Полная версия
Почему не могу уйти
Олеся Келе
Почему не могу уйти
Глава
ОЛЕСЯ КЕЛЕ
ПОЧЕМУ
НЕ МОГУ УЙТИ
Нарциссические отношения и травматическая привязанность
Содержание
От автора
Глава 1. Слово «нарцисс»: от мифа до ругательства
Глава 2. Здоровая любовь к себе, нарциссические черты и расстройство
Глава 3. Броня и пустота: как устроен нарциссический человек изнутри
Глава 4. Разные лица нарциссизма
Глава 5. Начало, в которое невозможно не влюбиться
Глава 6. Тревожные знаки, которые видно только потом
Глава 7. Обесценивание: как исчезает та, которую любили
Глава 8. Когда перестаёшь верить себе
Глава 9. Контроль, который не похож на контроль
Глава 10. Ярость и ледяное молчание
Глава 11. Измены в нарциссических отношениях
Глава 12. Травматическая привязанность: почему я не могу уйти
Глава 13. Пять этапов ухода: карта пути
Глава 14. Почему именно я
Глава 15. Детство, которое готовит к таким отношениям
Глава 16. Нарциссическая мать: когда ранит тот, кто должен был защищать
Глава 17. Стыд, страх и надежда: что держит изнутри
Глава 18. Деньги, дети, жильё: что держит снаружи
Глава 19. Тело, которое живёт в тревоге
Глава 20. Может ли он измениться
Глава 21. Если вы пока остаётесь
Глава 22. Решение уйти: как подготовиться
Глава 23. Уход: самые трудные недели
Глава 24. Когда он возвращается
Глава 25. Тишина как защита: прекращение контакта
Глава 26. Дети и бывший партнёр с нарциссическими чертами
Глава 27. Ломка: первые месяцы после
Глава 28. Горе по тому, кого не было
Глава 29. Вернуть себе голос
Глава 30. Опора внутри: на что стоять, когда его больше нет рядом
Глава 31. Люди вокруг: когда не верят
Глава 32. Новые отношения: как не попасть в ту же воронку
Глава 33. Голоса тех, кто ушёл
Глава 34. Практикум самопомощи
Заключение
От автора
«Понять, что тебе плохо, и уйти – два разных умения: первое приходит за одну ночь, второе собирается месяцами».
Есть вопрос, который я слышу и в своём кабинете, и на онлайн-консультациях чаще любого другого, и задают его люди, внешне совсем не похожие друг на друга. Его произносят шёпотом, как признаются в чём-то неприличном; с раздражением на самих себя; со смешком, за которым уже стоят слёзы. Слова почти всегда одни и те же: «Почему я не могу уйти?» Так спрашивает женщина, которая трижды собирала чемодан и трижды раскладывала вещи обратно по полкам, пока он спал. Так спрашивает мужчина, который каждый вечер сидит в машине у подъезда лишние полчаса, прежде чем подняться домой. Так спрашивает та, что ушла полгода назад, сменила номер, сняла квартиру на другом конце города – и всё равно перед сном открывает его страницу, чтобы посмотреть, когда он был в сети.
Эти люди редко бывают наивны. Они прочитали всё, до чего смогли дотянуться, выучили слова, которыми в интернете называют происходящее, и способны по пунктам объяснить подруге, почему так жить нельзя. А когда подруга спрашивает: «Так почему ты не уходишь?» – замолкают, потому что ответа у них нет, есть только стыд за то, что его нет. Знание само по себе никого не отпускало на свободу. Эта книга – моя попытка ответить на их вопрос честно, без упрёков и утешительных сказок: что удерживает рядом с тем, кто причиняет боль, почему держит так крепко и как из этого выходят – медленно, с возвращениями, но выходят.
* * *
Это вторая моя книга после «Измен», и читавшие первую узнают интонацию. Но здесь больше разговора о самом земном: о деньгах, жилье, документах, суде и порядке общения с детьми. Двадцать лет я проработала юристом, сегодня я психолог и оказываю услуги по медиации, поэтому знаю эту дорогу с двух сторон: изнутри, по тому, что чувствует человек, решившийся уйти, и снаружи, по тому, как на этом пути выглядят заявления, договорённости и судебные заседания. Мне хотелось, чтобы читатель получил и то и другое – понимание и опору.
