Автобус до нового дома

— Я забрала только журнал показаний счётчиков. Папка оставалась у вас.

Мельник усмехнулся.

— Удобно. Сначала мать держала все бумаги, теперь сын первый подписал, а папка исчезла.

Олег шагнул к нему.

— Повтори, что ты имеешь в виду.

Андрей встал между ними раньше, чем успел решить, прав ли брат, что поднялся.

— Он имеет в виду то, что сказал. Бумаги надо найти. Остальное не придумывать.

— Я ничего не придумываю, — ответил Мельник. — Тамара восемь лет ходила по кабинетам. Если было предложение раньше, она бы знала.

— Какое предложение? — спросила Вера.

— Я говорю вообще.

— Нет, не вообще, — сказала Лидия. — Ты сейчас сказал про предложение.

Мельник отвёл глаза.

— Слухи были. Тогда дом у рынка освобождали. Нам вроде тоже предлагали смотреть квартиры.

— Никто нам не предлагал, — сказал Корнеев.

— Может, потому что Тамара отбила.

— Что отбила?

— Плохой вариант.

Олег вернулся к стене, но папку больше не выпускал из рук.

— Если знаете дату или адрес, скажите, — произнёс он. — Мы проверим.

— Восемь лет прошло. Не помню.

— Тогда это слух.

— Тамара дом защищала, — сказала Лидия. — Не надо сейчас делать из неё виноватую, потому что сыновья спорят о квартире.

Андрей хотел согласиться, но остановился. Он не знал, что лежало в пропавшей папке. Защищать мать от прямого обвинения было легко. Гораздо труднее было заранее объявить невозможным любой неприятный документ.

— Мы не делаем её виноватой, — сказал он. — И не будем использовать её имя вместо бумаг. Если найдём — покажем то, что относится к дому.

Олег повернул голову.

— Сначала прочитаем сами.

— Конечно.

— И личное не понесём сюда.

— Я сказал: то, что относится к дому.

Мельник снова хотел вмешаться, но Корнеев ударил тростью по полу.

— Хватит покойную делить. Мы живые ещё ничего не решили.

Лидия прочитала записанные пункты. Их оказалось четырнадцать. Часть повторялась: этаж и доступность можно было объединить; кладовые, сараи и огороды — вынести в перечень утрачиваемого имущества; школа, остановка и обычный автобус — записать как транспорт после переселения.

— А главное где? — спросила женщина с близнецами. — Кто согласен, кто нет?

— Это не вопрос к администрации, — ответила Лидия.

— Но нам надо понять, есть ли смысл. Если половина откажется, дом не расселят.

Ирина говорила Андрею о минимальном пороге подписей, но точной цифры не называла. Он заметил, как люди повернулись к нему.

— Я не знаю порога, — сказал он. — И не буду считать молчание согласием.

— А сам? — спросила Вера.

— Я готов рассматривать переезд. Не готов принимать нынешнее предложение без ответов.

— Это да или нет?

— Это ровно то, что я сказал.

— Удобный ответ.

Олег встал рядом.

— У меня ответ другой. На нынешних условиях я не согласен.

По комнате прошёл гул. Для многих это прозвучало как отказ всей квартиры Климовых. Андрей сразу поднял руку.

— У нас две доли. Олег говорит за свою. Я — за свою. Обмен без нас обоих невозможен.

— Значит, квартира отказалась, — заключил Мельник.

— Квартира не умеет отказываться, — сказал Олег. — Люди умеют.

— И из-за вашей семейной ссоры весь дом будет ждать?

— Не из-за ссоры. Из-за условий.

Мельник развернулся к остальным.

— Вот видите. Сначала они идут первыми, потом тормозят. Администрация скажет, что дом сам не знает, чего хочет.

— Дом и не обязан хотеть одну квартиру на всех, — сказала Вера.

— Тогда каждый пусть ходит отдельно.

— По отдельности нас проще торопить, — возразила Лидия.

Ссора распалась на несколько разговоров. У двери обсуждали этажи, у окна — стоимость ремонта, в коридоре — школьный маршрут. Соня перестала рисовать и прижалась к матери. Андрей понял, что ещё немного — и люди разойдутся с прежними страхами, только громче произнесёнными.

Он взял чистый лист и провёл посередине вертикальную линию.

