Чаевые за любовь

— Ладно, — сказала она наконец. — Тогда хорошо.

Они поднялись по лестнице, открыли дверь, сняли обувь. Квартира встретила их тишиной. Настя прошла в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать. Телефон завибрировал. Артур:

«Как праздник?»

Она смотрела на экран долго. Потом набрала: «Нормально. Скучала».

«Я тоже. Завтра увидимся?»

«Давай».

Она отложила телефон и легла, не раздеваясь. Платье смялось, но ей было всё равно. Она смотрела в потолок и думала о том, что завтра снова будет улыбаться, снова будет понимать, снова будет ждать. И что где-то внутри неё растёт усталость — тихая, тягучая, как осенний дождь.

А в соседней комнате Наташа открыла ноутбук и зашла на сайт знакомств. Она смотрела на анкеты незнакомых мужчин и чувствовала, как в груди поднимается робкая надежда. Может быть, здесь. Может быть, сейчас. Может быть, наконец.

Обе они не знали, что этот вечер запустил что-то. Маленькое, незаметное, но необратимое. Зависть — это не гром. Это шёпот. И он уже звучал в обеих комнатах.

Глава 3. Растущая усталость

Прошло две недели. Две недели, которые Настя прожила, как в тумане: лекции, семинары, репетиторство, бессонница. Она просыпалась с тяжестью в груди и засыпала с той же тяжестью. Что-то внутри неё медленно гнило, и она это чувствовала, но не знала, как остановить.

Наташа завела анкету на сайте знакомств. Каждый вечер она сидела с ноутбуком на коленях и листала чужие лица. Иногда смеялась, иногда морщилась, иногда молча закрывала крышку и уходила на кухню пить чай. Настя не спрашивала. Ей казалось, что если она спросит, то придётся признать, что она следит. А она следила. Каждый вечер, лёжа в своей комнате, она прислушивалась к звукам из-за стены и ждала — ждала, что Наташа скажет: «Настя, кажется, я нашла». И боялась этого.

Потому что если Наташа найдёт — что останется Насте?

В четверг Артур написал: «Давай погуляем после пар? Я соскучился». Она ответила: «Давай». И весь день ходила с этим «давай» внутри, как с камнем. Она не хотела гулять. Она не хотела смотреть ему в глаза и делать вид, что всё хорошо. Но она пошла, потому что отказаться значило признаться, что что-то сломалось.

Они встретились у входа в парк. Артур стоял, засунув руки в карманы куртки, и улыбался своей мягкой, чуть виноватой улыбкой, от которой у Насти раньше таяло сердце. Сейчас не таяло. Сейчас ей хотелось спросить, чему он улыбается.

— Привет, — он шагнул навстречу и обнял её. Крепко, тепло, как умел. — Ты сегодня какая-то… тихая.

— Устала.

— Пойдём, я тебе кофе куплю. У меня стипендия пришла.

Он сказал это с такой гордостью, будто принёс ей луну. Настя посмотрела на него и ничего не почувствовала.

— Пойдём.

Они взяли кофе в бумажных стаканчиках и пошли по аллее. Листья под ногами были мокрые, тяжёлые, они шуршали глухо, будто уставшие. Артур говорил. Говорил про лекции, про профессора, который валит всех на семинарах, про то, как он устал и как ему тяжело. Настя шла рядом и молчала.

— Настюш, ты вообще меня слушаешь?

— Слушаю.

— Ты какая-то не такая. Что случилось?

— Ничего.

— Настя…

— Я сказала — ничего.

Он остановился. Взял её за руку. Она не ответила на пожатие.

— Настя, я же вижу. Ты как будто не здесь. Ты со мной?

И вот тут — именно в эту секунду, когда он спросил «ты со мной?», — плотина рухнула.

— Нет, — сказала она. — Не с тобой. Я вообще не понимаю, где я и что я делаю.

— В смысле?

— В прямом, Артур. В прямом смысле.

Она выдернула руку и отошла на шаг. Внутри неё поднималась волна, которую она держала две недели, месяц, год. Волна горячая, злая, несправедливая — но её. Её собственная.

— Ты хочешь знать, что случилось? — голос её дрожал. — Хорошо. Я скажу.

