Страстной монастырь

Страстной монастырь

Глава 1. Врата

В Москве были ворота, через которые входили с запада.

Они назывались Тверскими. Стояли там, где Белый город заканчивался и начиналась дорога на Тверь — та самая, что потом станет Тверской улицей, а потом улицей Горького, а потом снова Тверской. За воротами была земляная стена, ров, караульная изба. Перед воротами была площадь — не площадь даже, а просто место перед входом, куда стекались подводы и люди, шедшие в Москву.

В августе 1641 года к этим воротам шёл крестный ход.

Шёл он не из Кремля. Шёл он из Нижнего Новгорода — вернее, икона шла оттуда, а крестный ход встречал её у самых ворот. Царь Михаил Фёдорович вышел навстречу сам, что бывало не так часто. Вместе с ним вышел патриарх. Вместе с ними вышла толпа — вся, какая была в тот день на Тверской дороге, — и встала по обе стороны пути. Икону несли на руках. Она была написана на дереве, в рост человека, и изображала Богоматерь с младенцем. В верхней части её были ангелы, которые держали в руках орудия страданий Христа — копьё и крест. От этих орудий икона и получила имя, которое носила всё время, пока была в Москве, и которое после неё осталось в языке города: Страстная.

У Тверских ворот икону встретили.

Это было не просто торжество. В Москву шёл образ, который уже был известен чудесами — не в Москве, а в Нижегородской губернии, в селе Палец, куда он прибыл незадолго до этого. О том, что делалось в селе Палец, до Москвы доходили сведения. Кто-то выздоровел. Кто-то прозрел. Кто-то избавился от беснования. Царь велел доставить икону в Москву — посмотреть самому, приложиться, распорядиться о копии.

И икону доставили. И встречали у Тверских ворот. Это была обычная московская традиция: чтимый образ, приходивший в город, встречали у ворот. У ворот встречали всё, что входило в Москву с запада. У ворот люди стояли толпой и смотрели, как входит то, что должно было войти. Так встречали царей, так встречали патриархов, так встречали послов. Так встретили икону.

Встретивший — стоит. Входящий — входит. Это и есть ворота: место, где двое встречаются и один пропускает другого.

Икона вошла. Её приняли царские иконописцы, которые должны были снять с неё список — точное повторение — для Москвы. Список был сделан, и для него возвели церковь. Каменную, пятиглавую, при царе Алексее Михайловиче, в 1646 году. Через три года в этой церкви стояла уже подлинная икона: подлинник остался в Москве, а в село Палец отправился его список. Так иногда бывало: образ, прославившийся чудесами в провинции, переезжал в столицу, а провинция получала копию. Москва была центром, и то, что должно было её освятить, должно было быть в ней самой.

У Тверских ворот теперь стояла церковь Страстной иконы Божией Матери.

Через пять лет рядом с ней появилась вторая — во имя Рождества Богородицы, в Путинках. Две церкви, стоявшие рядом, у одних и тех же ворот, — это ещё не монастырь. Это просто две приходские церкви на одном перекрёстке. Но когда в 1654 году у Тверских ворот был основан девичий монастырь, он был основан именно при этих двух церквях. Не вместо них, не над ними, а рядом с ними. Он был поставлен здесь потому, что место уже было освящено. Икона встретилась с воротами раньше, чем монастырь встретился с городом.

Так Москва получила одну из своих обителей. Не в глубине переулков, не в тихом углу, не в стороне от шума, а прямо у входа, на дороге, у ворот, где шли подводы, где стояли торговцы, где начинался Белый город. Монастырь, поставленный у самых ворот, — это монастырь-встреча. Монастырь, назначение которого — стоять там, где входят, и смотреть на входящих.

Прошло ещё сорок лет.

К этому времени у монастыря были каменные стены, башни, врата, поставленные на царские деньги. Врата были главные — Святые, через которые входили в обитель. И над этими вратами в 1697 году начали строить колокольню. Не рядом с вратами, не позади них, а прямо над ними. Столпообразное сооружение, храм «иже под колоколы» — то есть храм, устроенный внутри колокольни, с шестью окнами, с лестницей внутри, ведущей наверх. Таких построек в Москве было немало в семнадцатом веке, но каждая из них решала одну задачу: сделать вход не просто входом, а местом, откуда поднимается звон.

