Почему не могу уйти

У женщины с нарциссическими чертами встречаются все те же лица, хотя рисунок нередко бывает иным. Грандиозная жена может требовать восхищения своей красотой, вкусом, успехами, превращать дом и детей в витрину и с презрением относиться к мужу, который зарабатывает меньше, чем ей хотелось бы, или не соответствует картинке «правильной» семьи. Уязвимая жена бесконечно страдает, обижается, болеет и даёт понять, что муж никогда не сможет загладить вину за то, что жизнь её сложилась не так. «Заботливая» – мать, которая живёт детьми и ради детей, так что муж оказывается в собственном доме на правах обслуживающего персонала, а дети – её продолжением, свидетельством её материнского подвига. Встречается и жестокость: унижение при посторонних, насмешки над мужской несостоятельностью, контроль денег и встреч, вспышки ярости, иногда – удары, о которых мужчины молчат дольше всего, потому что признаться в них стыдно вдвойне.

Георгий записался ко мне в конце февраля. Эту встречу мы провели по видеосвязи: он вышел на неё в обеденный перерыв из машины, припаркованной у проектного бюро. Ему было сорок шесть лет, он работал инженером-мостостроителем, и это было первое, что он сообщил, как сообщают о себе в анкете.

– Я, наверное, не совсем по адресу, – сказал он. – У вас тут, я так понимаю, в основном женщины.

– В основном. Но не только.

– Ну да. Мне жена психолога посоветовала. Не вас, другого. Сказала, мне надо разобраться со своей агрессией. Я, честно говоря, агрессии в себе не нахожу. Но раз она говорит…

– Что вы ищете, когда ищете её в себе?

– Ну… чтобы я кричал. Или там руки распускал. Я не кричу. Я вообще, если честно, последние три года почти не разговариваю дома. Прихожу, ужинаю, ухожу в гараж. У меня там стол, я модели собираю. Корабли.

– А жена говорит об агрессии.

– Она говорит, что я её подавляю своим молчанием. Что я пассивно-агрессивный. Она много читает про это. У неё полка целая. И она права, наверное, я молчу. Просто если я начинаю говорить, всё заканчивается одинаково.

– Как?

– Тем, что я извиняюсь. Я за двадцать лет, по-моему, больше извинялся, чем за всю остальную жизнь.

– А она что отвечает, когда вы извиняетесь?

– По-разному. «Ну вот, ещё и дуться начал». Или: «Извинения принимаются, но осадочек остался». Осадочек у нас, наверное, уже по колено.

– За что вы извиняетесь чаще всего?

– Да за всё. Что не так посмотрел. Что не то подарил. На сорокалетие ей серьги подарил, она их при гостях открыла и говорит: «Ну, спасибо, я теперь знаю, во сколько ты меня оцениваешь». И все засмеялись. И я тоже засмеялся. Она же шутила. Она всегда шутит.

– А вам было смешно?

Он долго молчал.

– Нет. Мне не было смешно. Я эти серьги три недели выбирал. В ювелирный бегал между совещаниями, консультант меня уже по имени знала.

– Три недели.

– Ну да. Вы понимаете, она ведь замечательная. Правда. Её все любят. Она врач, детский кардиолог, к ней из других городов везут. Красивая. Дома всё идеально. Мне друзья говорят: тебе повезло, Жора, тебе такая досталась, ты её не заслуживаешь. И я… ну, я с ними, в общем, согласен.

– С тем, что вам повезло, или с тем, что не заслуживаете?

– Со вторым. Больше со вторым.

Мне хотелось спросить о многом сразу, но я понимала, что любой лишний вопрос может отбросить его назад, в анкету и в мосты.

– Можно я вам одну вещь расскажу? Я её никому не рассказывал. Ерунда, в общем. В прошлом году нам дали премию. Отраслевую. За мост через реку, я там главным конструктором был. Шесть лет работы. Вручали в Москве, в большом зале, на сцене. Я её позвал. Она пришла. Сидела в зале, в первом ряду, в телефоне. Я со сцены видел – она в телефоне. А потом в гостинице сказала: «Ну мост и мост, его бы и без тебя построили. Ты там так стоял, как будто тебе Нобелевскую дали. Мне за тебя было неловко».

