Война, которая опоздала

Лев спустился по широкой лестнице к берегу.

Здесь пахло водорослями. Под бетонной кромкой шевелилась зелёная вода; несколько лодок покачивались возле пристани. Привязанные к бортам мягкие баллоны поскрипывали о край, и этот звук почему-то рассмешил его. Он знал, как работают причалы. Видел тысячи записей. Однако лодка на записи не тёрлась о берег с таким возмущённым, почти человеческим скрипом.

Дорога к третьему пирсу шла мимо столовых навесов. Женщина в белом фартуке переворачивала на жарочной плите плоские лепёшки. Лев остановился. Никакого голода он ещё не чувствовал, но запах был такой, что уйти сразу не получилось.

— С чем? — спросила женщина.

— А с чем есть?

Она показала на табличку. Он прочёл, выбрал рыбу, потом заметил у края плиты другую начинку.

— А можно вот с этим?

— Можно. Следующую.

— Эту ещё не завернули.

— Молодой человек, я её уже начала. Выберите себе что-нибудь одно, а остальное попробуете завтра.

Она завернула лепёшку с рыбой, сложила в бумажный карман и протянула. Лев полез за своим прибором. Женщина ткнула пальцем в браслет посетителя.

— Сегодня питание включено. Поднесите сюда. Две горячие порции до конца визита.

Он поднёс руку. На маленьком экране появилось его имя и оставшаяся порция. Всё было непривычно просто. На корабле тоже существовали допуски и личные счета, но там женщина знала бы его с детства и спросила, когда у Рады созреют маленькие красные помидоры.

— Спасибо, — сказал он.

— Осторожно, течёт.

Он успел откусить прежде, чем услышал предупреждение. Горячий сок попал на подбородок. Женщина протянула салфетку с выражением человека, который уже ничему не удивляется.

Возле синей крыши стояли три погрузочные тележки. Две выглядели почти новыми, третья — как аппарат, снятый со старой учебной записи. У неё был открытый бок, а рядом на коврике лежал привод с разобранной муфтой. Лея сидела на низком ящике и держала в руках сколотую втулку.

— Посмотрел планету? — спросила она.

— Не всю.

— У нас до обеда успеешь ещё одну осмотреть, если эту соберём.

Лев поставил недоеденную лепёшку на пустой край ящика и присел перед приводом. На его корпусе сохранились четыре квадратных гнезда старого образца. Такие устройства до сих пор работали на грузовых направляющих «Рубежа». Он взял втулку у Леи, повертел и спросил, почему не поставили цельную.

— Потому что у нас её нет.

— Сделать?

— Сделают. Во второй половине дня. А к нам через сорок минут идёт груз, который надо убрать с пирса до следующего судна.

— Здесь две новые машины.

— Здесь две новые машины на два других пирса. Они уже должны были уйти. Мы их придержали на случай, если не соберём эту.

Лев положил втулку на коврик. По краю излома выступала тёмная смазка. На корабле он бы забраковал деталь и заказал замену, а тележку закрепил до следующей смены. Здесь рядом шла вода, по расписанию приходило судно, и чужая поломка занимала чужое время. От этой простоты у него приятно стянуло кожу между лопатками.

— Сама втулка нагрузку держит? — спросил он.

— Пока нет. Поэтому я и сижу здесь, а не гоняю её по площадке.

— Я не это имел в виду. На наших версиях была обходная передача. Медленная, на половину груза. Покажи крышку с другой стороны.

Лея развернула корпус. Лев узнал расположение гнёзд и почти уже сказал, что всё понял, но увидел новый блок управления. Местные заменили половину схемы.

— Так, — сказал он. — Это уже не наше.

— Вот теперь знакомимся, — ответила Лея.

Из ангара вышел пожилой мужчина с короткой бородой и сложенной лестницей на плече. Лея назвала его Данилом. Данил поставил лестницу, поздоровался и не стал спрашивать, каково жить всю жизнь на корабле. Вместо этого показал, где в шкафу хранятся схемы переделок.

Следующие двадцать минут Лев смотрел меньше на море, чем собирался.