Колокольню над Святыми вратами освятили не сразу. Заложили в 1697 году, а освятили только в 1707-м, уже при новом государе — Петре Алексеевиче, потому что старый, Алексей Михайлович, к тому времени давно умер. Освятили в честь Алексия, человека Божия.

Имя было выбрано так точно, что теперь это видно каждому, кто прочтёт житие.

Алексий, человек Божий, жил в Риме, в доме богатых и знатных родителей. Он был единственным сыном. Однажды, в самый день своей свадьбы, он вышел из дома и не вернулся. Свадьба была отменена, родители остались без сына, невеста — без мужа. Алексий уехал на Восток, жил в нищете, странствовал, дошёл до Сирии. Через много лет он вернулся в родной город — не в дом, а к дому. Он не вошёл внутрь. Он сел у ворот своего отчего дома, на землю, под открытым небом, рядом с нищими. И никто из домашних его не узнал — так он изменился. И отец его, и мать, и бывшая невеста его не узнали. А он сидел у ворот и не сказал никому, кто он. Так он прожил семнадцать лет. Все эти годы он был рядом с теми, кого любил, но оставался неузнанным, и не открылся, и не вошёл. Когда он умер, о его имени узнали только по записке, которую он держал в руке.

Святой Алексий — это человек, который стоял у врат и не вошёл внутрь. Он умер у входа. Он был похоронен у входа.

Страстной монастырь у Тверских ворот поставил над своими Святыми вратами колокольню, а в колокольне — храм в честь Алексия, человека Божия. Не в честь воина, не в честь мученика, не в честь святителя. В честь человека, который умер у ворот.

Это было не совпадение. Это было узнавание.

Монастырь у Тверских ворот был монастырём-встречей. Монастырём-вратами. Монастырём, поставленным там, где входят в город. И святой, которого он над собой поднял, был человеком врат. Стоял у ворот. Смотрел на входящих. Не входил сам. И, в отличие от того, кто входит, к нему нельзя было подойти просто так — он был не внутри, он был у входа.

Так сложилась эта пара: врата и человек у врат. Врата, через которые входят, и святой, который сторожит вход.

Страстной монастырь называли «вратами Москвы» — не в смысле «вход», а в смысле «тот, кто встречает у входа». Он встречал всех, кто входил в город с запада. Он встречал иконы, царей, паломников, обозы, послов, крестные ходы, армии. Через него проходило всё, что должно было пройти через Москву.

И всё это шло сквозь него потому, что он стоял у самых ворот.

Прошло больше ста лет.

Монастырь погорел. В 1773 году горели кельи и дома священнослужителей. В 1778-м большой пожар на Тверской уничтожил Гагаринские палаты, стоявшие напротив, и сам Страстной монастырь. Из огня спасли Страстную икону, Боголюбскую икону и образ мученика Иоанна Воина. Императрица Екатерина II приказала отстраивать монастырь заново. В 1781 году освятили храм во имя Алексия, человека Божия — с посвящением тому самому святому, чей храм был над вратами.

Прошло ещё тридцать лет, и в Москву вошла французская армия.

Она вошла через Тверскую заставу. Этим же входом воспользовался сам Наполеон. Сначала были грабежи, потом — пожары. Огонь метался по ветру и превращался в бурю.

Район Страстной площади пострадал меньше других. Но монастырь пострадал так, как в Москве не пострадал почти никто.

Монахини и игуменья Тавифа остались в обители. Их не вывезли в Сергиеву Лавру, как собирались. Ворота наглухо закрыли, а в кладовых под кельями и в ризнице под крышей главного храма спрятали иконы и утварь. Французские солдаты ворвались внутрь — не в первый день, но ворвались. Разместились в кельях. В нижних храмах стояли лошади. В храмы вкатывали бочки с вином. В зимнем соборе, освящённом когда-то во имя архангела Михаила, французы складывали награбленное. Монахини перебрались жить в трапезную церковь собора Страстной иконы. Но того, что было спрятано под полами и под кровлей, французы так и не нашли.

