напишешь?

— Если захочет.

— Она не захочет. Она свою кружку всё равно здесь оставит.

Марина села за стол со старым планом. Не стала рисовать границы. Вместо этого на обороте аптечной ведомости записала: старый дом — Нина круглый год, Марина с апреля, Светины вещи и общие заготовки; пристройка — Светлана с весны до осени; мастерская, дом и кухня — Котовы; теплица — Нина, деньги и работа Геннадия, полив Ларисы; колодец — все, насос Геннадия; проезд — один, но сужен; второй путь — через двор Котовых.

Нина заглянула через плечо.

— Напиши ещё яблони.

— Какие?

— Все. Старая твоя, молодая Светина, две дальние Генка лечил, а антоновка ничья. Её ещё до нас посадили.

— А яблоки чьи?

— Кто успел, того и яблоки. Только антоновку мы делим на варенье.

Марина дописала яблони.

— И компост, — напомнила Нина. — Света туда траву бросает, а перегной Гена забирает.

— Почему он?

— Он яму сделал.

Марина записала и компост. Лист быстро заполнялся. Каждая вещь имела отдельную историю: кто купил, кто поставил, кто чинил, кто привык пользоваться и кто считал, что разрешение действует до сих пор. Из этих историй складывался порядок. Не законный и не обязательно справедливый, но живой.

Телефон зазвонил в половине десятого. Даша.

— Как первый день? — спросила она.

— На работе хорошо. Дома сложно.

— Геннадий что-то сделал?

— Нет. Мы участок обошли.

Марина пересказала про три кухни, теплицу, колодец и проход через двор Котовых. Даша слушала молча.

— Получается, мамина доля занята? — спросила она.

— Получается, никто не знает, где именно мамина. Есть общая собственность и привычные места пользования.

— Но продать долю можно.

— На бумаге — можно. Что купит человек вместе с ней, пока непонятно.

— Землю купит.

— Треть в праве на землю. А пользоваться где будет? В Нининой кухне? На Светиных грядках? За мастерской Геннадия?

— Это уже покупатель разберётся.

Марина посмотрела на тётю. Нина сидела у печи и делала вид, что не слушает.

— Нет, Даш. Я не хочу продать проблему человеку и сказать: разбирайтесь сами.

— А я не хочу ещё пять лет ждать, пока вы договоритесь, чья яблоня.

— Я понимаю.

— Ты всё время понимаешь, а потом выбираешь тех, кто рядом.

— Ты тоже рядом.

— Я в ста километрах. Поэтому мне достаётся то, что останется после кухни, Геннадия и тёти Нины.

Марина не стала отвечать быстро. Даше было двадцать семь, но в этой фразе слышалась девочка, которая ждала мать после ночной смены и знала, что чужому пациенту та не выключит телефон.

— Я не отказываюсь от нашего разговора, — сказала Марина. — Но сегодня увидела, что продать просто цифру не получится. Закажу выписку. Потом узнаю, кто может снять фактическое положение построек и проходов.

— Срок скажи.

— На этой неделе закажу выписку. Остальное — когда узнаю стоимость и порядок.

— Хорошо. Запиши, а то забудешь.

— Уже записала.

После звонка Нина поднялась и подбросила полено в печь.

— Не продавай чужому, — сказала она.

— Почему чужому?

— Придёт, забор поставит. Скажет, кухня его, потому что по бумаге угол попал. Или колодец закроет.

— Ты сама говорила, где моя часть, никто не мерил.

— Вот пусть и не меряют. Живём же.

— Тёть Нин, я сегодня курицу два часа приготовить не могла.

— Из-за этого землю делить?

— Не из-за курицы. Из-за того, что у каждого есть своё правило, а узнаёшь о нём, когда ставишь кастрюлю или холодильник.

Нина закрыла печную дверцу.

— Правила людьми держатся, не бумагой.

— Люди меняются. Мама умерла. Дядя Володя умер. Я уехала. Геннадий построил дом. Даша выросла. А разрешения остались такими, как будто все стоят во дворе и могут подтвердить, о чём говорили.

— Гена подтвердит.

— Своё. Света — своё. Ты — своё. Я даже своё не всё помню.

Нина долго смотрела в огонь через щель. Потом взяла со стола лист и прочла записи.

— Про дальнюю яблоню неправильно. Генка только одну лечил. Вторую Володя обрезал.

Марина исправила. Тётя вернула лист.

— Записывай, раз приехала.

Перед сном Марина прошла в сени. Холодильник стоял тёмный и пустой. За ним через окно было видно край Светиного разобранного шкафа. Дальше, за стеной мастерской, горело окно кухни Котовых. Лариса мыла посуду, Геннадий вытирал тарелки и ставил их на полку.

В старом доме Нина раскладывала по трём банкам оставшиеся блины: себе, Свете на утро и Котовым за сметану. Она делила еду без мерки, по памяти, и ни разу не ошиблась, кому сколько вернуть.

Марина положила лист с записями в синюю папку, но не заперла шкаф. Маленький навесной замок оставила в пакете.

За один день она увидела не восемнадцать соток, а три кухни, четыре способа хранить продукты, две дороги к одному дому и десятки старых обменов, которыми люди заменяли договор. Если потянуть за одну нитку, отзовётся всё: вода, свет, грядки, яблоки, дрова и место для чужой кружки.

Но не тянуть тоже было решением. Тогда самый быстрый, самый нужный и самый уверенный занимал свободное место, а отсутствующему оставался старый ключ.

Марина выключила свет в сенях. Завтра холодильник всё ещё нельзя было включать. Зато теперь она знала почему — и это было первым точным знанием о доме, куда она вернулась.