— Давайте разделим, — сказал он достаточно громко. — Слева общее, что администрация обязана показать всем. Справа личное, что каждый проверяет по своей квартире. Решение о согласии вообще не ставим сегодня.

— Опять ты ведёшь, — сказал Мельник.

— Нет. Я рисую две колонки. Если плохая мысль, выбросим лист.

Лидия посмотрела на записи и кивнула.

— Говорите общее.

Первым назвали письменное основание срока до конца месяца и последствия отказа или задержки. Вторым — полный список доступных квартир с площадью, этажом и статусом, без фамилий будущих жильцов. Третьим — порядок предоставления доступных этажей людям, которым трудно ходить. Четвёртым — правила оценки старых квартир, ремонтов и помещений вне квартиры. Пятым — справки об отсутствии долгов и размере коммунальных платежей в новом доме. Шестым — условия перевозки имущества. Седьмым — транспорт: школьная посадка, обычная остановка, освещение пути до неё и зимняя уборка. Восьмым — право на повторный осмотр и получение копий всех подписанных актов. Девятым — точный порог согласий и возможность расселять семьи, готовые переехать, не лишая остальных права оспаривать условия.

Справа записали личное: состав семьи, число комнат, состояние здоровья, подтверждённые вложения, кладовые и сараи, этаж, расстояние до работы, особые условия найма или собственности.

— Расстояние до работы вам никто не компенсирует, — сказал Мельник.

— Может, и нет, — ответил Олег. — Но человек должен его посчитать для себя.

— Тогда пишите ещё цвет занавесок.

— Цвет не меняет расходы каждый день.

В итоге расстояние оставили в личной колонке, не как требование компенсации, а как часть собственного решения.

Лидия переписала общий список начисто. Каждый пункт начинался с действия: предоставить, разъяснить, показать, выдать, организовать. Андрей настоял, чтобы фраза про школьную остановку не звучала как просьба сделать её немедленно. Они написали: «Предоставить схему безопасной посадки и высадки детей у дома 7, корпус 2 до переселения семей с детьми школьного возраста».

— Теперь похоже на бумагу, — сказал Корнеев.

— Бумага ещё ничего не даёт, — заметил Мельник.

— Но на неё можно получить ответ.

Лидия предложила подписать список всем присутствующим. Тут спор начался снова. Мужчина из второго подъезда боялся, что подпись сочтут коллективным согласием на расселение. Андрей достал из сумки копию своего акта осмотра и показал приписку о том, что подпись не означает принятия обмена.

— Вверху напишем то же самое, — сказал он. — Обращение содержит вопросы и не является согласием на обмен, выкуп или конкретную квартиру.

— И отказом не является, — добавила Вера.

Эту фразу тоже внесли.

Олег прочитал документ дважды. Возле пункта об оценке попросил добавить слова «с выдачей расчёта собственнику». Потом подписал первым.

Андрей посмотрел на него.

— Что?

— Ничего.

— Это вопросы. Не согласие.

— Я знаю.

Андрей поставил подпись рядом. Следом подписалась Вера, потом Корнеев. Мельник долго стоял в стороне. Когда лист дошёл до него, он спросил:

— Если я подпишу, вы завтра не побежите принимать свои две комнаты?

— За тебя точно не побежим, — ответил Олег.

— А за себя?

Андрей сказал:

— Не примем, пока не получим ответы по нашему списку и оценке.

Это было обещание уже не только брату. Андрей почувствовал его вес раньше, чем Мельник взял ручку.

— Тогда подпишу вопросы, — сказал тот. — Но я против того, чтобы кладовая Климовых задержала весь дом.

— Запишите особое мнение на обороте, — предложила Лидия.

Мельник написал одну строку и расписался. После него подписали почти все. Трое отказались: молодая пара хотела сначала посоветоваться с юристом, мужчина из второго подъезда не подписывал ничего без ответа администрации, пожилая женщина сказала, что доверяла Тамаре и будет ждать, пока её сыновья разберутся.

Эта последняя причина смутила Андрея сильнее, чем обвинения Мельника.

— Не ждите нас, — сказал он женщине. — Посмотрите свою квартиру сами.

— Твоя мать плохого бы не посоветовала.

— Мать умерла. Решение ваше.

Женщина обиделась и отвернулась. Олег тихо произнёс:

— Можно было мягче.