У Святых ворот монастыря французы расстреляли десять москвичей. Это не была казнь по приговору. Это была расправа, каких было много: за поджоги, в которых французы подозревали жителей, расстреливали без суда и следствия. В начале Тверского бульвара, вдоль которого стояли фонари, тела повешенных висели на столбах.

Службы в монастыре сначала были запрещены. Через две недели они возобновились.

Через две недели в монастыре снова служили. Это было маленькое событие, о котором в Москве почти никто не знал, потому что в Москве в те две недели не знали ничего, кроме огня и грабежа. Но это было одно из тех событий, которое потом окажется значимым не само по себе, а тем, что за ним последовало. Служба возобновилась — значит, монастырь не умер. А если монастырь не умер, значит, есть шанс, что и Москва не умрёт.

Так и вышло. И когда Москва дождалась победы, о ней в городе узнали от колоколов. Колокола Страстного монастыря ударили первыми. Это они возвестили столице, что война кончилась и что Москва снова может дышать.

Монастырь, поставленный у ворот Москвы, был одним из первых, кто сказал: «Всё». И это было после того, как он сам прошёл через всё.

Потом прошло ещё сорок лет, и над Святыми вратами Страстного монастыря построят новые часы — с боем, на четырёх гранях колокольни, с шестью колоколами для боя, с тринадцатью колоколами для звона, во главе которых встанет «Благовест» — колокол весом в семьсот двадцать два с половиной пуда.

До этих часов ещё далеко. До этих колоколов ещё далеко. Сейчас, в конце восемнадцатого века, над Святыми вратами стоит колокольня «иже под колоколы», сложенная из кирпича, с храмом Алексия, человека Божия, в четверике. Она стоит там, где стояла. Это всё, что от неё требуется.

Потому что место, на котором она стоит, — это место врат. А врата — это то, что пропускает входящих. Врата не должны быть красивы. Врата должны быть на месте.

Они были на месте двести лет. Пока — были.

Глава 2. Человек у врат

Алексий, человек Божий, жил в Риме.

Он был сыном богатых и знатных родителей — таких, у которых в доме были и слуги, и запасы, и сад, и своя церковь. У него была невеста, с которой он должен был венчаться, и было будущее, давно расписанное по дням: свадьба, дом, дети, старость. Родители его не могли себе представить, чтобы единственный сын сделал что-то не так, как надо.

В самый день свадьбы он вышел из дома и не вернулся.

Это не было бегством из страха и не было ссорой. Он ушёл, потому что решил уйти. Свадьбу отменили, родителей оставили в недоумении, невесту — в самом страшном положении, в каком может оказаться девушка в его время: без объяснения, без письма, без ответа. Алексий не написал никому. Он просто уехал на Восток.

На Востоке он жил в нищете — так, как обычно живут бродяги. Он был в Лаодикии, потом в Эдессе, потом ещё в нескольких городах. Нигде не задерживался надолго, нигде не пытался улучшить своё положение. Пищи просил милостыней. Спал на земле. Семнадцать лет он провёл в этом состоянии, а потом вернулся — не домой, а к дому.

Он вернулся в Рим, в тот самый город, где стоял дом его отца. Он дошёл до отчего дома и остался у его ворот. Не вошёл. Не постучался. Не сказал никому, кто он. Он сел на землю у входа и стал одним из тех нищих, что днём стояли у ворот богатого дома, а вечером расходились по своим углам.

Он был неузнан.

Его не узнал отец, каждый день выходивший из дома по делам. Его не узнала мать, иногда проходившая мимо. Его не узнала невеста, которая вышла замуж за другого только потому, что не дождалась. Никто из домашних не узнал Алексия — так он изменился за годы нищеты, так стёрлись его черты, так он был не похож на себя прежнего.

Он жил у ворот отчего дома семнадцать лет.

Каждый день он видел своих родителей. Каждый день видел женщину, которая когда-то должна была стать его женой. Каждый день видел вход в комнаты, где он вырос. Он не вошёл. Ни разу.

Так он умер. Он умер у входа в дом, где родился. И только когда его нашли мёртвым и начали готовить к погребению, обнаружили в его руке записку. По записке узнали, кто он. По записке узнали, что все эти годы у ворот сидел не нищий, а сын хозяина дома.