— Насть, ты чего…

— Я устала, — она произнесла это слово так, будто выплюнула его. — Я устала, Артур. Я устала от того, что у меня ничего нет. Устала тянуть то, что не должна, на себе. Устала ждать тебя. Устала слышать, что тебе тяжело. Ты знаешь, что мне тоже тяжело? Ты вообще об этом думал?

— Ты о чём вообще? — он растерялся, и от этого его растерянного лица ей стало только хуже. — Я же стараюсь…

— Стараешься? — она рассмеялась, коротко и зло. — Как ты стараешься, Артур? Как? Тем, что приходишь ко мне и ешь мой суп? Тем, что говоришь «прости, завал»? Тем, что ждёшь меня у корпуса без цветов? Ты постоянно с пустыми руками приходишь ко мне!

— Настя, ну какие цветы, я же студент…

— И я студентка! — она почти крикнула. Прохожие обернулись. Ей было всё равно. — Я такая же студентка, как ты! Я тоже устаю, я тоже считаю копейки, но я же не превращаю это в оправдание на всю жизнь! Я беру репетиторство, я работаю, я не ищу себе оправданий, как это делаешь без конца ты!

— Я не превращаю ничего в оправдания…

— Превращаешь! — она шагнула к нему. — Послушай, что я тебе скажу. У моих одногруппниц есть парни. Настоящие. Лена вчера сказала, что ей подарили огромный букет — двадцать пять роз, Артур. Двадцать пять! Катя телефон новый получила. Вика вообще с парнем живёт, и он сам платит за квартиру. Сам! А я? Половину за квартиру отдаю я, а другую половину — мои родители. Я не получаю от тебя никакого внимания. Ни внимания, ни заботы. Ничего! Я покупаю себе кофе сама. Я покупаю себе еду сама! Я прихожу домой и сижу одна. И когда я говорю тебе, что мне плохо, ты отвечаешь: «Потерпи, всё будет».

— Я правда верю, что будет…

— Когда?! — она вскинула руки. — Когда будет, Артур? Через год? Через два? Когда ты станешь адвокатом и у нас появятся деньги? А до этого мне что делать? Стоять на лавочке в парке и ждать, пока твоя жизнь начнётся?

Артур молчал. Он смотрел в землю, и его пальцы теребили край стаканчика с остывшим кофе. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать, и это бесило Настю больше всего.

— Ты всегда так делаешь, — тихо сказала она. — Всегда. Я говорю тебе что-то важное, а ты молчишь, как будто это не про тебя. Как будто я не про нас говорю, а про погоду.

— Я не знаю, что сказать, — признался он.

— А ты попробуй! Попробуй хоть раз сказать не «потерпи», а «я понял». Попробуй сказать: «Прости, я был не прав». Попробуй сделать хоть что-нибудь, чёрт возьми!

— Настя, я же не могу сейчас… — он поднял глаза, и в них была та самая беспомощность, которую она когда-то принимала за мягкость. — У меня сейчас правда тяжёлый период. Гражданское право, курсач, практика. Я не могу работать. У меня нет времени. Ты же понимаешь…

— Опять, — она закрыла глаза. — Опять «ты же понимаешь». Я понимаю. Я всё понимаю. Я понимаю тебя весь год. А ты меня хоть раз понял?

— Я тебя люблю, — сказал он, и это прозвучало так жалко, что Настя почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

— Любовь — это не слова, Артур. Любовь — это когда человек делает. Ты знаешь, что я хочу? Я хочу прийти домой и знать, что мне не надо думать о деньгах. Хочу, чтобы мне подарили цветы не на праздник, а просто так. Хочу поехать на выходные за город, а не сидеть на лавочке. Хочу пойти в кино, на выставку, в кафе, в театр, да хоть куда! Хочу, чтобы кто-то однажды сказал: «Я всё решил, тебе не надо ни о чём беспокоиться». Это так много? Это правда так много?

— Нет, — сказал он тихо. — Не много.

— Тогда почему ты этого не делаешь? Хотя бы минимум из всего этого?

Он не ответил. Он стоял, сжимая в руке пустой стаканчик, и Настя вдруг увидела его — по-настоящему. Мальчика. Хорошего, доброго, любящего мальчика, который ещё не понял, что мир не ждёт, пока он повзрослеет.