— Можно. Но нельзя за неё решать именем матери.

Лидия сложила подписанные листы в прозрачный файл. Оригинал решили утром зарегистрировать в администрации, копию оставить на доске. Вера вызвалась пойти вместе с Лидией. Андрей предложил приложить акт по временному маршруту и фотографию остановки у нового дома. Олег — копию плана подвала без выделения их кладовой, чтобы вопрос звучал общим.

Когда люди начали расходиться, сушилка снова стала похожа на тесное подсобное помещение. Табуретки уносили наверх, фанеру освобождали. На полу остались мокрые следы ботинок и обломок синего мелка Сони.

Мельник задержался у двери.

— Я не против тебя лично, — сказал он Андрею.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. У меня сын снимает квартиру. Если дадут нормальную трёшку, он вернётся с женой. Если две комнаты — не вернётся. Я восемь лет жду не стены, а чтобы семья опять была вместе. А вы со своей кладовой выглядите так, будто торгуетесь за банки.

— Для Олега там инструмент и деньги ремонта. Для тебя третья комната — сын. На бумаге и то и другое квадратные метры.

— Вот поэтому общего решения не будет.

— Общего решения, может, и не будет. Общие правила нужны.

Мельник застегнул куртку.

— Посмотрим, что ответят.

Олег ждал Андрея на лестнице. Они поднялись в квартиру молча. Кухонная дверь в этот раз открылась без шороха, но Олег всё равно провёл пальцем по верхнему углу коробки.

— Сегодня легче, — сказал он.

— Или влажность другая.

— Ты обещал дому не принимать квартиру до оценки.

— Мы с тобой это записали раньше.

— Между нами можно было изменить договорённость.

— Хотел изменить?

— Нет. Просто теперь отступить будет сложнее.

Андрей снял куртку и положил на стол копии общего списка.

— В этом и смысл подписи.

Олег усмехнулся.

— Два дня назад ты так не говорил.

— Два дня назад моя подпись назвали тем, чем она не была. Теперь я хотя бы прочитал верхнюю строку.

Олег открыл шкаф, снова посмотрел на пустую верхнюю полку.

— Мельник не просто так сказал про восемь лет.

— Думаешь, знает что-то?

— Думаю, слышал. Мать могла ходить смотреть дом у рынка и никому не сказать, если вариант был плохой.

— Лидия бы знала.

— Не обязательно. Мать любила сначала решить, потом сообщить.

Андрей вспомнил, как Тамара приносила готовые заявления и показывала жильцам место для подписи. Тогда это казалось удобством. Она знала кабинеты, фамилии и часы приёма. Остальные были рады не разбираться.

— Где ещё может быть папка? — спросил он.

— В кладовой.

Оба посмотрели на связку ключей, которую Андрей положил возле холодильника. Вход в подвал был закрыт инженером из-за трещины у восточной стены.

— Без разрешения не полезем, — сказал Андрей.

— Я знаю.

— Завтра спросим инженера.

— А если не пустит?

— Подождём или попросим вынести с ним.

Олег убрал копии чеков обратно в синюю папку. Перед уходом он взял один экземпляр общего обращения.

— Для чего? — спросил Андрей.

— Прочитаю дома ещё раз.

— Ищи подвох?

— Считаю, что подписал.

Когда брат ушёл, Андрей подошёл к окну. Внизу Лидия и Вера ещё стояли у подъезда с прозрачным файлом. Мельник направился к своему гаражу. Корнеев медленно шёл вдоль стены, держась подальше от ленты. Каждый унёс с собрания один и тот же список, но разные надежды: этаж, комнату, деньги, дорогу, право не спешить.

На доске в сушилке осталось два слова, написанных Соней синим мелком на обороте календаря: «новый дом». Рядом она нарисовала квадрат с четырьмя окнами и автобус, который был почти такой же длины.

Андрей погасил свет на кухне. Сегодня его подпись снова сдвинула дом, только теперь не к готовому ответу. Она заставила людей договориться о вопросах. Этого было мало для переезда, но достаточно, чтобы никто больше не мог сказать, будто согласие одной квартиры означает решение всей улицы.

Глава 7. Мамино имя

Утром лист с девятью вопросами лежал на столе у начальника жилищного отдела, а его копия уже висела в сушилке. Лидия прикрепила её четырьмя кнопками и сверху красным карандашом написала входящий номер. Рядом кто-то поставил старую фотографию Тамары Климовой: та стояла возле подъезда в резиновых сапогах, держала лопату и щурилась от солнца.