Дальше — то, что известно из жития: отец и мать неузнанного сына погребли его с почестями, невеста его всю оставшуюся жизнь провела в молитве рядом с его гробом, а сам он стал святым. Святым, которого почитают во всём христианском мире.

Вот почему человек, стоявший у ворот и не вошедший внутрь, стал святым.

Есть много святых, которые вошли в ворота. Есть святые, которые жили в кельях, в монастырях, в пустынях, в храмах, — на правильном месте, на своём посту, где их и искать. Есть святые епископы, которые управляли городами. Есть святые воины, которые брали города. Есть святые цари, которые правили царствами. И есть Алексий, человек Божий, который не вошёл.

Это очень неудобный для церковной традиции факт. Обычно святой — это тот, кто прошёл путь и дошёл. Алексий дошёл не до конца. Он остался у входа. Он умер в самой низкой точке пути — у ворот, на земле, среди нищих. А Церковь взяла это и сказала: вот святой. Вот так тоже можно.

Монастырь у Тверских ворот поставил его над своими Святыми вратами. Не в глубине обители, не в главном соборе, не в алтаре, не на месте игуменьи, а над входом, в самой колокольне — наверху Святых врат.

Это был точный выбор.

Страстной монастырь был монастырём у ворот. У Тверских ворот Белого города стоял он сам. И внутри этого монастыря его главная постройка — надвратная колокольня — тоже была вратами. Святые врата — то место, через которое входили. И над этими вратами — Алексий, человек Божий.

Он смотрел вниз на тех, кто входит. Он видел каждого, кто переступал порог обители. Он не входил сам, и не мог войти, потому что был сверху, над входом, на своём посту. Он был глазами врат.

Монастырь сделал его не покровителем, а стражем. Страж — это тот, кто не входит первым и не выходит последним. Страж стоит на пороге и следит, чтобы вход оставался входом. Пока страж на месте, всякий, кто идёт в обитель, входит через него.

В житии Алексия есть один особенно важный для нас момент. Он — сын хозяина дома. Дом, у ворот которого он сидит, — его дом по крови. Он мог бы войти в любой момент. Никто бы его не выгнал. Стоило ему сказать одно слово, и его вернули бы в комнаты, одели бы, накормили бы, признали бы. Но он не сказал. Он остался у ворот. И это добровольно.

Монастырь у Тверских ворот — не Алексиев монастырь. Это Страстной монастырь. Его главная святыня — икона Страстной Божией Матери. Его главный престол — Страстная. Его имя — Страстной. А Алексий — только над входом, только в колокольне, только сверху.

Но если бы его не было, если бы над Святыми вратами стоял не он, а кто-то другой, — это был бы другой монастырь.

Потому что Алексий — тот святой, без которого врата не врата.

Есть люди, которые входят. Есть люди, которые выходят. Есть люди, которые стоят между входом и выходом и никуда не идут. Эти последние — редки, и обычно их не замечают. Через них всё проходит, но у них самих ничего не остаётся. Они не строят, не пишут, не воюют, не правят. Они стоят на пороге и держат порог. И если они с порога уходят, то порог перестаёт быть порогом: остаётся дверная рама, но войти в неё уже нельзя.

Алексий, человек Божий, семнадцать лет стоял у ворот отчего дома. И через него вошли и вышли все, кто входил и выходил из этого дома в те годы. А сам он не вошёл.

Страстной монастырь выбрал его себе в стражи по той же логике, по которой сам стоял у ворот Москвы: он ставил над собой того, кто умеет стоять у ворот и не входить.

Так сложилась целая цепочка врат. У Тверских ворот Белого города стоят врата Страстного монастыря. Над вратами Страстного монастыря сидит Алексий, человек Божий. И все, кто идёт в Москву с запада, проходят через эти врата — сначала монастырские, потом городские, — и над ними всеми, на самом верху, смотрит вниз тот, кто сам когда-то сидел у ворот и не вошёл.

Монастырь называли «вратами Москвы». Это не было выражением. Это было буквально. Через Страстной монастырь входили в город. И святой, стоявший над вратами монастыря, был святым входа. Не храма, не алтаря, не престола. Входа.