Написана она для тех, кто живёт рядом с человеком, от которого больно, и уже не может разобрать, где кончается обычная ссора; для тех, кто ушёл и не понимает, почему его тянет назад с силой, похожей на физическую ломку; для тех, кто начинает новые отношения и с тревогой замечает, как похоже начало; и для тех, кто смотрит со стороны, – для матерей, сестёр, друзей. Чаще всего я пишу «он» о том, кто ранит, и «она» о той, кто рядом: так проще читать и так чаще бывает. Но ко мне приходят и мужчины, а нарциссические черты не выбирают пол. Если ваша история зеркальна, поменяйте местоимения.
* * *
Несколько слов о самом слове «нарцисс». Из профессиональных книг оно разошлось по социальным сетям и теперь называет всякого, кто оказался холоден, груб или просто ушёл. Я понимаю облегчение, с которым его произносят: у бесформенной боли вдруг появляется имя. Но ярлык быстро становится приговором без суда, и поэтому эта книга не учит ставить диагнозы. Отдельного диагноза «нарциссизм» в российской медицине нет: об этом подробно в главе 2. А любой диагноз расстройства личности ставит врач после очного обследования, и даже я не ставлю его людям, которых видела только глазами их жён и мужей. Чтобы решать, как жить дальше, достаточно двух вещей: смотреть на то, что партнёр делает месяц за месяцем, и замечать, что происходит с вами рядом с ним.
В такие отношения попадают чаще всего люди чуткие, ответственные, умеющие любить и прощать, и беда в том, что именно эти качества становятся крючками. Упрёков вроде «сама выбрала» или «сама терпела» на этих страницах вы не найдёте.
Почти в каждой главе есть сцены из консультаций – в кабинете и по видеосвязи. Я оставляю в них паузы и недоговорённое, потому что в паузах обычно и видно главное. Имена, возраст, профессии, города и подробности изменены ради тайны, которую мне доверили; диалоги собирательные.
* * *
Книга идёт по пяти этапам пути: увидеть, понять, решить, уйти, вернуться к себе. Не все проходят их по порядку, и, открыв оглавление, вы вряд ли сразу поймёте, где находитесь сами. Общая карта собрана в главе «Пять этапов ухода: карта пути»; прочитайте её первой, если не знаете, с чего начать.
Если вы читаете это в доме, где вам страшно, – если на вас поднимали руку, угрожали вам или детям, отнимали документы или телефон, не выпускали из квартиры, – не начинайте с начала. Откройте главу 22, «Решение уйти: как подготовиться», и практикум в конце книги. При непосредственной угрозе обратитесь в экстренную службу.
Книга не заменяет работы со специалистом – психологом, а там, где нужно, врача-психиатра или врача-психотерапевта, и просить о поддержке не стыдно. Читать подряд бывает тяжело: если страницы будят давно спавшее, отложите книгу и вернитесь к ней, когда станет легче.
* * *
После первых встреч мне пишут, и одно письмо я помню почти дословно: «Я всю дорогу домой думала, что вы скажете мне, что делать. А вы не сказали. И я впервые за много лет сама поняла, чего хочу». Мне хотелось бы, чтобы эта книга работала так же. Готового решения здесь нет, как нет и срока, к которому нужно успеть уйти. Есть объяснения, которые снимают часть стыда, истории людей, которые прошли похожий путь, вопросы к себе и опоры. Остальное – ваше решение, и я надеюсь, что к последней странице вы будете чувствовать право на него немного твёрже.
Глава 1
Слово «нарцисс»: от мифа до ругательства
«Миф помнит юношу у ручья, но по-настоящему он рассказывает о той, у кого отняли собственные слова».
Из рабочих записей автора
Прежде чем стать диагнозом, а затем ругательством, слово «нарцисс» было именем, и за этим именем стоит одна из самых печальных историй, которые рассказывали друг другу древние греки. Лучше всего её пересказал римский поэт в «Метаморфозах»1[1], и две тысячи лет люди возвращаются к этим страницам, каждый раз вычитывая в них что-то своё. Я перескажу её подробно, потому что в этом мифе уже содержится почти всё, о чём пойдёт речь в книге, – и в нём, что удивительно, двое главных героев, хотя запомнили одного.
