Чаевые за любовь

— Ты сама виновата, — сказала она отражению. — Ты сама выбрала его. Ты сама терпела всё это. Ты всё сама.

Отражение молчало. Она вышла, вернулась за стол. Марк что-то рассказывал Наташе, и та смеялась — легко, свободно, счастливо. Настя села и улыбнулась.

— Всё хорошо? — спросила Наташа.

— Да. Всё хорошо.

И это была самая большая ложь за весь вечер.

---

После ресторана они вместе поехали на концерт: большой зал, сцена, оркестр, свет, люди в красивых нарядах, шампанское в пластиковых стаканчиках, ожидание. Настя сидела между Наташей и Марком и смотрела на сцену, но не видела её.

Она видела другое. Она видела себя год назад. Тогда они с Артуром встречали Новый год у неё в квартире. Пили дешёвое шампанское из кружек, ели оливье из общего тазика, смотрели «Иронию судьбы». И она думала, что это счастье, что это и есть любовь.

А теперь она сидела в зале, где билеты стоили как её месячная стипендия, и понимала, что счастье — это другое, что любовь — это другое. Любовь — это поступки, а не пустые слова и обещания.

Марк наклонился к Наташе и что-то прошептал ей на ухо. Она улыбнулась и кивнула. Он взял её за руку. Настя отвернулась.

---

В антракте они вышли в фойе. Марк пошёл за шампанским, Наташа осталась с Настей наедине.

— Ну как тебе? — спросила она.

— Красиво.

— Правда?

— Да.

Наташа посмотрела на неё внимательно.

— Настя, ты какая-то...

— Какая?

— Не знаю. Как будто тебя здесь нет.

— Я здесь.

— Ты не рада?

— Рада, — Настя улыбнулась. — Правда. Я рада за тебя. Он хороший.

— Да, — Наташа кивнула. — Он очень хороший.

Пауза.

— Настя.

— М?

— Я знаю, что тебе тяжело.

— Ничего мне не тяжело.

— Тяжело, — Наташа взяла её за руку. — Я вижу. И я... Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя хуже. Я не хочу, чтобы ты думала, что я хвастаюсь.

— Ты не хвастаешься.

— Я знаю, но всё равно. Я просто... — она замолчала. — Я просто хочу, чтобы ты тоже была счастлива.

Настя посмотрела на неё и вдруг — неожиданно для себя — сказала:

— Я не знаю, что такое счастье.

Наташа замерла.

— Что?

— Я не знаю. Я думала, что знаю. Я думала, что счастье — это когда тебя кто-то любит, когда ты не одна, когда есть кто-то, кто ждёт тебя дома. Но теперь я не уверена в этом.

— Настя...

— Всё нормально, — Настя убрала руку. — Правда. Забудь. Я просто устала.

Марк вернулся с тремя бокалами.

— Шампанское! — объявил он.

— Спасибо.

Они выпили. Музыка заиграла снова, люди потянулись в зал.

Настя шла за ними и думала о том, что где-то там, на даче, Артур пьёт пиво и говорит друзьям, что у них всё хорошо. И что она здесь, в этом зале, в этом платье, с этим шампанским — и у неё всё плохо.

Она дошла до своего места, села, посмотрела на сцену, и в этот момент что-то внутри неё — тонкое, хрупкое, как стекло, — треснуло. Она не заплакала, не вздохнула, не выдала себя. Она просто сидела и смотрела, как на сцене люди поют про любовь, и думала: «Это не про меня. Всё это — не про меня».

---

После концерта Марк отвёз их домой. Он довёл Наташу до подъезда, поцеловал, сказал, что позвонит. Потом посмотрел на Настю.

— Настя, спасибо, что пришла. Было приятно познакомиться.

— Спасибо, что взяли.

— В следующий раз — с парнем. Я не против.

Она кивнула. Не сказала «да», не сказала «нет». Просто кивнула.

Они поднялись в квартиру. Наташа скинула туфли и засмеялась.

— Боже, как хорошо! Как же хорошо, Настя!

— Да.

— Тебе правда понравилось?

— Правда.

— А Марк? Он классный, да?

— Классный.

Наташа подошла и обняла её.

— Спасибо, что пошла. Правда. Мне было важно, чтобы ты была там.

— Я знаю.

— С Новым годом, Настя.

— С Новым годом.

Наташа ушла в свою комнату, Настя осталась в коридоре. Она сняла пальто, сняла туфли, прошла на кухню, села за стол. За окном всё ещё горели огни. Кто-то пускал фейерверки, где-то играла музыка. Люди праздновали.