Прошло больше века.

В 1849 году митрополит Московский Филарет отправил в Святейший Синод донесение: колокольня над Святыми вратами Страстного монастыря обветшала. Настолько, что её необходимо перестроить. Старший архитектор Козловский осмотрел постройку и подтвердил: да, обветшала. Строить так, как есть, дальше нельзя.

В марте 1850 года император Николай I утвердил проект постройки новой колокольни с храмом, часовней и кельями. Архитектором был назначен Михаил Доримедонтович Быковский, ученик Жилярди, работавший для шести московских монастырей подряд.

Старая колокольня была разобрана.

Это очень важный момент, на который обычно не обращают внимания. Старая колокольня — та самая, что стояла над Святыми вратами с конца семнадцатого века, — была снесена. Не потому что мешала, не потому что устарела, а потому что обветшала и не могла больше стоять.

Её снесение прошло тихо. Никто не писал об этом в газетах. Никто не возмущался. Это было обычное дело: обветшалое строение заменяют новым. Тогда ещё не знали, что можно сносить не только обветшавшее.

На месте старой колокольни Быковский поставил новую.

Псевдорусский стиль с чертами позднего классицизма, стилизованные формы древнерусского зодчества. Строение вышло за красную линию Тверской — на это было особое разрешение императора, потому что обычно так не делали. Колокольня выступала на улицу и замыкала её с одной стороны, внося в ансамбль площади симметрию.

Это был не просто храм над воротами. Это был целый комплекс: ограда, ворота, боковые корпуса с башенками, часовня, храм Алексия и шатровая колокольня. Всё вместе — плотно, точно, на своём месте.

В первом ярусе, справа от ворот, устроили часовню — для иконы Божией Матери, которая когда-то стояла на старых Триумфальных воротах, а после того как Триумфальные ворота разобрали, была пожертвована монастырю. Над воротами, в четверике под часами, расположился храм преподобного Алексия, человека Божия. Храм освятили в 1855 году.

Он стоял как раз там, где смотрит каждый, кто проходит под колокольней. Через него проходили, подняв глаза.

Главную икону Алексия, человека Божия, обрамили богатой ризой — даром купца Алексея Русинова. Другие иконы заказали художнику Василию Пукиреву, начинавшему когда-то иконописцем, а потом ставшему живописцем. Какие именно иконы он написал для надвратного храма — неизвестно. Документально не сохранилось. Есть только его картина «В мастерской художника», где видно, как он сам, вероятно, писал иконы, и можно предположить, что они были ростовыми, в рост человека.

Так человек у врат снова оказался над вратами.

Над Святыми вратами Страстного монастыря было поставлено Алексию, человеку Божию, — тому, кто сам был человеком у врат. Сверху, на колокольне, в храме, куда входили только через узкую лестницу внутри. Снизу, через ворота, шли и ехали все, кто шёл и ехал по Тверской. И все они шли мимо храма Алексия, и все они, сами того не зная, шли мимо святого, который смотрел на них сверху.

В 1880 году напротив монастыря поставили памятник Пушкину.

Это было важное изменение в смысле всей площади. Памятник встал в начале Тверского бульвара, лицом к монастырю. Он был сделан по всенародной подписке и задуман как мемориальное надгробие поэту. Поэт смотрел на монастырь. Монастырь был напротив поэта. Один день — пушкинский праздник — собирал тут всю Москву. Остальные дни памятник смотрел на Святые врата и на Алексия над ними.

Между поэтом и святым было метров тридцать. Они не разговаривали — они стояли. Поэт сказал всё, что имел сказать, словом. Святой сказал всё, что имел сказать, местом. Один был на площади, другой — на колокольне. Одна фигура — бронзовая, в рост, внизу. Другая — иконописная, в четверике, под часами. Обе смотрели вниз, на прохожих. Обе знали про себя, что стоят у ворот.

Но это отдельная история. Она будет дальше.

А пока — Алексий, человек Божий, стоял на своём посту над Святыми вратами Страстного монастыря. На своём месте. На своём посту. Не входя. Следя за тем, как входят другие.