Они нашли старую передачу, проверили, можно ли управлять ею после переделки, и сняли кожух. Лев дважды порывался подать питание раньше, чем Данил уберёт руки, и дважды останавливался сам, с досадой обнаружив, что торопится показать знакомое движение. Лея не подгоняла. Она присела рядом, сверяла сигналы и записывала ограничения на боковой панели, чтобы следующий водитель не принял временно ожившую машину за исправную.

Когда тележка наконец подняла пустую платформу, Лев невольно улыбнулся.

— Рано, — сказала Лея. — Теперь нагрузка.

Данил принёс мерные грузы. Они проверили подъём и остановку, потом отвели машину на огороженный участок и провели ещё один цикл. Лев шёл сбоку, глядя, не поведёт ли платформу. Под ногами хрустели мелкие камни; каждый раз, когда он отрывал глаза от механизма, за ним появлялась вода.

— Хватит на сегодня, — сказала Лея после последнего спуска. — Спасибо.

Лев хотел ответить что-нибудь лёгкое, но вдруг понял, что она действительно благодарит за сделанную работу. Не поздравляет с прибытием, не хвалит полковничьего сына и не вежливо выслушивает гостя.

Он ответил:

— Пожалуйста.

Привели водителя. Лея показала ему новые отметки и объяснила ограничение. Лев стоял рядом, готовый добавить подробность, но не понадобилось. Водитель повторил, что понял, и медленно повёл тележку к пирсу. Две новые машины освободились и уехали в другую сторону.

— Ты до какого часа? — спросила Лея.

— В восемнадцать сбор.

— Значит, ещё можно поработать.

Она улыбнулась первый раз, и Лев не сразу сообразил, что это шутка.

Вместо работы они пошли к умывальнику за ангаром. Вода была холодной, кран открывался боковым рычагом. Лев тщательно вымыл руки, потом ещё раз намылил правый локоть. Пятно стало светлее и шире.

Лея смотрела на него, прислонившись к стене.

— У вас всем такую выдают?

— Что?

— Форму.

— Для работы другую. Эту на выход.

— Красивый у вас выход.

Он хотел сказать, что отец велел, и не сказал.

— Мы так привыкли.

Лея кивнула, словно это был достаточный ответ, и повела его на дальнюю сторону мастерской. За стеной начиналась узкая полоса песка. К ней спускались четыре бетонные ступени, нижнюю то и дело заливало водой.

— Здесь можно сидеть, — сказала она. — Туда дальше пока не ходи. Там провал после ремонта берега.

Они сели на верхнюю ступень. Лев достал оставшуюся половину лепёшки; она остыла и оказалась ещё вкуснее. Лея отломила кусочек, когда он предложил, и крошки попали ей на колено. Она смахнула их в воду.

— Рыбы подойдут? — спросил Лев.

— Может быть.

Он стал смотреть вниз. Лея некоторое время терпеливо смотрела вместе с ним.

— Ты можешь меня не развлекать, — сказал он наконец. — Я правда никогда этого не видел.

— Чего?

— Вот этого.

Он показал на воду, на дальние лодки, на собственные колени над ступенью и сразу почувствовал, как нелепо выглядит этот жест. Лея не засмеялась.

— А я кораблей таких не видела, — сказала она. — У нас в школе был рисунок. Все думали, вы давно повернули назад.

— Мы не могли повернуть. Топливо, время, всё рассчитано.

— Совсем не могли?

Лев вспомнил школьную задачу о развороте экспедиции, дополнительные годы, запас рабочей массы, заседание, которое разбирали на занятиях по истории флота. Там было много чисел. Самого решения он никогда не видел — только вывод из него.

— Наверное, могли бы, если очень рано. Потом уже нет.

— А связь? Мы же вам всё время…

— Нам рассказывали про сообщения.

Лея посмотрела на него, ожидая продолжения. Лев отломил ещё кусок лепёшки и обнаружил, что не хочет объяснять. Если скажет «пропаганда», это прозвучит глупо. Если скажет «все знали», получится, что они нарочно летели восемьдесят лет воевать с людьми, которые не хотят воевать. На корабле между этими ответами помещалась обычная жизнь: работа, дежурства, родители, смешные записи от знакомых с «Кедра». Здесь она почему-то не помещалась.