Она посмотрела на банку, в которой когда-то стояли цветы. Пустая. На столе лежал пакет с наушниками — подарок для Артура, рядом — телефон. На экране — сообщение: «Спишь? Я тебя люблю».

Она не ответила, потому что просто не хотела отвечать. Она сидела на кухне одна в синем платье, с пустой банкой, с чужим праздником за окном. И в этот момент она поняла: это дно. Не потому, что она была одна, а потому, что она была одна — и с кем-то одновременно, потому что у неё был парень, который думал, что она в деревне, потому что у неё была подруга, которой она завидовала, потому что у неё была любовь, которая ничего не стоила. Она положила голову на стол и закрыла глаза.

За стеной Наташа что-то тихо говорила по телефону и смеялась. Ей было хорошо. Настя лежала на столе и думала: «Я больше так не могу».

Глава 10. Медведь

Второе января. Город ещё не отошёл от праздника: на улицах валялась обгоревшая мишура, у подъездов стояли осыпавшиеся ёлки, а люди ходили сонные, с припухшими лицами, будто всё ещё не верили, что Новый год прошёл.

В квартире на пятом этаже было тихо. Наташа ушла ещё утром — Марк позвал её на прогулку, потом в кино, потом куда-то ещё. Она поцеловала Настю в щёку и проговорила: «Я вернусь поздно, не жди». Настя кивнула и улыбнулась. И осталась одна. Она сидела на кухне с чашкой чая, которая давно остыла, и смотрела в окно. Двор был пустой. Только ворона сидела на ветке и что-то каркала своё, воронье. Настя думала о том, что сегодня придёт Артур. Он написал утром: «Соскучился. Приду днём. Расскажешь, как всё прошло в деревне?» Она не ответила. Просто прочитала и отложила телефон.

Она не знала, что будет говорить. Она не готовила ложь заранее — просто знала, что соврёт. Это уже вошло в привычку.

Звонок в дверь раздался в час дня. Настя встала, поправила волосы, посмотрела на себя в зеркало в коридоре: бледная, уставшая, но нормальная. Она открыла дверь.

Артур стоял на пороге — в той же куртке, с тем же рюкзаком, с той же улыбкой. Он весь был какой-то одинаковый, как будто его отлили в форме и забыли вынуть.

— Привет! — он шагнул внутрь, обнял её, поцеловал в щёку. — С Новым годом ещё раз!

— С Новым годом.

— Ты как? Как доехала?

— Нормально.

Он снял ботинки, повесил куртку, прошёл на кухню, сел за стол, огляделся.

— А Наташа где?

— Ушла с Марком.

— А, — он кивнул. — Ну да. У неё же теперь есть этот... архитектор.

— Да.

— Круто, — он сказал это без зависти, просто как факт. — Рад за неё.

Настя налила ему чай, села напротив. Он взял чашку, отпил, поморщился.

— Горячий.

— Остынет.

Пауза. Он смотрел на неё, будто ждал чего-то. Она смотрела в стол.

— Ну рассказывай, — сказал он наконец. — Как деревня?

Настя подняла глаза. Вот он — момент.

— Хорошо, — сказала она. — Всё было хорошо.

— Бабушка как?

— Лучше. Уже ходит.

— Слава богу, — он откинулся на стуле. — А то я переживал.

— Переживал?

— Ну да. Ты же уехала, я не знал, что там. Мало ли.

Настя посмотрела на него. Он переживал, он правда переживал, только переживал он не о ней — о том, что не знал, что там, о том, что не контролировал, о том, что было не по его сценарию.

— А ты как? — спросила она.

— Отлично! — он оживился. — Мы с пацанами на дачу ездили. Кирилл, Денис, Макс и их девушки. Шашлыки, пиво, баня. Знаешь, как хорошо было! Мы до утра сидели. Денис гитару привёз, пели песни.

— Здорово.

— Ага. Только без тебя скучно было.

— Правда?

— Правда, — он улыбнулся. — Все с девчонками, а я один.

— Но ты же сам говорил, что с пацанами весело.

— Весело, но не то. Хотелось, чтобы ты была рядом.

Настя кивнула. Она не верила, но кивнула.

Он допил чай и полез в рюкзак.

— Слушай, я тебе подарок принёс. Хотел раньше, но ты же уехала. Так что вот. С Новым годом, хоть и с опозданием.

Он достал что-то, завёрнутое в прозрачный пакет, и протянул ей. Настя взяла. Развернула — медведь: плюшевый, коричневый, с бантиком на шее, с глазами-пуговицами. Один глаз был пришит криво — чуть выше другого. Мех был дешёвый, искусственный, он топорщился в разные стороны, как будто медведь только что пережил бурю.