У речного бога Кефиса и нимфы Лириопы родился мальчик невиданной красоты. Мать спросила прорицателя Тиресия, долго ли проживёт её сын, и слепой старец ответил странно: долго, если не узнает себя. Тогда этим словам никто не придал значения. Нарцисс рос, и к шестнадцати годам в него влюблялись и юноши, и девушки, но ни один из них не тронул его сердца: в нежной красоте жила такая холодная гордость, что к нему не смели подступиться.
В тех же лесах жила нимфа Эхо. Когда-то она была болтлива и речиста, и однажды, когда Юнона пыталась застать мужа с другими нимфами, Эхо так долго занимала богиню разговорами, что те успели скрыться. Разгневанная Юнона наказала её: отныне Эхо не могла ни заговорить первой, ни промолчать, когда говорят другие, – ей оставалось лишь повторять последние слова, услышанные от чужих губ. Однажды она увидела Нарцисса, загонявшего оленей в сети, и полюбила его с первого взгляда. Она шла за ним по пятам, таясь за деревьями, и чем ближе подходила, тем сильнее разгоралось в ней чувство, но позвать его она не могла: её голос ждал, пока заговорит он.
Наконец Нарцисс отбился от товарищей и крикнул в лес: «Есть кто-нибудь здесь?» – «Здесь!» – ответила Эхо. Он удивился, огляделся и позвал громче: «Иди же сюда!» – «Сюда!» – откликнулся голос. «Давай сойдёмся!» – сказал он, и никакие слова не были для неё желаннее: «Сойдёмся!» – повторила Эхо и вышла из чащи, протягивая к нему руки. Нарцисс отшатнулся. «Прочь руки! Скорее умру я, чем тебе достанусь», – бросил он и убежал. «Тебе достанусь», – только и смогла повторить она ему вслед.
С тех пор Эхо пряталась в лесах и пещерах, укрывая листьями пылающее от стыда лицо. Любовь росла вместе с обидой; от бессонницы и тоски тело её истончилось, высохло, кости, как говорит миф, обратились в камень, и от прекрасной нимфы остался один только голос. Он и сейчас живёт в горах и пустых залах: его можно услышать, но нельзя увидеть.
Нарцисс тем временем отверг ещё многих, и один из отвергнутых, воздев руки к небу, взмолился: пусть он и сам полюбит так же – и не получит того, кого любит. Богиня возмездия услышала. В лесу был ручей с чистой, серебристой водой, к которому не подходили ни пастухи, ни козы, на гладь которого не падал ни лист, ни птица. Уставший от охоты и жары, Нарцисс склонился к нему напиться – и увидел в воде лицо. Он не знал, что это он сам. Он тянулся губами к губам, погружал руки в воду, чтобы обнять шею, и каждый раз отражение распадалось кругами, а потом возвращалось и смотрело на него с той же тоской. В какой-то миг он понял: «Он – это я». Пророчество Тиресия начало сбываться. Но понимание его не отпустило: он не мог отойти от воды, не ел, не спал и таял, как тает воск от огня.
Эхо, всё ещё обиженная, видела это и жалела его. Когда он вздыхал «увы», она повторяла «увы»; когда он бил себя в грудь, она возвращала звук ударов. Последними его словами, обращёнными к отражению, было «прощай», и «прощай» сказала ему Эхо. Он опустил голову на траву, и смерть закрыла его глаза. Сёстры-наяды остригли волосы в знак скорби, приготовили погребальный костёр, но тела не нашли: на его месте рос цветок с жёлтой серединой и белыми лепестками. Даже в подземном царстве, добавляет поэт, Нарцисс всё смотрит на своё отражение в водах Стикса.