— А ты знала, что мы придём? — спросил он.

— Я — год назад. Когда начали готовить жилые корпуса. До этого думала, что вы такая старая история. Вроде первых неудачных посадок.

— Нам двадцать два года.

Лея подняла брови.

— Мне двадцать четыре.

— Я не про тебя. Я про…

Он рассмеялся. Она тоже. Потом оба замолчали, и теперь молчать было легче.

По воде прошла длинная тень. Небольшая лодка двигалась к причалу, и Лев смотрел, как нос режет поверхность. В школьном бассейне вода всегда возвращалась к тому же борту. Здесь след расходился и исчезал, не успев до чего-нибудь дойти.

— Ты здесь постоянно работаешь? — спросил он.

— Четыре года. Сначала стажёром. Потом Данил ушёл руководить участком, а я осталась разгребать то, что он после себя оставил.

— Я слышу, — донеслось из-за стены.

— Я знаю! — крикнула Лея и повернулась обратно к Льву. — У тебя служба надолго?

— Десять дней.

— И всё?

— Первый обязательный срок. Дальше продлевать или на гражданскую работу. Обычно все продлевают.

— Почему?

Лев покрутил в пальцах пустую бумагу.

— А куда идти? Мы жили в одном корабле. Можно в другую службу, можно на «Кедр», если место есть. Всё равно тот же поход.

— Теперь место есть здесь.

Он посмотрел на неё. Лея сидела, положив локти на колени, и щурилась от отражённого света. Она говорила про мастерскую. Просто про мастерскую, потому что им не хватало людей. Лев это понимал и всё-таки чувствовал, как от её слов становится тепло.

— У меня нет ваших допусков.

— Получишь. Если захочешь. Твою тележку мы уже проверили.

— Она не моя.

— Это хорошо. А то ещё платить пришлось бы.

Сзади хлопнула дверь. Данил принёс три кружки с чаем, поставил две на ступень и сел чуть выше. Некоторое время они пили молча. У Льва гудела голова от света, новых запахов и того, что в каждом направлении что-нибудь двигалось. Он не хотел уходить под крышу, хотя там было бы спокойнее.

— Устроим тебе сегодня временную запись в мастерскую, — сказал Данил. — Чтобы не объяснять каждый раз на проходной. Паспорт с собой?

Лев кивнул.

— И разрешение твоего начальства на работу в оставшиеся дни. Без него не буду. Нам здесь своих неприятностей хватает.

Лев посмотрел на экран связи. От отца было короткое сообщение: «Где ты?» Он написал: «Третий пирс, ремонт, всё нормально». Потом добавил: «Мне предлагают стажировку».

Сообщение ушло. Ответа не было.

Внезапно на воду упала капля, за ней другая. Лев поднял лицо. Солнце ещё светило над дальними крышами, но над мастерской уже нависло серое облако. Лея схватила кружку и вскочила.

— Накидку дали?

— Да.

— Где?

Лев вспомнил, как положил пакет в сумку матери, чтобы не таскать его во время обхода.

— В лаборатории.

— Удобно.

Они добежали до двери, и тут дождь пошёл всерьёз. Вода забарабанила по металлическому козырьку, потекла по стене, вычертила на бетоне тёмные дорожки. Данил, шедший последним, спрятал свою кружку под куртку, словно именно её было важно не намочить.

Лев стоял в открытом дверном проёме. Холодные капли били по кистям. Он протянул руки дальше, под струю с края козырька, и несколько секунд держал их так.

— Заболеешь — возвращать некому, — сказала Лея за его спиной.

— Отец здесь.

— Тогда есть кому.

Прибор на поясе коротко завибрировал. Лев вытер ладонь о мокрые брюки и прочёл ответ: «Обсудим на корабле. Время сбора помнишь».

Он убрал прибор. На столе возле двери лежали снятая муфта и сломанная втулка. Лев спросил, куда складывают забракованные детали, и вернулся в мастерскую.

Глава 3. Незакрытое небо

К началу дождя Рада успела поссориться с лаборанткой, извиниться и обнаружить, что та всё это время была права насчёт маркировки.