– И что было дальше?

– А дальше она до трёх ночи плакала. Что я никогда не замечаю, как ей тяжело. Что она спасает детей, а ей никто никаких премий не даёт. Что я эгоист и думаю только о себе. И я, вы знаете, сидел на краю кровати в этой гостинице и просил прощения. За премию. Я извинялся за свою премию.

– Где она сейчас? Премия.

– В машине. В багажнике. Под запаской, прямо подо мной. Диплом и статуэтка. Я её домой не занёс. Подумал, что она будет стоять и её раздражать.

– Год в багажнике.

– Год. Смешно: у меня мать так же. Она актрисой была, в драмтеатре. Не главной, но… Я всё детство на её спектаклях сидел. Наизусть всё знал. А когда я в девятом классе на областном конкурсе первое место взял – модель парусника полгода строил, – она сказала: «Ну и что, это же не талант, это усидчивость». И в тот вечер у неё была премьера, и все поехали на премьеру. Диплом я в комод положил, под свитера. Я как-то об этом не думал. Что я опять под свитера.

– Под запаску.

– Под запаску, – повторил он и надолго замолчал.

– Вы мне скажите. Она что, нарцисс? Я читал. Я сам у неё на полке брал.

– Я её никогда не видела, Георгий. И не возьмусь ставить ей диагноз. Но я вижу, что рядом с ней вы прячете в багажник то, чем гордитесь.

– Это дочка подарила, – сказал он вдруг. Он покрутил в руке ключи с брелоком, облезлым пластмассовым маяком. – Ей было семь. Сказала: «Папа, это чтобы ты не заблудился».

Что об этом говорит наука

Мысль о том, что нарциссизм бывает разным, не нова: она проходит через сто лет клинической и исследовательской литературы, и люди, писавшие об этом, расходились в деталях, но сходились в главном.

В психоаналитической традиции различали «толстокожих» и «тонкокожих» людей: так назвал эти два полюса британский аналитик Герберт Розенфельд10[10], описывая тех, кто почти не замечает чужих чувств, и тех, кто ранится от любого прикосновения. Американский психоаналитик Глен Габбард развил ту же мысль и говорил о нарциссизме «не замечающем» (человек поглощён собой и не интересуется реакцией другого) и «сверхбдительном» (человек напряжённо следит за тем, как к нему относятся, и обижается на малейшее пренебрежение). Отто Кернберг выделил наиболее тяжёлую форму, которую назвал злокачественным нарциссизмом: к грандиозности в ней добавляются жестокость, подозрительность и черты антисоциальности. Теодор Миллон, американский психолог, предложил в своей классификации несколько вариантов нарциссической личности, среди которых «беспринципный», «компенсаторный» и «элитарный»; эти названия описывают разные способы удерживать завышенный образ себя. Все эти описания родились из клинической практики, и это их сила и их ограничение: они наблюдательны, но строились на пациентах, которые обратились за помощью.

В последние пятнадцать лет к ним добавились работы, основанные на опросниках и больших выборках. Пол Винк в начале 1990-х годов показал, что у людей с нарциссическими чертами выделяются два устойчивых набора качеств: грандиозность и уязвимость. Позднее эта идея получила подтверждение во множестве исследований, и сегодня большинство учёных говорят именно об этой паре. Немецкий психолог Матиас Бэк с коллегами11[11] предложил уточнение: у нарциссической самозащиты есть два пути. Первый, который они назвали стремлением к восхищению, – это обаяние, самопрезентация и желание быть замеченным; второй, соперничество, – это обесценивание других, агрессия и желание победить. Именно соперничество, по их данным, отвечает за конфликты и разрушает отношения, тогда как обаяние помогает произвести хорошее первое впечатление. Это хорошо объясняет, почему женщина так часто рассказывает: сначала он был очаровательным, потом всё изменилось.

Наконец, американские исследователи Джошуа Миллер, Кит Кэмпбелл и их соавторы, а также Йозеф Кризан и Анна Херлах12[12] предложили считать общим ядром всех вариантов не грандиозность, а чувство особых прав и неспособность считаться с другими: человек уверен, что ему положено больше, чем остальным, и что правила для него можно нарушить. Из этого ядра растут и «толстокожая» самоуверенность, и «тонкокожая» обидчивость. По их модели, разница между вариантами – в том, как человек обращается с этим ядром: громко требует, или обижается и копит претензии, или соперничает.