* * *
Мы привыкли считать эту историю притчей о самовлюблённости, и об этом в ней действительно сказано. Но если перечитать её медленно, видно больше. Нарцисс в мифе не столько любит себя, сколько не способен увидеть другого: живая Эхо, протягивающая к нему руки, для него лишь помеха, а неживое отражение – единственное, к чему он тянется. Он прекрасен, все стремятся к нему, а он остаётся холоден и голоден одновременно, и голод этот нельзя утолить, потому что то, чего он жаждет, распадается кругами от первого прикосновения. И ещё одна подробность, мимо которой легко пройти: пророчество гласило, что он проживёт долго, если не узнает себя. Встреча с собственным лицом, увиденным без утайки, оказывается для него гибельной. Мы ещё вернёмся к этой мысли в третьей главе, когда будем говорить о том, как страшен для нарциссического человека взгляд на себя без прикрас.
Но мне всегда казалось, что миф рассказывает не меньше и о той, кого обычно забывают. Эхо – образ, который я, сама того не желая, узнаю почти в каждой женщине, приходящей ко мне из долгих отношений с таким человеком. Заговорить первой она не может, а повторять умеет лишь чужие слова – слова о себе, оценки, версию того, что произошло вчера вечером, – и даже свою любовь вынуждена выражать его же фразами, его же интонацией. От людей она прячется, потому что ей стыдно, хотя краснеть должен не она. Год за годом она истончается, теряет вес, сон, подруг, интересы, пока от неё не остаётся одна функция: откликаться. И даже когда он гибнет у своего ручья, она всё ещё рядом и всё ещё повторяет его «увы».
Эта книга во многом об Эхо – о том, как человек лишается собственного голоса и как он его возвращает. В мифе у неё нет такой возможности: проклятие наложено богиней и снять его некому. В жизни, к счастью, иначе.
* * *
Из мифа имя перешло в язык медицины в самом конце девятнадцатого века, когда врачи, описывавшие человеческие странности и страсти, искали название для любви, обращённой на самого себя, и вспомнили юношу у ручья. В начале двадцатого века слово стало одним из главных понятий в учении о душевной жизни: о нарциссизме заговорили как о естественной ступени развития, через которую проходит каждый младенец, ещё не отличающий себя от мира, и как об особом устройстве личности, при котором человек всю жизнь кормится собственным отражением в чужих глазах. Постепенно складывалось различение, которое сохранилось до наших дней: здоровая любовь к себе, без которой невозможно жить, и болезненное её искажение, при котором любви к себе как раз недостаёт, а вместо неё возникает постоянная жажда восхищения. В 1980 году нарциссическое расстройство личности впервые вошло в американский классификатор психических расстройств2[2] как отдельный диагноз, и с тех пор о нём написаны тысячи страниц – для врачей, для психологов, для тех, кто живёт рядом.
Долгие десятилетия слово оставалось профессиональным, как «аневризма» или «дисплазия»: его знали те, кому положено, а остальные если и слышали, то в значении «самовлюблённый щёголь», «самолюбующийся красавец». Всё изменилось за последние десять-пятнадцать лет: вырвавшись из кабинетов и учебников, оно разошлось по социальным сетям и роликам, обросло списками признаков, схемами «циклов», картинками с красными флажками и собственным жаргоном, по большей части переведённым с английского. Многие люди, прежде не имевшие языка для того, что с ними происходило, вдруг этот язык получили. Но вместе с этим смысл начал стремительно утекать: «нарциссом» стали называть начальника, который не похвалил, подругу, которая забыла поздравить, бывшего мужа, который женился быстрее, чем хотелось бы, мать, которая дала непрошеный совет, – словом, всякого, кто однажды причинил обиду. Из диагноза оно превратилось в ругательство, и ругательство очень удобное: звучит научно и обжалованию не подлежит.
* * *
Виктория пришла ко мне в конце октября и ещё в прихожей сказала, что у неё всё уже понятно и ей нужна только консультация по одному вопросу. Ей было тридцать восемь, она работала в банке и говорила быстро и чётко, как люди, привыкшие отчитываться. Достала из сумки сложенный вчетверо лист и развернула его.
– Вот. Я распечатала на работе, пока никого не было. Тридцать два признака. Я отметила. У него двадцать девять.
На листе действительно были зелёные галочки, аккуратные, одинаковые, кое-где обведённые дважды.
– А три, которые не отмечены?
– Он не пьёт, не играет и денег у меня не берёт. Ну, это уже не про нарциссизм, это бонусом. В общем, он нарцисс по всем пунктам. Я хочу, чтобы вы подтвердили. Мне это нужно для… для себя.