— Я чувствую себя несчастной, — сказала она и сама удивилась, как просто это прозвучало. — Я не должна так чувствовать себя. Мне двадцать лет, а не пятнадцать. У меня должна быть любовь, а не это. А я чувствую себя так, будто я тащу нас обоих на себе. И я устала, Артур. Правда устала. Такое ощущение, что у меня нет парня. Ты как будто есть и как будто тебя нет. Ты просто фоном…

Он шагнул к ней, попытался обнять.

— Настюш…

— Не надо, — она отстранилась. — Пожалуйста, не надо. Я не хочу, чтобы ты меня успокаивал. Я хочу, чтобы ты меня услышал.

— Я слышу.

— Нет. Ты слышишь слова, но не слышишь меня.

Они постояли ещё минуту. Потом Настя повернулась и пошла. Он не догнал её. Он стоял и смотрел, как она уходит по аллее, и в его груди что-то медленно умирало — то ли надежда, то ли страх.

Домой она пришла разбитая. Открыла дверь, сняла ботинки, прошла в свою комнату и закрыла её. Не заплакала. Просто легла на кровать лицом вверх и уставилась в потолок.

А в соседней комнате сидела Наташа. Она заметила всё. Наташа сидела с ноутбуком на коленях, открытым на сайте знакомств, и понимала, что между ними с Артуром что-то сегодня произошло.

И где-то на самом дне её души, в том тёмном углу, куда она старалась не заглядывать, шевельнулось что-то тёплое. Мерзкое, но тёплое: «Значит, у неё не всё так хорошо, как она показывает».

Наташа тут же отогнала эту мысль. Стыдно. Это же Настя. Её подруга. Она страдает.

Но мысль вернулась. Тихая, настойчивая, как капли воды по стеклу: «Она всё время говорила, что у неё есть любовь. А у меня ничего. А теперь выходит, что и у неё ничего? Или у неё всё-таки есть? Он же её любит. Он же бегает за ней. Значит, у неё больше, чем у меня».

И тут же, следом, ещё одна: «А если она бросит его — у неё останется ничего. Как у меня».

Наташа закрыла ноутбук. Руки у неё чуть дрожали, и она не понимала, от чего: от сочувствия, от зависти или от того, что эти два чувства спутались в один клубок и она больше не могла отличить одно от другого.

Она встала, подошла к стене и приложила к ней ладонь. За стеной было тихо. Она хотела постучать. Хотела войти, обнять, сказать: «Настя, я всё знаю, я рядом». Она даже подняла руку. И опустила.

Потому что если она войдёт и скажет «я рядом», Настя может спросить: «А ты что думаешь?» И Наташе пришлось бы соврать. Или сказать правду. А правда была такой, что Наташа сама не знала, чего хочет больше: чтобы у подруги всё наладилось — или чтобы у неё всё сломалось и они снова стали равны.

Она вернулась на кровать и открыла ноутбук. Анкеты, лица, сообщения. Она листала их быстрее, чем обычно, будто торопилась куда-то. Будто боялась, что если остановится, то придётся думать.

А за стеной Настя лежала всё так же, лицом вверх, и в её глазах не было слёз. Только пустота.

«Он не понял, — думала она. — Он вообще ничего не понял. Он опять сказал, что у него тяжёлый период. Он опять сказал, что всё будет. Он опять сказал, что любит».

Она перевернулась на бок и обняла подушку.

«А я? — спросила она себя. — Я что сказала? Я сказала всё, что хотела, и мне не стало легче. Мне стало хуже. Потому что теперь я знаю точно: он не изменится. Он будет ждать, что я потерплю. А я не хочу терпеть».

Телефон завибрировал. Артур.

«Прости. Ты права. Я подумаю, как это исправить. Я тебя очень люблю».

Настя прочитала. Перечитала. И не ответила.

Она лежала и думала о том, что впервые за весь год не захотела написать ему «я тоже». Не потому, что не любила. А потому, что устала доказывать себе, что этой любви достаточно.

За стеной Наташа листала анкеты. В её комнате горел свет. В Настиной — нет.

Две комнаты. Две девушки. Одно и то же одиночество, только разной формы. И где-то между ними, в этой тонкой стене, которая их разделяла, росла трещина. Пока маленькая. Пока незаметная. Но она уже была.

Глава 4. Пельмени на двоих

Пятница. Наташа сидела на кухне, поджав ноги на табуретку, и смотрела в телефон так, будто там решалась её судьба. Настя варила макароны и искоса поглядывала на подругу.