Из всего этого для читательницы важно несколько выводов. Первый: нарциссизм не обязательно выглядит как хвастовство, и отсутствие хвастовства не отменяет остального. Второй: один и тот же человек может переходить от одного лица к другому в зависимости от обстоятельств: в успехе он блистает, в неудаче обижается. Третий: ни один из этих вариантов не является диагнозом, и по тому, как больно рядом с человеком, нельзя судить о тяжести его состояния. Четвёртый: во всех вариантах повторяется одно и то же ядро – особые права и неумение считаться с другими. И пятый: всё сказанное годится для понимания, а не для постановки диагноза близкому человеку. Определять, есть ли расстройство, может только специалист на очном приёме.

* * *

Я не знаю, есть ли у жены Георгия расстройство личности, и мне не нужно было этого знать, чтобы видеть, что происходит с ним самим. В его истории узнаются многие из черт, о которых шла речь в этой главе: блестящий фасад, которым восхищаются все вокруг; соперничество с мужем за любую похвалу; жестокость, произнесённая «в шутку» и при свидетелях; слёзы и обвинения, после которых виноватым оказывается тот, кого только что унизили. Вечер его награды она превратила в вечер собственной обиды, и ему пришлось просить прощения за то, что он вообще был замечен. Здесь хорошо видно, почему мужчины в таком браке молчат так долго. Друзья видели красивую, успешную жену и говорили Георгию, что ему повезло; книги на полке у жены объясняли, что агрессор – он; детский опыт научил его, что собственная радость раздражает тех, кого любишь, и что её лучше прятать – под свитера, под запаску. Он вышел на связь, чтобы разобраться со своей агрессией, и обнаружил, что двадцать лет извиняется за то, что существует.

О чём я думала, слушая его? О цене, которую Георгий платит за привычное. Роль виноватого даёт ему то, чего не даёт роль человека, которого заметили: она предсказуема. Он знает, чем кончится любой разговор, и это знание, при всей его горечи, надёжнее любой надежды. Пока он виноват, он нужен жене, пусть как повод для её слёз, и ему не приходится выяснять, что будет, если однажды он перестанет извиняться. Кроме того, виноватому легче: если причина всех бед в нём, то всё поправимо, достаточно лучше стараться. Признать, что стараться бесполезно, для него означало бы потерять сразу и жену, и представление о себе как о человеке, который способен всё исправить. Мне кажется, что его молчание в гараже было единственным местом, где он ещё принадлежал самому себе: там он строил корабли, которые держатся на воде, пока их кто-то не оценил.

Добавлю, что история Георгия не делает женщин с нарциссическими чертами ни страшнее, ни безобиднее мужчин. Устройство одно и то же; различаются костюмы, в которые его одевает культура, и то, насколько охотно окружающие готовы поверить тому, кто рядом. Мужчине обычно верят хуже, и это само по себе причиняет вред: стыд, молчание и одиночество держат его в таких отношениях не слабее, чем женщину – финансовая зависимость и страх.

* * *

Если вы узнали своего партнёра в одном из этих лиц, или сразу в нескольких, или не узнали ни в одном, но продолжаете чувствовать, что рядом с ним вам становится всё меньше, – вернитесь к вопросу, о котором шла речь в начале книги. Вопрос не «кто он?», а «что происходит со мной?». Лица, которые я описала, помогают узнать рисунок, но не дают права и не обязывают ставить диагноз, и самое точное, что у вас есть, – это ваша собственная жизнь: как часто вы извиняетесь, о чём перестали говорить, что спрятали подальше, чтобы не раздражать. В следующих главах речь пойдёт о том, как начинаются такие отношения и почему в их начало так невозможно не влюбиться, – потому что все лица, даже самые опасные, в первые месяцы выглядят одинаково: как долгожданная, наконец-то случившаяся любовь.

Глава 5

Начало, в которое невозможно не влюбиться

«Самое опасное в таком начале – то, что оно отвечает на вопрос, который вы задавали себе всю жизнь: увидит ли меня кто-нибудь по-настоящему».