На корабле цветная полоса означала день отбора. Здесь — способ хранения. Рада увидела красную наклейку на контейнере с корнями и решила, что образцы перепутали, хотя время отбора было напечатано рядом, крупно, в понятных ей цифрах. Лаборантка выслушала её до конца, повернула контейнер другой стороной и показала дату.

Теперь Рада стояла над столом, рассматривала корни через прозрачную стенку и очень старалась не объяснять, почему ошибиться было легко.

— У нас иначе, — сказала она наконец.

— Я поняла.

Лаборантку звали Вера. Она была круглолицая, с большими тёмными глазами, и носила белый халат поверх платья с жёлтыми рыбами. Рыбы выглядывали из-под полы всякий раз, когда Вера наклонялась к нижним ящикам. Рада уже успела подумать, что в такой одежде неудобно работать, и теперь запретила себе иметь об этом мнение.

За стеклянной стеной зеленели столы с рассадой. По крыше застучало. Рада подняла голову.

— Обычный дождь, — сказала Вера.

— Слышу.

— Вы так посмотрели.

Рада отодвинула контейнер.

— Можно выйти?

— Конечно. Только халат здесь оставьте.

Во двор вела узкая дверь. Рада повесила выданный халат на крюк, перешагнула порог и попала под холодную крупную воду. За две секунды намокли лоб и волосы. Она отошла от стены, чтобы на неё не текло с крыши, подняла лицо и зажмурилась.

Дождь был слишком настоящим. На записи он всегда существовал для того, кто смотрел: красивый, грустный, торжественный. Здесь он лез в нос, бил по векам, стекал за ворот и совершенно не интересовался тем, что Рада ждала его сорок один год.

Она засмеялась, прикрыв рот ладонью.

Из двери выглянул Юрий Осипов — тот самый старик, который встречал их с бумажной папкой. Теперь папку он держал над головой. С неё бежали две струи прямо ему на плечи.

— Вы долго? — спросил он.

Рада попробовала ответить и получила воду в рот.

— Минуту!

— Тогда я чай поставлю.

Он ушёл. Рада осталась одна посреди маленького служебного двора, в котором стояли тележка с мешками, пустой ящик и большое ведро с трещиной у ручки. Ничего красивого. Она подумала, что обязательно расскажет Мирону именно про это ведро, иначе он решит, будто она сочиняет.

Когда она вернулась, Вера принесла полотенце и сухую рабочую куртку. Её собственную повесили над вытяжной решёткой. Рада переоделась за шкафом и села пить чай, чувствуя, как мокрые носки остывают в ботинках.

— Первый раз без потолка? — спросил Осипов.

— Не первый. Утром уже была.

— Я имею в виду вообще.

— Тогда первый.

Осипов сунул ложку в банку варенья. Рада потянулась отодвинуть банку от документов, но он успел сам, не глядя.

— Я в девятнадцать впервые поднялся на станцию, — сказал он. — Думал, вся жизнь теперь там пройдёт. Через четыре дня попросился обратно.

— Почему?

— Не понравилось.

— А что именно?

— Всё.

Рада рассмеялась. Ей понравилось, что он не стал придумывать красивую причину.

На соседнем стуле лежали её сумки. Из одной торчала накидка Льва. Рада вспомнила, как он утром сунул ей пакет, и отправила сообщение: «Твоя защита от погоды у меня. Обнаружила с большим опозданием». Сын ответил не сразу: «Тут тоже мокро. Всё хорошо». Она представила, как он стоит под тем же дождём, только где-то за лабораторными корпусами, возле моря. На корабле Рада знала почти все места, где мог оказаться сын. Теперь между ними помещались неизвестные улицы.

Она попробовала понять, страшно ли ей. Пока было любопытно.

Осипов развернул её ведомость семенного фонда.

— Вот это вы всё действительно сохранили?

— И это, и ещё часть на «Севере». Здесь только наш сектор.

— Без обновления с Земли?

— Откуда нам было обновлять?

— Я не про новые поставки. Про выбор линий. Вы меняли их в дороге?