— Ты уже полчаса на него смотришь, — сказала она. — Он что, предложение сделал?

— Почти, — Наташа оторвала взгляд от экрана и улыбнулась. Улыбка была настоящая, редкая. — Его зовут Кирилл. Ему двадцать пять. Работает в логистике. Мы вчера всю ночь переписывались.

— Всю ночь?

— До трёх.

— Наташ, ты же так не будешь высыпаться.

— Зато я впервые за месяц почувствовала, что кому-то интересна, — Наташа снова уткнулась в телефон. — Он пишет с юмором. И он не спрашивает, есть ли у меня сиськи, а спрашивает, какие книги я читаю.

— Тогда это уже что-то.

— Мы договорились встретиться в субботу, — Наташа сказала это буднично, но глаза её горели. — Я хочу сходить с ним в кафе. Знаешь, как в кино. Столик у окна, свечи, кофе. Это так романтично…

— Звучит хорошо.

— Ага, — Наташа улыбнулась и спрятала телефон в карман. — Звучит действительно хорошо.

Настя помешала макароны и ничего не сказала. Внутри неё шевельнулось что-то знакомое, липкое. То самое чувство, от которого хотелось отмахнуться, как от мухи. Она не должна так думать. Наташа радуется. Это хорошо. Это же её подруга.

— Я так хочу, чтобы всё получилось, — тихо сказала Наташа, и Настя поняла: это не просто слова. Это молитва.

— Получится, — ответила Настя. — Ты у меня красивая и умная. Найдёте, о чём поговорить.

— Спасибо, — Наташа улыбнулась и ушла в свою комнату. — Пойду выберу, что надеть.

Настя осталась на кухне одна. Макароны кипели, вода шипела на плите, а она стояла и смотрела на клубы пара, поднимающиеся к потолку. И думала о том, что завтра, в субботу, у Наташи, возможно, начнётся что-то. Что-то настоящее. А у неё? У неё тоже была суббота. И Артур. Который напишет в двенадцать: «Привет, как дела?». Который придёт в три. Который скажет: «Денег нет, но я так соскучился».

Она тряхнула головой и выключила плиту.

---

В субботу Наташа встала в девять. Это было подозрительно рано для человека, который ложится в три. Настя слышала, как она ходит по комнате, открывает шкаф, закрывает, снова открывает. Потом — душ. Потом — фен. Потом — снова шкаф.

— Ты там целая? — крикнула Настя через стену.

— Не мешай! Я не могу выбрать!

В половине двенадцатого Наташа вышла в коридор. Бежевое платье, аккуратный хвост, лёгкий макияж. Она выглядела так, будто её нарисовали с картины.

— Ну как? — спросила она, поворачиваясь.

— Красиво. Очень.

— Не слишком? Может, слишком нарядно для кафе?

— Наташ, ты идёшь на свидание. Это нормально — выглядеть красиво.

— Да, — Наташа выдохнула. — Да. Я иду на свидание. Не могу этому поверить.

Она ушла в час. Настя осталась дома. Она села на диван с книгой, но не читала. Она прислушивалась к тишине и ждала. Ждала сообщения. Не от Артура, а от Наташи: «Как всё прошло? Где вы? Он как?» Она сама себя ненавидела за это, но всё равно ждала.

В пять часов пришло сообщение: «Кафе не получилось. Он написал, что хочет приготовить ужин у нас. Придёт в семь. Не знаю, что делать. Я согласилась».

Настя прочитала и замерла. Приготовить ужин. У нас. Дома. На втором свидании.

«Ты не против?» — прилетело следом.

Настя смотрела на экран и думала. Думала о том, что это странно. Что это не то, чего хотела Наташа. Что это уже не свидание, а что-то другое — быстрое, ленивое, без усилий.

Она набрала: «Ты уверена?»

«Не знаю. Но может быть, это будет романтично? Он сказал, что удивит меня».

Настя вздохнула: «Тогда давай. Я уйду к себе, чтобы не мешать вам».

«Спасибо!»

Настя отложила телефон и посмотрела в окно. На улице темнело. Она вдруг поняла, что улыбается. Тихо, одними губами. И тут же улыбка исчезла, потому что она поняла, чему именно она улыбается.