Андрей увидел фотографию, когда вернулся с первого рейса. Автобус он оставил у площадки выше дома: спуск к гаражам после ночного мороза превратился в ледяной жёлоб. В сушилку Андрей зашёл проверить, не появился ли ответ администрации, но задержался у снимка.

Фотография была ему знакома. Её сделали после ливня лет двенадцать назад, когда вода с Верхней улицы пошла в подвал. Тамара тогда собрала жильцов чистить канаву, а потом заставила дорожников привезти щебень. На снимке не было ни канавы, ни дорожников. Только мать, лопата и залитые грязью сапоги. Если не знать историю, можно было решить, что дом спасла она одна.

— Хорошая карточка, — сказала за спиной пожилая Антонина Сергеевна.

Она жила на четвёртом этаже и вчера отказалась подписывать обращение, потому что хотела дождаться решения сыновей Тамары.

— Кто принёс? — спросил Андрей.

— Я. Пусть помнят, кто за этот дом ходил.

— Вопросы собирали не в память о маме.

— А кто бы вас научил вопросы писать? Она.

Антонина Сергеевна разгладила нижний угол фотографии. Снимок был отпечатан на домашнем принтере, краска на тёмных местах легла полосами.

— В семь утра уже зарегистрировали, — продолжила она. — Лидочка с Верой съездили. Не то что некоторые: сначала весь дом разбудят, потом на работу убегут.

— У меня рейс.

— Знаю я. Не ругаю. Говорю, что мать твоя бы сама отвезла.

Андрей прочитал верхнюю строку обращения, хотя помнил её дословно. Ни согласие, ни отказ. Девять вопросов. Под ними подписи людей, которые не доверяли друг другу достаточно, чтобы переезжать вместе, но доверились одному листу.

— Уберите фотографию, пожалуйста, — сказал он.

Антонина Сергеевна отняла руку от кнопки.

— Почему?

— Потому что это наше обращение. Живых людей.

— Тамара тоже здесь жила.

— Жила. Но не подписывала.

— Ты матери стесняешься?

В дверях появился Мельник с металлическим ящиком для инструментов. Он услышал вопрос, остановился и посмотрел не на Андрея, а на фотографию.

— Пусть висит, — сказал он. — Она дом знала лучше всех.

— Именно поэтому не надо делать вид, будто она отвечает за нынешние решения.

— Никто не делает.

— Антонина Сергеевна вчера сказала, что подождёт нас, потому что мама плохого бы не посоветовала.

Старуха поджала губы.

— А что, неправда?

Андрей хотел ответить резко, но посмотрел на её пальцы. На одном суставе кожа была содрана, ноготь большого пальца почернел. Она каждый день спускалась с четвёртого этажа, держась за перила обеими руками, а теперь ей предлагали квартиру на третьем этаже в доме с лифтом. Для неё память о Тамаре была не рассуждением. Это был привычный человек, который звонил в службу, когда не горела лампочка, и знал, кому отнести заявление.

— Правда в том, что она старалась, — сказал Андрей. — Но квартиру вам предлагают сейчас. Этаж сейчас. Платить будете сейчас. Мама за вас этого не проверит.

— А ты проверишь?

— Могу помочь прочитать бумаги. Решение будет ваше.

Мельник поставил ящик на корыто.

— Всё ты правильно говоришь. Только когда первый побежал смотреть, про своё решение помнил, а теперь остальных учишь.

— Я не побежал принимать.

— Для администрации разница появилась после скандала.

— Появилась. Теперь она написана на каждом листе.

Мельник открыл ящик, достал отвёртку и сменный замок.

— Лидия попросила щеколду поставить. Дверь не закрывается.

Он опустился на корточки у косяка. Андрей понял, что спор окончен не потому, что они согласились, а потому, что у Мельника было дело для рук.

Антонина Сергеевна сняла фотографию, но не ушла.

— Тамара мне ванну выбила, — сказала она. — Когда стояк меняли, хотели просто дыру оставить. Она три недели ходила. Новую ванну поставили.

— Не новую, — поправил Мельник. — Со склада принесли старую эмалированную.

— Лучше моей была.

— Я не спорю.