— Разумеется. Что давало плохие семена, убирали. Что не выдерживало наш свет, тоже. Но исходный запас у нас отдельный.

Он провёл пальцем по нескольким строкам, остановился на маленьких томатах и попросил подробные записи по урожаю. Рада открыла их. На экране появилась фотография грядки, снятая три года назад: красные кисти, чёрная трубка, рука Льва с откушенным помидором. Она собиралась убрать снимок и не убрала.

— Помощник? — спросил Осипов.

— В основном едок.

— Хорошая специальность. Вы сами это вели?

— Последние шестнадцать лет. До меня мать.

Слово прозвучало неожиданно. Рада редко говорила о матери на работе: там всё и так было её — стол, старые записи, сортировочная рамка, привычка поднимать листья тыльной стороной пальцев. Мать умерла шесть лет назад, но в садовом секторе это ощущалось иначе, чем в квартире. В квартире её не было. В секторе до сих пор находились вещи, которые она велела поставить именно сюда.

— Она агрономом была? — спросил Осипов.

— Да.

— С Земли?

— Нет. На Земле родилась бабушка. В Астрахани.

Он поднял голову.

— У моего деда мать была астраханская. А он уже здесь родился.

— У вас остались записи?

— Кое-что. Дед утверждал, что его мать умела отличать рыбу по одному запаху. Даже если рыбы ещё не принесли.

— У бабушки всё время была река, — сказала Рада. — Она рассказывала, как жила возле большой реки. Волга. Я потом смотрела карту и не могла понять, зачем людям столько воды, если они всё равно селятся на берегу.

— Чтобы жаловаться, когда она поднимается.

Рада улыбнулась. До этого утра она знала Астрахань по бабушкиным словам и старым изображениям. Теперь неизвестный человек на другой планете тоже знал про неё семейную историю. Никакой важной новой информации в этом не было, но комната вдруг перестала казаться чужой.

Осипов вернулся к ведомости. Он не был сентиментален в работе: несколько вариантов сразу отложил, о двух сказал, что здесь есть лучше, а одну строку попросил пометить для отдельного опыта.

— Нам нужны ваши компактные линии, — объяснил он. — Для закрытых хозяйств севернее. Там свет дорогой, тепло тоже. Не факт, что подойдут. Но проверить стоит.

— На весь посёлок сразу не дам.

Он взглянул поверх очков.

— А я и не прошу.

Рада почувствовала, что снова разговаривает так, будто вокруг неё люди, которым надо объяснять очевидное. Она откинулась на спинку стула.

— Простите. У нас с этого начинается каждый разговор. Сначала все хотят побольше, потом выясняется, что помещение не готово.

— Помещение здесь тоже бывает не готово. Но если я сейчас предложу посадить ваши томаты в поле, Вера меня выгонит раньше, чем вы успеете возмутиться.

За стеклянной стеной Вера, не слышавшая разговора, несла поддон с маленькими светлыми растениями. Она поставила его в пустой бокс и записала что-то на табличке. Рада следила за её руками и успокаивалась. В чужом хозяйстве оказались знакомые движения: не задеть листья, не положить грязную крышку на чистый стол, сначала проверить номер, потом переносить.

После чая они работали почти до самого сбора. Осипов отвёл им отдельный стол и предложил составить первое испытание на небольшой партии. Рада выбрала семена, указала исходную партию и дату, а Вера переписала их номера в местную систему, каждый раз читая вслух. Теперь Рада не пыталась угадывать значение цвета. Спрашивала.

В конце Осипов показал ей хозяйственный двор за теплицами. Дождь перестал, под деревьями капало. За низкой оградой лежали несколько длинных гряд, пока пустых. На крайней темнели остатки прошлых стеблей.

— Здесь можно будет сравнивать, — сказал он. — После закрытых проб. Если у вас появится человек на постоянную работу.

— На какой срок?

— Для начала на полгода. У нас есть место и средства на исследование. Нужен тот, кто знает ваш материал. Из отчёта я узнаю, что растение делало. Хочу, чтобы рядом был кто-то, кто видел, как оно это делало.