Глава 3. Койка у окна

На койке у окна лежала женщина, которая не собиралась лежать.

Она сидела поверх покрывала в пальто, прижимала к груди сумку и смотрела на стойку для капельницы так, будто её поставили нарочно загородить выход.

— Антонина Сергеевна? — спросила Марина.

— Я. Только мне быстро. Автобус в одиннадцать двадцать.

— Быстро лекарство не пойдёт. В назначении девяносто минут.

— В прошлый раз за сорок минут сделали.

— Кто?

— Девушка молодая. Светленькая.

Марина попросила снять пальто и показала крючок у кровати. Антонина Сергеевна не двинулась.

— Если за сорок нельзя, я домой пойду. Мне козу выпускать.

— Можно отказаться. Тогда я позову врача, он объяснит, что будет без лечения.

— Пугать будете?

— Нет. Запишем, что вы решили после объяснения.

Женщина посмотрела на соседние койки. Там уже устраивались трое пациентов: мужчина читал газету, две женщины обсуждали цены на рассаду. Никто не торопился. Антонина Сергеевна сняла пальто.

— А автобус?

— Следующий в два десять.

— Откуда знаете?

— Я на нём вчера ехала.

— Вы новая?

— Третий день.

— Тогда откуда знаете, как мне лекарство ставить?

Марина улыбнулась.

— Это я не третий день делаю.

Она сверила фамилию, дату рождения и назначение, попросила пациентку назвать лекарство, если та помнит. Потом обработала руки и подготовила систему. В городской больнице стойки были на колёсах, здесь — тяжёлые, с облупившейся белой краской. Койка у окна стояла слишком близко к батарее, и Марине приходилось обходить тумбочку боком. Но вена нашлась сразу. Антонина Сергеевна отвернулась только в момент укола, а потом стала следить за каплями.

— Медленно, — сказала она.

— Как назначено.

— На козу опоздаю.

— Позвонить некому?

— Соседке. Только она потом полведра молока попросит.

— Полведра дешевле, чем пропустить лечение.

— Вы городская, сразу всё деньгами меряете.

Марина поправила скорость и записала время начала. Спорить про город она не стала.

У окна было холоднее, чем в глубине палаты. Из рамы тянуло, и штора шевелилась, хотя форточка была закрыта. Марина подложила валик под руку пациентки и принесла второе одеяло.

— Вы бы койку отодвинули, — сказала Антонина Сергеевна.

— Проход станет узким.

— А так людям дует.

— Посмотрим после процедур.

Людмила Аркадьевна услышала последние слова, остановилась у двери и кивнула Марине в коридор.

— Койки не двигаем, — сказала она тихо. — Пожарный проход проверяли в марте. Там сантиметры рассчитаны.

— От окна тянет.

— Заявка у завхоза. Раму обещали заменить летом.

— Можно уплотнитель наклеить.

— Можно. Если купят.

Марина посмотрела на старшую медсестру. Та была невысокой, с короткими седыми волосами и быстрыми руками. За три дня Марина ни разу не видела, чтобы Людмила Аркадьевна сидела дольше минуты.

— Я куплю, — сказала Марина.

— Не начинай.

— Что?

— Покупать отделению мелочи на свою зарплату. Сегодня уплотнитель, завтра чайник, потом шторы. Напиши заявку. Если не сделают, напомни. Своим кошельком чужой порядок не чини.

Марина хотела сказать, что уплотнитель стоит двести рублей. Но вспомнила купленные крючки, удлинитель и замок, который так и лежал в пакете. Любую неудобную вещь было проще оплатить самой, чем ждать согласования. Только тогда никто, кроме неё, не узнавал настоящую цену порядка.

Она написала номер койки и причину в журнал заявок.

К десяти часам пришли ещё два пациента. Одна женщина забыла направление, мужчине назначили препарат, которого не оказалось в шкафу. Марина звонила врачу, уточняла замену, успокаивала родственницу в коридоре и одновременно следила за Антониной Сергеевной, которая каждые пять минут пыталась ускорить капельницу колесиком.

— Ещё раз тронете — остановлю и позову врача, — сказала Марина.

— Да я чуть-чуть.

— Чуть-чуть здесь нет. Есть назначенная скорость.

Антонина Сергеевна убрала руку под одеяло.

В половине двенадцатого процедура закончилась. Женщина успела на следующий автобус и перед уходом положила на стол два яблока.

— Не возьму, — сказала Марина.

— Это не плата. Всё равно мягкие.

— Тогда домой несите, козе.

Антонина Сергеевна засмеялась и забрала яблоки.

После неё койка у окна осталась пустой на двадцать минут. Марина сменила бельё, протёрла тумбочку и снова почувствовала сквозняк. В щель между рамой и подоконником входил уголок листа назначений. Она отметила это для заявки и не стала заклеивать окно пластырем, хотя рулон лежал в верхнем ящике.

Людмила Аркадьевна принесла папку.

— Отдел кадров прислал твой стаж. Всё подтвердили. Надбавка будет с этого месяца.

— Вся?

— Вся. И постоянную ставку директор подписал. Испытательный срок три месяца, но договор бессрочный.

Марина вытерла руки и взяла лист. В городской больнице она проработала почти двадцать лет, но последние два года переходила с места на место: закрыли терапевтическое отделение, дневной стационар объединили с другим корпусом, потом предложили временную ставку на время декрета. Здесь зарплата была ниже, зато слово «бессрочный» стояло там, где она давно отвыкла его видеть.

— Распишись на последней странице, — сказала Людмила Аркадьевна. — Один экземпляр твой.