Так продолжалось семьдесят пять лет.

Глава 3. Восемь сторон одного входа

Новая колокольня Быковского стояла плотно и точно.

Она была составлена из нескольких частей, но читалась как одно целое. Внизу — Святые врата, широкие, с боковыми калитками. Над воротами — четверик, в котором был устроен храм Алексия, человека Божия. Над четвериком — восьмерик: восемь граней, восемь сторон, и на каждой стороне — часы с боем. Над восьмериком — шатёр, высокий, сужающийся кверху, с главкой и крестом. По бокам — корпуса, симметричные, с башенками. Справа от ворот, в первом ярусе, — часовня. Слева и справа, выше, — кельи игуменьи и монахинь, а ещё дальше внутри — монастырская больница.

Всё вместе было не столько храмом, сколько вратами. Храм входил в них как часть. Колокольня входила в них как часть. Кельи, часовня, корпуса — тоже. Не было отдельно храма и отдельно врат. Были врата, устроенные так, что сквозь них можно было не только пройти, но и услышать звон, увидеть икону, зайти в часовню, подняться к Алексию по лестнице внутри.

Не случайно эту колокольню называли «сердцем Москвы». Не потому, что она стояла в центре — она стояла с краю, на выезде из города. А потому, что она была воротами в город, а ворота в город — это его сердце. Через сердце входит кровь. Через ворота входит всё.

Часы на восьми гранях колокольни завели не сразу, но потом завели.

Часы с боем — это было в Москве редко. Впервые они появились в Петербурге, в 1720 году, на колокольне собора Петра и Павла в Петропавловской крепости. В 1784 году — в Троице-Сергиевой лавре. Дальше эта традиция шла вразброс, не повсеместно. Каждый случай был отдельным событием: там поставили, здесь поставили, у Страстного поставили в 1850-е. Шесть колоколов для боя — отдельных, маленьких, отбивающих четверти и часы. Тринадцать колоколов для звона — тех, что собираются в благовест и в трезвон, в будни и в праздники. А во главе — «Благовест», колокол весом семьсот двадцать два с половиной пуда, то есть почти двенадцать тонн. Пуд — это шестнадцать килограммов с небольшим. Семьсот двадцать два с половиной пуда — это не колокол, это масса. Чтобы его поднять, требовалась не верёвка, а целая система блоков, и чтобы его раскачать, требовалось несколько человек, шедших в ногу, а когда он ударял, в Москве было слышно.

На «Благовесте» были клейма. Спаситель. Страстная икона Божией Матери. Святитель Николай. Преподобный Алексий, человек Божий. Мученица Анастасия. Блаженный Василий. Архангел Гавриил. Мученик Савва Стратилат.

Восемь образов на одном колоколе. Восемь сторон у восьмерика колокольни. Восемь граней — восемь образов. Совпадение или замысел — неизвестно, но совпадение это точное. Колокол и колокольня были сделаны друг для друга.

Обычно у колокола нет изображений. Колокол — это звук. Он звучит и не показывает ничего. Но у «Благовеста» Страстного монастыря были изображения, клейма, фигуры святых, отлитые в бронзе. Колокол говорил, и колокол же показывал. В нём было и то, что слышно, и то, что видно.

Колокольню слышали далеко. Звон её был хорошо узнаваем — по «Благовесту», по соединению его с тринадцатью другими, по четвертям, которые отбивали шесть маленьких колоколов. Москва привыкла к этому звону. Она знала, когда он звонит, и что это означает. Обычный благовест — начало службы. Праздничный трезвон — праздник. Погребальный звон — похороны. Набат — беда. Весь этот словарь был у Страстного монастыря на руках, как у любого большого московского прихода того времени. И Москва в этих словах разбиралась свободно.

Над воротами, обращёнными к Тверской, всё это было на виду. Восемь граней колокольни. Часы на каждой грани. Внизу — Алексий, человек Божий. Внутри — часовня с иконой Божией Матери, принесённой сюда с Триумфальных ворот. Ниже — сама икона, доступная каждому, кто заходил в часовню. Выше — кельи, в которых жили монахини. Ещё выше — шатёр, поднимающийся к кресту.