Из рабочих записей автора

Почти каждая история, которую мне приносят о жизни рядом с нарциссическим партнёром, начинается одинаково – с воспоминания о счастье. Женщина, которая минуту назад говорила о криках, о ледяном молчании, о том, что она больше не узнаёт себя в зеркале, вдруг меняется в лице, голос у неё становится мягче, и она произносит: «Но вы бы видели, как всё начиналось». И дальше идёт рассказ, который я слышала сотни раз в разных вариантах и который всякий раз звучит как первый: цветы на работе в обычный вторник, сообщения с утра до ночи, разговоры до рассвета, ощущение, что этот человек знает тебя всю жизнь. Она говорит об этом с такой нежностью, что я понимаю: та, первая пора до сих пор жива в ней и держит её крепче, чем всё, что было потом.

Я никогда не тороплюсь объяснять, что в этом начале было «не так». Многое в нём было правдой, и отнимать у человека счастливую память жестоко. К тому же именно сюда она мысленно возвращается каждый раз, когда ей плохо, и пока мы не поймём вместе, из чего это начало сделано, рассуждения о последующих годах не будут для неё убедительны: обесценивание, контроль и холод переживаются как временное отклонение от «настоящих» отношений, а подлинными кажутся первые месяцы.

* * *

Как выглядит это начало? Прежде всего – как лавина внимания. Утром, ещё до того, как вы проснулись, приходит «доброе утро», чтобы вы открыли глаза и сразу увидели его. Днём, посреди вашей работы, он спрашивает, что вы ели, как прошло совещание, не мёрзнете ли вы в этом лёгком пальто. Вечером звонит и говорит часами. Всё, что вы рассказали, он помнит: имя вашей учительницы музыки, марку духов, которые вы носили в институте, песню, под которую вы танцевали на выпускном, – и через неделю эта песня звучит в его машине, а духи стоят на вашем столе. Вами он восхищается вслух и при других: умом, красотой, голосом. Столько хорошего о себе вы никогда не слышали за такое короткое время.

Очень скоро появляются слова о судьбе. «Я никогда никого не встречал, похожего на тебя». «Мне кажется, я знаю тебя всю жизнь». «Ты моя родственная душа». «Я не верил, что так бывает». И самое удивительное – что вы чувствуете то же самое: вам действительно кажется, что вы знакомы давно, что вам не нужно объяснять ему очевидного, что он понимает вас с полуслова. Вам нравятся одни и те же книги, вы мечтаете об одном и том же доме у моря, у вас похожие раны: он тоже рос с холодной матерью, его тоже предали в прошлых отношениях, он тоже давно устал быть сильным.

Это ощущение родства возникает не случайно. Человек с нарциссическим устройством в начале отношений работает как зеркало – внимательное, чуткое и очень точное. Он не столько показывает вам себя, сколько возвращает ваше собственное отражение, только подсвеченное, улучшенное, исполненное надежды. Вы сказали, что любите горы, – оказывается, он всегда мечтал о горах. Вы рассказали, что в детстве вас мало хвалили, – и он вспоминает, как одиноко было ему. Признание в мечте о большой семье и шумных праздниках встречает ответ: это и его мечта, только ему не встречалась женщина, с которой её можно было бы осуществить. Я не думаю, что в большинстве случаев это холодный расчёт. Чаще всего в эти недели он действительно переживает восторг, потому что вы и есть идеальное зеркало, в котором он видит себя таким, каким хочет быть: любимым, понимающим, нужным. Но восторг этот обращён скорее к отражению, чем к живому человеку, и потому так легко потом гаснет.

* * *

Ещё одна черта этого начала – стремительность. Всё происходит быстрее, чем вы привыкли, и быстрее, чем вы успеваете подумать. На второй неделе он говорит, что любит вас: «Зачем тянуть, мы же не дети». Через месяц предлагает жить вместе или уже фактически живёт у вас. Через два месяца знакомит со своей матерью или, наоборот, говорит, что с матерью знакомить пока рано, зато с вашими детьми уже нашёл общий язык. Он торопится, и в его спешке есть что-то лестное: так торопятся только тогда, когда боятся упустить.