---

Кирилл пришёл в семь. Настя слышала звонок, слышала, как Наташа открыла дверь, слышала мужской голос — низкий, спокойный. Потом — шаги на кухне. Потом — смех.

Она сидела в своей комнате, закрыв дверь, и слушала. Не потому, что хотела подслушивать. Просто стены были тонкими. Просто она не могла не слушать.

— О, привет, — это был голос Кирилла. — Ух ты, как красиво и уютно у вас.

— Спасибо, — Наташа говорила чуть выше обычного, напряжённо. — Я думала, мы в кафе пойдём…

— Ну зачем нам это кафе? — Кирилл засмеялся. — Кафе — это деньги на ветер. Я лучше сам приготовлю. Ты садись, отдыхай.

Пауза. Настя слышала, как хлопнул пакет.

— Это что? — спросила Наташа.

— Пельмени. Хорошие, «Сибирские». Я всегда беру, — ещё один смешок. — Ты не смотри, что я такой, я готовить вкусно умею.

— Пельмени?

— А что? Вполне себе нормальная еда. Мясо, тесто. Всё есть. Сейчас сварим и поедим спокойно.

Настя закрыла глаза. Она представила лицо Наташи в этот момент. И снова — где-то в самом низу, там, где было темно и стыдно, — что-то потеплело. Она отогнала это, но тепло осталось.

---

На кухне шёл разговор. Настя не встала со своей кровати, но слышала всё: как закипела вода, как зашуршали пакеты, как Кирилл что-то рассказывал. Он рассказывал много: про работу, про машину, про то, как устал от начальника, про то, что у него был друг, который уехал в другой город.

— А ты? — спросил он. — Ты чем занимаешься?

— Учусь на журналиста.

— А, — сказал Кирилл. — Это хорошо. Журналисты сейчас везде нужны.

— Да, — Наташа помолчала. — Я хочу писать тексты. Настоящие. Чтобы люди читали и задумывались.

— Ага, — сказал Кирилл.

И больше про это не спросил ничего. Ни про её статьи, ни про редакцию, ни про то, что она любит. Просто перешёл к тому, что сегодня в магазине не было хлеба.

Настя слышала, как Наташа замолчала. Долго молчала. Минуты три. Только ложки стучали о тарелки.

— Вкусно, — сказала Наташа, наконец.

— А то, — отозвался Кирилл.

Они ели. Потом Кирилл говорил про футбол. Потом про свою бывшую. Потом про то, что ему надо рано вставать.

В восемь тридцать он сказал:

— Ну всё, мне пора.

— Уже? — тихо спросила Наташа.

— Ага. Завтра смена. Спасибо за компанию. Пельмени были хорошие.

— Это ты принёс.

— Точно, — он засмеялся. — Тогда спасибо мне.

Настя услышала, как открылась входная дверь. Как она закрылась. Как Наташа осталась стоять в коридоре одна.

Тишина. Долгая. Очень долгая.

---

Настя выждала десять минут. Потом вышла. Наташа сидела на кухне, пельмени остывали в тарелке, чай не тронут, телефон лежал экраном вниз.

— Наташ?

— Ага, — Наташа не подняла глаз. — Что?

— Как всё прошло?

— Хорошо, — сказала она и вдруг засмеялась. Смех был короткий и сухой, как треск сухой ветки. — Прекрасно. Просто прекрасно, Настя. Он пришёл, принёс пельмени, сварил их, поговорил про работу и футбол и ушёл. Всё на этом.

— Может, он просто стеснялся.

— Стеснялся чего? — Наташа подняла глаза. В них не было слёз, а была лишь пустота. — Стеснялся меня куда-то пригласить? Стеснялся спросить, что я люблю? Стеснялся остаться дольше, чем на полтора часа?

— Наташ...

— Он даже не написал после, — Наташа взяла телефон и показала экран. Пустой чат. Последнее сообщение от неё: «Спасибо за вечер!». Прочитано. Ответа нет.

— Может, он занят.

— Он не занят, Настя, — Наташа положила телефон обратно. — Он просто не хочет. Всё. Точка.

Она встала и вылила чай в раковину. Потом взяла тарелку с пельменями и выбросила их в мусорку. Один за другим. Медленно, аккуратно, будто хоронила.