Настя смотрела на него долго.

— Ну как? — Артур улыбался. — Я долго выбирал. Честно. Там ещё были зайцы, но они какие-то глупые. А этот — ну, он смешной. Мне показалось, что тебе понравится.

Настя молчала.

— Ты чего? — он нахмурился. — Не нравится?

— Нравится, — сказала она. Голос был ровный, слишком ровный.

— Ты как будто не рада.

— Рада.

— Настя.

— Что?

— Ты смотришь на него, как будто он тебя обидел.

Она подняла глаза.

— Он меня не обидел. Он просто медведь.

— Ну да, — Артур засмеялся. — Медведь. Плюшевый. Чтобы ты не скучала.

— Чтобы я не скучала, — повторила она.

Пауза.

— Слушай, — она поставила медведя на стол. — У меня тоже для тебя есть подарок.

Она встала, вышла в комнату и вернулась с пакетом, положила перед ним.

— Держи.

Артур посмотрел на пакет, потом на неё, потом снова на пакет.

— Что это?

— Открой.

Он открыл, достал коробку, увидел наушники и замер.

— Это... — он посмотрел на бренд. — Это же дорогие…

— Нормальные.

— Настя, они же... — он перевернул коробку, посмотрел на ценник, который она забыла оторвать. — Двенадцать тысяч?

— Да.

— Откуда у тебя деньги?

— Копила.

— Ты копила? — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то новое. Не радость, а изумление. — И ты потратила всё на меня?

— Да.

— Настя... — он встал, подошёл, обнял её крепко. — Ты... ты не представляешь. Я так хотел такие. Я в интернете смотрел, но не мог купить себе. А ты...

Он отстранился и посмотрел на неё. В его глазах блестело что-то похожее на слёзы.

— Ты самая лучшая, — сказал он. — Правда. Самая-самая. Я тебя так люблю. Ты не представляешь, как я тебя люблю.

Он говорил и говорил. Слова сыпались из него, как горох. Он хвалил её, говорил, что она добрая, что она заботливая, что она самая лучшая девушка на свете, что он никогда не встречал такой, как она.

Настя стояла и слушала и ничего не чувствовала. Слова падали на неё, как капли дождя на стекло. Стекали, не впитывались. Она смотрела на его лицо — счастливое, растерянное, благодарное, — и думала: «Почему сейчас? Почему ты сейчас говоришь всё это? Почему не год назад? Почему не тогда, когда я просила?»

— Ты молчишь, — сказал он вдруг.

— Я слушаю.

— Тебе не приятно?

— Приятно.

— Ты какая-то... — он замолчал. — Настя, что-то не так?

— Всё так.

— Ты врёшь.

— Нет.

Он смотрел на неё долго, потом вздохнул и сел обратно, взял коробку с наушниками, покрутил в руках.

— Я подарю тебе что-нибудь тоже. Хорошее. Правда. Я просто сейчас не знал...

— Артур…

— Что?

— Всё нормально. Забудь.

Она сказала это так, что он замолчал. Он больше не спрашивал. Просто сидел и смотрел на коробку, потом встал.

— Мне пора.

— Уже?

— Ага. Мне ещё к родителям заехать. Мама просила.

— Хорошо.

Он оделся и у двери обернулся.

— Настя.

— М?

— Спасибо за наушники. Я... я не ожидал.

— Не за что.

Он вышел, дверь закрылась. Настя осталась стоять в коридоре. Тишина, густая, плотная, как вата. Она слышала только своё дыхание и где-то далеко — ворону, которая всё ещё каркала.

Она прошла на кухню, села за стол, посмотрела на медведя. Он лежал на столе, кривой глаз смотрел в потолок, бантик съехал набок. Она взяла его, подержала в руках: мягкий, дешёвый, пахнет чем-то химическим. Затем положила его обратно. Потом встала и пошла к себе в комнату, закрыла дверь, легла на кровать лицом вверх и заплакала.

Сначала тихо. Слёзы текли по вискам, в уши, в волосы. Она не вытирала их. Потом — громче. Плечи затряслись. Она перевернулась на живот и уткнулась лицом в подушку, чтобы заглушить звук. Но звук всё равно выходил — глухой, страшный, как будто внутри неё что-то рвалось.

Она плакала не о медведе, не о наушниках, не о Новом годе. Она плакала о себе: о девочке, которая верила, что любовь — это когда тебя ждут, о девушке, которая терпела, потому что боялась остаться одна, о женщине, которая только что поняла, что её любовь стоит двенадцать тысяч, а его — пятьсот рублей и кривой глаз.