И в этом начале всегда много будущего. Он рассказывает, как вы поедете в Италию, в маленький город на побережье, где он знает одну тратторию; как купите дом и в нём будет комната для ваших книг; как назовёте дочь; как вы будете стареть вместе. Эти разговоры обволакивают, потому что в них есть то, чего вам так давно не хватало, – чувство, что у вас есть общее завтра. Позже многие женщины замечают, что ничего из обещанного так и не случилось: ни Италии, ни дома, ни той комнаты для книг. Будущее в этих разговорах было не планом, а способом привязать к себе прямо сейчас, и, когда надобность в нём отпала, оно просто перестало упоминаться.

* * *

Почему это действует так сильно? Почему в такое начало попадают умные, взрослые, проницательные люди, которые прекрасно видят манипуляцию в чужих историях и не раз предостерегали от неё подруг?

Прежде всего потому, что лавина внимания попадает в самую глубокую человеческую потребность – быть увиденным. Каждый из нас в той или иной мере хочет, чтобы кто-то посмотрел на него внимательно и с любовью, заметил то, чего не замечают другие, и сказал: ты особенная, ты важна, я тебя вижу. Для тех, кого в детстве мало видели, эта потребность так и не была утолена, и голод по такому взгляду сохраняется годами, прячась под самостоятельностью, хорошими оценками, привычкой ни о чём не просить. Девочка, которая росла рядом с занятыми, уставшими, погружёнными в собственные беды родителями, рано научилась быть удобной, незаметной, «беспроблемной». Она выросла и стала надёжной, ответственной, той, на кого опираются другие, – и вдруг появляется человек, который смотрит на неё так, как на неё не смотрел никто. Ей трудно не принять этот взгляд за любовь, потому что так любовь выглядела в её детских мечтах.

Сильно действует это и на тех, кто недавно пережил развод, долгое одиночество, тяжёлую потерю. Человек в таком состоянии похож на того, кто долго шёл по морозу: тепло, которое ему предлагают, кажется спасением, и проверять, откуда оно и надолго ли, нет ни сил, ни желания. Женщина после развода нередко сомневается в собственной привлекательности, в праве на счастье, в том, что её вообще ещё можно любить; и когда появляется человек, который с первых дней говорит ей, что она лучшая, он лечит именно ту рану, которая болит сильнее всего. Возвращение к жизни и любовная лавина13[13] сливаются для неё воедино, и спустя годы она уже не может отделить одно от другого.

Назову причину, о которой говорят реже. Внимание такой силы тело запоминает, как глоток воды в жару. Влюблённость сама по себе похожа на лёгкое опьянение: учащается пульс, пропадает аппетит, сон становится коротким. Когда в неё каждый день добавляется новая порция восхищения, подарков и общих мечтаний, она разгорается ещё сильнее, и позже, когда восхищение сменится холодом, этот опыт станет меркой для всего дальнейшего и тем, к чему мучительно хочется вернуться.

К этому добавляется ошибка, которую хорошо показал один известный опыт. В 1974 году психологи Дональд Даттон и Артур Арон останавливали молодых мужчин в канадском ущелье на двух мостах: один был высоким, узким и шатким, он раскачивался над пропастью, другой низким и прочным. Молодая женщина просила заполнить короткую анкету и оставляла номер телефона на случай вопросов. Звонили ей заметно чаще те, кого она встретила на шатком мосту (выборка была небольшой, а позднейшие проверки давали неоднозначные результаты). Авторы объясняли это так: возбуждение от высоты мужчины частично приняли за влечение к ней. Тело не подписывает свои сигналы: сердцебиение от страха и сердцебиение от влюблённости похожи, и рассудок нередко подбирает объяснение, которое ближе. Если ожидание ответного сообщения, страх его потерять и внезапное облегчение, когда он снова ласков, повторяются неделями, то весь этот накал может приниматься за силу чувства. Позже, когда накал связан уже только с тревогой, он всё равно читается как любовь.