Рада смотрела на гряды. Она представляла себе другую землю: огромную, сияющую, с ровными рядами по склону и собственным домом рядом. Здесь были грязные доски, сетка, криво стоявший бак. Вода с крыши капала на перевёрнутую тачку. Если взяться за этот участок, сначала придётся убрать старые стебли, проверить почву, поправить полив. Всё то же, что дома, только можно выпрямиться и не увидеть над собой ничего.

— Общежитие есть? — спросила она.

— Есть. Небогатое.

— Я не про богатство.

Осипов молча подождал.

— Мне надо посмотреть график, — сказала Рада. — И договориться на корабле. Я не могу просто не вернуться.

— Я и не предлагаю сегодня. Пришлю условия.

Она попросила прислать.

До приёмного корпуса её подвезли. В машине было тепло; мокрые ботинки она поставила на маленькую решётку у пола и всю дорогу смотрела в окно. Улицы мелькали между заборами, открывались короткие боковые проходы, люди шли куда-то с сумками, ребёнок тащил по луже игрушку на длинном шнуре. Возле одного дома двое мужчин поднимали тяжёлую створку ворот, а третья, пожилая женщина, стояла рядом и явно объясняла, как надо было делать с самого начала. Рада улыбнулась. Ничего из увиденного не собиралось закончиться с их вечерним отлётом.

В приёмном корпусе Мирон уже ждал.

Он стоял у окна без фуражки. На столе рядом лежал маленький прозрачный пакет с камнем и две тонкие папки. Камень был серый, гладкий, с белой прожилкой. Рада взяла пакет, повертела.

— Красивый.

— Разрешили привезти. Обработали.

— А собака?

— Можно после осмотра. Я хозяйке всё отправил.

— А Нинин муж?

Мирон кивнул в сторону дальнего окна. Там сидели Нина и незнакомый Раде мужчина в рабочей форме «Севера». Держались за руки. Между ними на скамье лежала пустая обёртка; мужчина, заметив их взгляд, свободной рукой сложил её и убрал в карман.

— Белик дала место на техническом рейсе, — сказал Мирон. — А Нину взяли вторым нашим.

Рада смотрела, как Нина поправляет мужу воротник. Она не знала его достаточно хорошо, чтобы вспомнить имя, хотя про двадцать один год их брака слышала бесчисленное количество раз. Сегодня можно было подойти и познакомиться. Но Мирон взял её за локоть.

— Это твоя куртка?

— Нет. Моя промокла. Эту дали.

— Что с тобой случилось?

— Дождь.

Он посмотрел на неё так, будто хотел проверить, шутит ли она. Рада поцеловала его в угол рта. Воротник у него пах нагретой тканью и немного пылью.

— А у тебя?

— Переговоры.

— Промок?

— Примерно.

Он улыбнулся и сразу перестал. Рада увидела, как он устал. Не так, как после аварийной тревоги или длинных учений, когда напряжение ещё держит плечи, а глаза блестят. Сейчас он выглядел человеком, который весь день объяснял одно и то же и ни разу не был уверен, что его поняли.

— Лев скоро будет, — сказала она.

— Он сообщил.

— Что у него там?

— Работа. Предлагают работу.

— Это плохо?

Мирон поднял ладонь, прося пока не продолжать. Рада оставила его у окна и пошла к Нине.

Мужа звали Арсений. Он был маленький, коренастый, с глубоко посаженными глазами и тонкими тёмными волосами, собранными в хвост. Рада ожидала, что они расскажут про море. Нина вместо этого принялась жаловаться на ступени: слишком высокие, слишком широкие, всё время приходится смотреть под ноги. Арсений добавил, что в столовой неправильно расставлены сиденья, из-за них неудобно носить подносы.

— Вам не понравилось? — спросила Рада.

Они одновременно посмотрели на неё.

— Понравилось, — сказала Нина.

— Очень, — сказал Арсений.

Нина опять взяла его за руку.

Лев пришёл без пяти шесть. Волосы высохли беспорядочными прядями, на брюках темнели пятна, а в руках он нёс бумажный пакет. Рада собралась спросить, что это, но сын сразу поставил пакет на стол перед ней.