— А Корнееву поручень она доставала. И крышу через суд заставила крыть. И после того дождя канаву.

— Канаву мы всем домом чистили, — сказал Андрей.

— Она всех собрала.

Это было правдой. Мать умела сделать так, чтобы человек пришёл с лопатой и ещё считал, что сам решил. Андрей в детстве гордился этим. Позже злился, когда тем же голосом она распоряжалась его воскресеньем, зарплатой и отпуском. После её смерти эта черта опять стала достоинством: покойным охотно возвращали лучшие стороны и забывали цену, которую платили близкие.

— Вот и не снимайте её, — сказала Антонина Сергеевна.

— Повесьте у себя, — ответил Андрей. — Здесь документы.

Она сложила снимок пополам. Андрей поморщился: сгиб прошёл по лицу матери.

— Я вам рамку вечером принесу.

— Не надо. У меня есть.

Старуха ушла. Мельник продолжал отвинчивать старую планку.

— Зря обидел, — сказал он.

— Если фотография будет висеть над обращением, половина решит, что Климовы опять ведут дом.

— А ты разве не ведёшь?

— Нет.

— Первый подписал. Дорогу проверил. Список правил. Теперь фотографию запрещаешь.

Андрей прислонился к стене.

— Список составляли все.

— Но говорят о тебе.

Новый замок лёг в выемку неплотно. Мельник достал стамеску и стал снимать древесину короткими ударами.

— Вчера Олег разумную вещь сказал про две колонки, — продолжил он. — Я утром жене рассказал. Она спросила: это Олег, который восемь лет назад машину разбил?

Андрей выпрямился.

— Какое это имеет отношение к квартире?

— Не знаю. Ты спросил, откуда слух. Я ночью вспоминал. Тогда весь дом говорил, что Тамара срочно собирает деньги.

— Не весь дом.

— Я говорил с теми, кто жил. Она просила аванс за твою долю у двоюродной сестры, продавала гараж отца. В тот же год возле рынка освобождали два дома. Потом люди перестали обсуждать переезд, а Олег исчез почти на год.

— Он работал в областном центре.

— Может быть. Я не утверждаю. Но время совпало.

— И из совпадения ты сделал предложение о расселении?

Мельник проверил язычок замка.

— Я слышал про него от Тамары.

— Что именно?

— Она сказала моей жене: «Не дадим переселить нас к рынку». Света тогда обрадовалась, думала, предложат трёшку ближе к сыновой школе. А через неделю Тамара объявила на собрании, что никаких подходящих вариантов нет.

— Ты был на собрании?

— Был. Только бумаг она не показывала.

— Почему вчера не сказал?

— Потому что не был уверен, что правильно помню. И потому что вчера вы с Олегом уже готовы были мне горло перегрызть.

Андрей посмотрел на доску. Среди девяти требований не было вопроса о старом предложении. Они спрашивали, на каком основании торопят дом сейчас, но не знали, что восемь лет назад могли получить ответ, которого не видели.

— Светлана дома?

— В магазине до двух.

— Можно с ней поговорить?

— Можно. Только не делай из меня свидетеля на суде. Я рассказал, что помню.

Мельник дважды закрыл дверь. Язычок вошёл ровно.

— И ещё, — сказал он. — Тамара не обязательно сделала что-то плохое. Дом у рынка был хуже нашего. Там окна на погрузочную площадку выходили. Может, она сходила, увидела и сразу отказалась.

— За всех?

— Тогда мы ей позволяли.

Эта фраза осталась с Андреем на весь второй рейс. На повороте у карьера он смотрел в зеркала и считал детей. На площадке у школы проверил шины, записал время прибытия и позвонил диспетчеру. Всё требовало отдельного действия и отдельной подписи. Никто не говорил, что водитель однажды хорошо проехал опасный участок и поэтому может впредь решать за пассажиров, куда им ехать.

После уроков Соня Мельник села на первое сиденье. Обычно она садилась с подругами в середине салона, но сегодня держала на коленях картонную папку и боялась её помять.

— Дядя Андрей, бабушка сказала, вы мамину фотографию сняли.

— Не мамину. Мою маму сняли. И не я, Антонина Сергеевна забрала.

— Она сказала, вы запретили.

— Я попросил не вешать фотографию над общим обращением.

Соня подумала.