К этому прибавляется то, чему нас учит культура. Почти все истории о большой любви, на которых мы выросли, – романы, фильмы, песни, которые пели наши матери, – рассказывают о любви с первого взгляда, о страсти, сметающей все преграды, о мужчине, который не может жить без своей избранницы и готов ради неё на всё. Нам с юности объясняли, что большое чувство узнаётся по напору и скорости, а осторожность, паузы и сомнения – признак того, что «это не то». Женщина, которую захватила лавина, слышит внутри узнавание там, где стоило бы услышать тревогу: вот оно, то самое, о чём пели и писали. Спокойная, постепенная близость, где двое долго присматриваются друг к другу, в этой системе координат кажется чем-то второсортным – тёплым, но пресным.

Не последнюю роль играет и чувство долга, которое поначалу совсем не похоже на долг. Он очень рано рассказывает вам о своих ранах – о жестоком отце, о предательстве бывшей жены, о том, что никому до вас не доверял, – и вы чувствуете себя избранной, той, кому открыли самое сокровенное. Вместе с этим доверием на ваши плечи незаметно ложится груз: вы не можете ранить человека, который столько пережил и так вам открылся, не можете оказаться «такой же, как все они». Когда спустя месяцы он начнёт ранить вас, вы будете помнить эти ночные признания и объяснять его жестокость его болью, оставаясь рядом, чтобы доказать, что вы другая.

* * *

Ульяна пришла ко мне через полгода после того, как муж – они прожили вместе четыре года – ушёл, оставив на столе ключи и короткую записку. Ей было тридцать девять, она работала логопедом в детском саду, и у неё был двенадцатилетний сын от первого брака. На первых встречах она говорила о последних двух годах: о его раздражении, о насмешках над её работой («ну что, научила кого-нибудь выговаривать букву Р?»), о том, как он неделями не замечал её, а потом вдруг становился нежным. На пятой встрече я спросила, как они познакомились.

– Ой. Это отдельная история. Это я могу долго.

– Расскажите.

– Он отец мальчика из Стёпиной шахматной секции. Ну, то есть не отец, дядя, он племянника водил. Я его месяц видела в коридоре, он всё время читал. Бумажную книгу, представляете, в наше время. А потом Стёпа с его племянником сыграли вничью, и он подошёл и сказал: «У вашего сына очень смелая защита. Это от мамы?» Глупо, да? А мне никто никогда не говорил, что я смелая.

– И что было дальше?

– Дальше было… Три месяца, которые я, наверное, буду помнить всю жизнь. Он мне писал каждое утро. Каждое. Даже когда в командировке был, в другом часовом поясе, у него там ночь, а он пишет: «Доброе утро, смелая». Я заболела в ноябре, бронхит, лежала пластом – он приехал с бульоном. Сам сварил, в банке привёз, банка в полотенце завёрнута, чтобы не остыла. Стёпе собрал конструктор, который мы полгода собрать не могли. Мама моя его обожала. А ещё варенье. Я ему как-то рассказала, что бабушка варила айвовое, у неё в Нальчике айва росла. Что я этот вкус с детства помню и нигде больше не находила. Он через две недели поехал в командировку в Махачкалу и привёз банку. С рынка. Сказал: «Попробуй, похоже?» Похоже было. Я ела и плакала. Он меня обнимал и говорил, что теперь всегда будет привозить.

– Привозил?

– Нет. Один раз. Ну, это потом уже неважно было. Я напомнила ему на годовщину, а он: «Улечка, ты что, у меня теперь счёт ведёшь?» И засмеялся. И я тоже. Вы думаете, он всё это специально? Играл?

– Я думаю, вам очень дорого то время. И мне хочется его понять вместе с вами, а не отнять.

– Я когда это рассказываю, мне хорошо. А потом я прихожу домой и думаю: ну где же он, тот человек? Куда он делся? Может, это я его…

– Что вы?

– Испортила. Не знаю. Стала скучной. Он же говорил, что я стала скучной.

– Когда он перестал писать «доброе утро»?

– Через неделю после росписи. Я написала: «Доброе утро, смелый». А он: «Ульян, я на совещании, давай без телячьих нежностей». Я полдня перебирала, что сделала не так. Вечером купила его любимый сыр.

– Давайте вернёмся в те три месяца. Было там что-то, что вас тогда хоть немного царапнуло?

Я сразу пожалела о вопросе: он содержал ответ, которого я ждала, и хороший ответ Ульяны мог оказаться просто вежливым.