Чего она ждёт, было ясно, и я понимала: если сейчас поставлю под её списком свою подпись, она уйдёт отсюда с ещё одной бумагой и ни с чем больше.
– Я не смогу подтвердить, – сказала я. – Я никогда его не видела, а диагнозы и вовсе ставит врач. Но я очень хочу понять, что у вас происходит. Можно не по списку? Расскажите один вечер. Любой, который вспоминается первым.
– Один вечер… Ну, вот в пятницу. Я пришла с работы, он сидит на кухне. Я говорю: привет. Он не отвечает. Я спрашиваю: что-то случилось? Он: ничего. И так до ночи. А утром как ни в чём не бывало, кофе мне сварил.
– А что было до этого вечера?
– В четверг я задержалась. У нас отчётный период, я ему писала. Я, знаете, вообще ему сначала пишу в заметках. Потом перечитываю. Потом убираю лишнее, чтобы он не придрался. Потом отправляю.
– Сначала в заметках.
– Ну да. Так спокойнее. Если написать сразу, обязательно найдётся какое-нибудь слово, за которое он… Ну, вот «задержусь» нельзя, надо «буду в восемь сорок». Потому что «задержусь» – это неуважение, это я его ставлю перед фактом.
Она произнесла это как пункт внутреннего распорядка и, кажется, не услышала, что сказала.
– Сколько времени у вас уходит на одно такое сообщение?
– Минут пять. Десять. Иногда я в туалете на работе сижу и пишу. Чтобы коллеги не видели, что у меня лицо такое.
– Какое?
– Не знаю. Сосредоточенное. Девочки один раз спросили, не с налоговой ли я переписываюсь.
– Вы, наверное, думаете, что я зря трачу ваше время, – сказала она вдруг. – Человек пришёл с готовым ответом. А вы мне не даёте этот ответ.
– Я думаю о другом. Можно спросить, зачем вам так нужно, чтобы на этом листе стояло слово «нарцисс»?
– Как зачем? Затем, что тогда всё понятно. Если он нарцисс, значит, он не изменится, значит, надо уходить. Это написано везде. Беги, не оглядывайся.
– А если нет?
Виктория молчала долго.
– Если нет, – сказала она, – значит, это я. Это я его довожу. Я неправильно пишу, неправильно прихожу, неправильно разговариваю. Значит, мне надо просто лучше стараться, и всё наладится.
– Получается, этот лист решает за вас, кто вы такая.
– Получается, да. Либо он чудовище, либо я. Третьего нет.
– Вы сидите в туалете на работе и десять минут подбираете слова для сообщения мужу. Чего вы боитесь, пока пишете?
– Страшно. Мне страшно. Я раньше думала, что я просто аккуратная. Я в детстве тетради так вела, учительница всем показывала. А это не аккуратность. Мне страшно, что он опять замолчит. Он когда молчит… дома воздух кончается. Я хожу по квартире на цыпочках. В своей квартире, понимаете? Мы её на мои деньги брали.
– На цыпочках.
– Да. И я в этом списке двадцать девять пунктов про него отметила. А про себя ни одного. Меня там вообще нет.
Она положила лист на столик между нами.
– Пусть он у вас полежит. Я его каждый день перечитываю. Надоело.
* * *
В этой сцене хорошо видно, чем ярлык помогает и чем он вредит. Сначала о помощи, потому что её нельзя недооценивать. Виктория годами жила в происходящем, не умея его назвать. Молчание мужа, утро «как ни в чём не бывало», правило, которое появлялось ниоткуда и становилось обязательным, – всё это она переживала поодиночке, как отдельные неприятности, и всякий раз искала причину в себе. Когда в интернете она наткнулась на список и узнала в нём свою жизнь, то впервые почувствовала, что всё это не случайно и что она не одна такая. Облегчение оказаться описанным, увидеть, что чужие люди, никогда тебя не встречавшие, рассказывают твою историю, очень сильно. Ярлык дал Виктории опору, когда опереться было больше не на что, и я понимаю, почему она так держалась за свой лист.