Настя молчала. Она должна была сказать что-то поддерживающее. Должна была обнять. Должна была сказать: «Он не стоит тебя, ты найдёшь лучше». Она знала правильные слова. Они лежали у неё на языке, готовые. Но сначала — на одну секунду, на одну короткую секунду — она подумала: «Не получилось. У неё не получилось. Значит, всё как было. Значит, мы равны».

И эта мысль была такой приятной, что она испугалась.

— Наташ, — сказала она вслух, и голос прозвучал искренне. — Он идиот, правда. Ты достойна большего.

— Да? — Наташа обернулась. — А чего я достойна, Настя? Скажи мне. Вот конкретно. Чего?

— Ну... — Настя растерялась. — Любви. Внимания. Чтобы тебя водили куда-то, чтобы ухаживали, чтобы дарили тебе цветы.

— Чтобы дарили цветы, — повторила Наташа. — Знаешь, что я поняла сегодня? Я поняла, что все эти сайты, все эти переписки — это мусор. Абсолютный мусор. Мужчины там ищут одно.

— Что?

— Дешёвое, — Наташа усмехнулась. — Дешёвое и без обязательств. Пельмени сварил — и свободен. Никаких усилий, никаких денег, никакой ответственности.

Настя села напротив. Она смотрела на Наташу и видела, как в её глазах что-то меняется, что-то твердеет.

— Я больше так не буду, — сказала Наташа.

— Как?

— Так. Я больше не буду тратить время на тех, кто не готов вкладываться в меня. — Она подняла палец. — Слушай меня внимательно. С этого дня у меня будет одно правило: если парень хочет меня — он вкладывается финансово. Вот и всё.

— Финансово? — Настя моргнула.

— Да. Подарки, кафе, цветы, поездки. Всё. Я не буду больше сидеть на лавочке и есть пельмени за сто рублей. Я хочу, чтобы за меня платили. Я хочу, чтобы меня водили в хорошие места. Я хочу, чтобы я чувствовала, что я ценна.

— Наташ, это как-то...

— Это нормально, — отрезала Наташа. — Это нормально, Настя. Скажи мне, что в этом плохого? Если мужчина хочет женщину — он должен за неё бороться. Он должен показать, что она для него что-то значит. Как он это покажет? Словами? Слова — это дёшево. Пельмени — это дёшево. А вот когда он достаёт кошелёк и говорит: «Я хочу тебя куда-нибудь сводить», — вот тогда я понимаю, что он серьёзен по отношению ко мне.

Она говорила быстро, с жаром, будто кто-то спорил с ней, но спорил только воздух.

Настя слушала и вдруг поняла, что согласна с каждым словом.

— Ты права, — сказала она тихо.

Наташа остановилась.

— Что?

— Я говорю, что ты права. Я тоже так думаю. Уже давно.

Они посмотрели друг на друга. Долго. И в этом взгляде было что-то новое — не поддержка, не солидарность, а что-то более тёмное. Договор. Договор двух женщин, которые устали быть удобными.

— Тогда почему ты с ним? — спросила Наташа.

Настя не ожидала этого вопроса. Он ударил её под дых.

— С кем?

— С Артуром. Он же ничего тебе не даёт. Ты сама говорила. Ему даже на подработку устроиться трудно, он вечно ленится, он даже один цветок тебе подарить не может. Вернее, не хочет.

— Он меня любит.

— И что? — Наташа склонила голову. — Что с того, что он тебя любит? Ты платишь за квартиру половину, а другую половину платят твои родители. Ты покупаешь себе еду сама. Ты сидишь дома одна и никуда не выбираешься. Ты постоянно возвращаешься с учёбы расстроенная. Ты подрабатываешь. Что он тебе даёт? Любовь? Любовь нельзя съесть. Это просто слова, Настя. Он не доказывает тебе свою любовь поступками. Говорить о своих чувствах может каждый, потому что это слишком легко. А вот делать будет только тот, для кого ты действительно значима.

Настя молчала. Внутри неё что-то металось. Она хотела защитить Артура, хотела сказать, что он хороший, что он старается, что он не виноват, что ему тяжело, но слова не шли. Потому что где-то в глубине, в том самом тёмном углу, сидела мысль, которую она прятала даже от себя: «А что если Наташа права? Что если я просто боюсь что-то изменить в своей жизни?»