— Я больше так не могу, — прошептала она в подушку. — Я больше не могу так. Я не могу. Я не могу…

Она повторяла это, как молитву, как заклинание, как будто слова могли что-то изменить.

За окном стемнело. Она не заметила. Она лежала и плакала, и время шло, и ничего не менялось. Только пустота в квартире становилась плотнее. Она окутывала её, обнимала, как одеяло, из которого нет выхода. Настя села, посмотрела на телефон. Ничего: ни от Наташи, ни от Артура. Тишина.

Она встала, пошла на кухню, налила воды, выпила и посмотрела на медведя. Он лежал на столе, как маленький труп. Она взяла его, подошла к шкафу, открыла дверцу, сунула медведя на верхнюю полку — за старые тетради, за коробку с нитками, за что-то, что она не доставала годами, закрыла дверцу.

Она не выбросила его, не порвала, не сожгла. Она просто убрала его туда, где он не будет её видеть, потому что выбросить — значит признать правду, а признать она была ещё не готова.

Настя вернулась в комнату, снова села на кровать, посмотрела в окно. Там было темно. Только фонарь горел, и в его свете кружились снежинки.

Она подумала: «А что если я уйду?»

Подумала: «А что если я останусь?»

Подумала: «А что если я ничего не буду делать?»

И поняла, что не знает ответа, что в ней нет ни сил, ни решимости, ни ясности. Только пустота, только усталость, только медведь на верхней полке, который смотрит в темноту кривым глазом.

Она взяла телефон и открыла переписку с Наташей.

«Ты когда придёшь?»

Ответ пришёл через минуту.

«Поздно. Марк зовёт в ресторан сейчас. Ты как?»

Настя посмотрела на эти слова, потом набрала:

«Нормально. Хорошо вам повеселиться».

Она нажала «отправить» и отложила телефон в сторону. И осталась сидеть на кровати одна, в пустой квартире, с заплаканным лицом, с медведем на верхней полке, с любовью, которая ничего не стоила. И где-то в этой тишине, в этой пустоте, в этой темноте, что-то внутри неё — то, что ещё вчера держалось на честном слове, — лопнуло. Тихо, незаметно, окончательно. Терпение закончилось.

Глава 11. Сама себе цветы

Слёзы кончились так же незаметно, как и начались. Настя лежала на кровати, лицом вверх, и чувствовала, как подушка под головой стала холодной и мокрой. В комнате было темно — она не включала свет, и только фонарь за окном бросал на потолок бледное пятно, в котором медленно кружились снежинки. Где-то в соседних квартирах играла музыка, кто-то смеялся, кто-то хлопал пробкой. Люди продолжали жить. Праздник не заканчивался только для неё.

Она лежала и слушала тишину. И в этой тишине, шаг за шагом, начали появляться мысли. Не истеричные, не злые — спокойные, почти деловые. Как будто внутри неё кто-то очень уставший сел за стол, разложил бумаги и сказал: «Ну что, давай разберёмся».

Первая мысль была простая и честная: я хочу уйти от Артура. Настя даже не удивилась. Она это знала давно. Просто раньше боялась произнести. Теперь — произнесла, в темноте, одними губами.

— Я хочу уйти от него.

Слова повисли в воздухе. Никто не ответил, ничего не рухнуло, мир не перевернулся.

И следом пришла вторая мысль, тяжелее первой: но я не могу. Она перевернулась на бок и подтянула колени к груди.

Не могу не потому, что люблю. Точнее, не только поэтому. А потому, что страшно, потому что два года — это не два дня, потому что она уже не помнила, как это — просыпаться и не ждать сообщения, не думать, придёт он сегодня или нет, не считать, сколько раз за неделю он сказал «прости».

Я боюсь остаться одна. Я боюсь, что будет больно. Я боюсь, что не найду никого больше. Я боюсь, что он найдёт кого-то быстрее, чем я.

Она закрыла глаза. Вот она, правда: некрасивая, липкая, стыдная. Двадцать лет, а боится, как девочка.

Она полежала ещё немного, потом села резко, как будто кто-то толкнул её в спину.

— Ладно, — сказала она вслух. Голос был хриплый от слёз. — Ладно. Если я не могу уйти — значит, надо что-то делать.

Она встала, вышла на кухню, включила свет. Свет ударил по глазам, и она зажмурилась. На столе всё ещё лежал пустой пакет от наушников, на подоконнике — банка без цветов, медведь был в шкафу. Хорошо.

Она налила себе воды, выпила залпом. Потом оперлась руками о стол и посмотрела в окно.

— Если у него нет на меня денег, — сказала она тихо, — значит, у меня будут деньги на себя.