Но в той же сцене проступает и другое. Ярлык быстро превратился у неё в весы, на одной чаше которых лежал он, а на другой – она сама: либо он нарцисс, и тогда надо бежать, либо нет, и тогда виновата она. Ни одна из этих чаш не оставляла ей места для собственного решения. Пока Виктория ждала, что кто-нибудь – я, интернет, психиатр – поставит печать на её листе, она продолжала жить так, как жила: писать сообщения в заметках и ходить на цыпочках по квартире, купленной на её деньги. Обещая ясность, ярлык на деле её откладывал, потому что ясность приходит не через название, а через честный взгляд на то, что происходит с тобой.
Пока она говорила, я думала о том, что лист выполнял для неё ещё одну работу, о которой она не подозревала. Двадцать девять галочек были способом не отвечать на вопрос, который страшнее диагноза: что я буду делать, если он окажется просто человеком, с которым мне плохо? Диагноз снимает с женщины тяжесть выбора: раз он такой, решение принято за неё природой вещей. Без диагноза остаётся только её собственное «хочу» или «не хочу», а с ним у Виктории после многих лет «буду в восемь сорок» было совсем плохо. Я не стала говорить ей этого в тот день. Мне казалось, что она ещё не готова услышать, что ей придётся решать, и я боялась, что поспешная фраза будет услышана как очередной упрёк: опять неправильно.
* * *
Вред ярлыка складывается из нескольких вещей, и полезно их видеть по отдельности.
Первое – вывод по ролику. Никакой список из интернета, даже составленный добросовестно, не позволяет поставить диагноз. Отдельные поступки из таких списков случаются у кого угодно, а расстройство личности узнаётся по устойчивому рисунку всей жизни человека – с юности, во многих сферах, на протяжении многих лет, – и этот рисунок видит врач, который сам беседует с человеком, иногда многократно, собирает историю его жизни и сопоставляет то, что видит, с тем, что знает. Жена видит одну, пусть и самую главную, грань: себя рядом с ним. Этого достаточно, чтобы понять, что ей плохо, но недостаточно, чтобы знать, что у него внутри. Список же устроен так, что в нём узнаёт себя почти каждый, кто страдает в отношениях: признаки сформулированы широко, и обиженный человек, перебирая их, неизбежно находит совпадения.
Второе – любая обида превращается в доказательство. Стоит однажды назвать партнёра нарциссом, и дальше каждый его поступок прочитывается через это название. Забыл позвонить – «нарцисс». Устал и не захотел разговаривать – «нарцисс». Расстроился из-за критики – опять он. Ярлык работает как очки с цветными стёклами: сквозь них всё видно, но всё одного цвета. Я встречала пары, где муж действительно вёл себя жестоко, и пары, где он просто был неуклюж, замкнут, плохо выражал чувства и тяжело переживал собственный кризис, – и в обоих случаях жена приходила с одним и тем же словом. Слово не помогало различить эти истории; наоборот, оно делало их одинаковыми. А ещё мне встречались пары, где каждый был уверен, что нарцисс – другой, и у каждого был свой список с галочками.
Третье, самое коварное, – ярлык вместо решения. Человек тратит месяцы, а иногда и годы на то, чтобы окончательно убедиться: да, нарцисс. Пересматривает ролики, сверяет пункты, спорит с подругами, которые сомневаются, ищет специалиста, который подтвердит. И всё это время жизнь стоит на месте, потому что решение отложено до момента полной уверенности, а полная уверенность так и не наступает. Есть и обратная сторона: человеку, который боится, что ошибается в оценке партнёра, ярлык даёт разрешение уйти, которого он не может дать себе сам. Но право на собственную жизнь не нуждается в медицинском заключении о другом человеке. Чтобы уйти оттуда, где вам постоянно больно и страшно, не обязательно доказывать, что тот, кто рядом, болен.
Четвёртое – ярлык закрывает вопрос о себе. Пока всё внимание направлено на него – какой он, почему он такой, изменится ли он, – у человека остаётся мало сил спросить себя: почему мне так трудно уйти, как вышло, что я годами не замечала, что хожу на цыпочках, откуда ощущение, что любовь нужно заслуживать аккуратностью. Без этих вопросов следующие отношения рискуют оказаться повторением предыдущих, только с другим именем на листе.