— Потому что она умерла?

— Потому что обращение подписали другие люди.

— А если бы она была живая?

— Тогда могла бы подписать сама.

Девочка открыла папку. Внутри лежал рисунок из сушилки: новый дом с четырьмя окнами и длинный автобус. Теперь она дорисовала рядом старый дом, трещину и двух женщин. Одна держала лопату.

— Это Тамара? — спросил Андрей.

— Бабушка сказала, она спасла дом от воды.

— Воду отводили многие. Она организовала.

— А кто вторая?

— Это мама. Она подписывает квартиру.

У женщины на рисунке в руке был прямоугольный лист. Между домами Соня провела дорогу и поставила на ней стрелки в обе стороны.

— А ты где?

— В автобусе. Вас везёте.

Андрей не стал исправлять окончание. Ему понравилось, что на рисунке он не стоял впереди дома и не держал чужое заявление. Он сидел за рулём и делал то, за что действительно отвечал.

У поворота к Верхней улице дети заговорили громче. Автобус шёл через карьер третий день, и непривычный путь уже становился для них обычным. Андрей не позволял себе привыкнуть. На каждом узком месте сбрасывал скорость, перед слепым подъёмом вызывал диспетчера, возле выработки держал машину ближе к внутреннему краю. Запрет грузового движения соблюдали не все: у шлагбаума стоял пустой самосвал, и Андрей записал номер.

Когда он высадил Соню, Вера ждала у остановки с телефоном в руке.

— Ответили из администрации, — сказала она. — Пока только что обращение распределено по отделам. Ирина просит три рабочих дня.

— Срок до конца месяца идёт, пока они отвечают?

— Я спросила. Она сказала, что уточнит.

Соня протянула матери папку.

— Я Тамару нарисовала.

Вера взглянула на Андрея, потом на рисунок.

— У нас сегодня весь дом о Тамаре говорит.

— Из-за фотографии?

— Не только. Антонина Сергеевна ходит по квартирам и рассказывает, что ты отрекаешься от матери.

— Я попросил отделить её фотографию от обращения.

— Я понимаю. Но другие слышат короче.

— Пусть спросят меня.

— Спросят. Вечером у Лидии чай. Она собирает тех, кто помнит старое расселение.

— Кто решил?

— Лидия. После разговора с Мельником.

Андрей почувствовал раздражение: дом снова собрался вокруг его семьи раньше, чем он успел поговорить с Олегом. Потом признал, что именно этого требовал утром. Живые люди принимали решение сами.

Он позвонил брату из автобуса, пока двигатель прогревался перед обратным рейсом.

— Мельник вспомнил, что мать говорила про переселение к рынку.

Олег долго молчал.

— Когда?

— В тот год, когда ты уехал в область.

— Он связал это с моим долгом?

— Связал время. Я ему сказал, что это не доказательство.

— Но сам уже поверил.

— Я хочу выяснить.

— Без меня не обсуждай.

— Лидия собирает жильцов вечером. Они помнят своё, не твоё.

— А говорить будут обо мне.

— Тогда приезжай.

— У меня заказ в половине шестого.

— После заказа.

— Андрей, я не буду отчитываться перед подъездом, куда дел деньги восемь лет назад.

— Не надо. Спросим только, что им говорила мать и какие бумаги они видели.

— А если начнут?

— Остановлю.

— Ты утром фотографию остановил?

Значит, Олег уже знал.

— Попросил снять.

— Мне Антонина позвонила и сказала, что ты запретил произносить мамино имя.

— И ты поверил?

— Я знаю, как ты умеешь быть правым так, что человек потом полдня плачет.

— Приедешь?

— Постараюсь.

Вечером у Лидии собрались семеро. Большое собрание решили не созывать: пока не было ни документов, ни точной даты, только память. На кухонный стол Лидия поставила чайник, сахарницу и пустую стеклянную банку для ложек. Андрей сел у окна. Антонина Сергеевна выбрала стул напротив него и положила сложенную фотографию рядом с чашкой.

Пришли Мельник, Корнеев, Светлана Мельник и Марина Степановна из первого подъезда. Все жили в доме восемь лет назад. Вера записывала только даты, адреса и названия бумаг, а оценки просила не диктовать.

— Начнём с того, что знаем точно, — сказала Лидия. — Не с того, хорошая была Тамара или плохая.