Почему не могу уйти

* * *

Что же я предлагаю вместо ярлыка? Смотреть на поступки, причём на устойчивые: на то, что повторяется месяц за месяцем, в разных обстоятельствах и с разными людьми, в спокойные недели так же, как после больших ссор. Как он ведёт себя, когда вы говорите «нет»? Может ли он извиниться без «но» и без встречных обвинений? Как он говорит о бывших, о коллегах, о собственной матери? Что он делает, когда вам плохо и ему ничего от вас не нужно? Ответы на эти вопросы не дадут диагноза, но дадут картину, на которую можно опереться; подробно о них пойдёт речь в следующей главе.

И второе, возможно, главное: смотреть на то, что происходит с вами рядом с этим человеком. Становитесь ли вы спокойнее, свободнее, увереннее – или подбираете слова всё осторожнее, реже видитесь с подругами, хуже спите, сомневаетесь в собственной памяти? Узнаёте ли вы себя в зеркале, или от вас, как от Эхо, остаётся только голос, повторяющий чужие слова? На эти вопросы не нужно отвечать специалисту, на них можно ответить только самой. И для этого не требуется ни один список признаков.

Лист Виктории остался у меня на столике. Через несколько недель она рассказала, что отправила мужу сообщение сразу, без черновика: «Буду поздно, не жди к ужину». Он не ответил, и вечером дома снова было тихо и душно, как перед грозой. Но она, по её словам, впервые за много лет не ходила по квартире на цыпочках. Сердце колотилось, ладони были влажными, а она сидела на кухне и не бежала писать второе сообщение с извинениями. Это была ещё не свобода, но это был её голос, тихий и неуверенный.

Глава 2

Здоровая любовь к себе, нарциссические черты и расстройство

«Человек, способный сказать: я был неправ, – и остаться после этого в живых, может быть каким угодно трудным, но его ещё можно встретить».

Из рабочих записей автора

«Скажите честно: он нарцисс или просто тяжёлый человек?» Этот вопрос я слышу так же часто, как вопрос о том, почему невозможно уйти, и задают его обычно с той же надеждой, с какой больной спрашивает у врача, доброкачественная опухоль или нет. Хочется короткого ответа, после которого всё станет ясно. Но такого ответа здесь нет, и дело не в моей осторожности. За одним словом в обиходной речи прячутся по меньшей мере четыре разные вещи, которые слиплись в один ком: здоровая любовь к себе, без которой никто из нас не прожил бы и дня; нарциссические черты, которые в той или иной мере есть у очень многих; нарциссическая защита, которую включает едва ли не каждый в минуту острого стыда; и нарциссическое расстройство личности – устойчивое устройство, определяющее всю жизнь человека и жизнь тех, кто рядом с ним. По одному вечеру или по одной ссоре их не отличить, но со временем это становится возможным, и от того, что перед вами, зависит очень многое: на что можно надеяться, чего ждать и как себя беречь.

* * *

Начну с того, о чём в разговорах о нарциссизме забывают: любовь к себе необходима. Ребёнок, который бежит к матери с первым нарисованным домиком и кричит «мама, смотри!», нуждается в её восхищённом взгляде так же, как в молоке; если этот взгляд есть, из него постепенно вырастает то, что потом позволит взрослому человеку стоять на ногах, – тихая, не требующая постоянных доказательств уверенность, что он чего-то стоит. Это и есть здоровый нарциссизм. Он позволяет попросить прибавку к зарплате и пережить отказ, не возненавидев начальника и себя; радоваться, когда тебя хвалят, и не рассыпаться, когда критикуют; гордиться книжной полкой, которую сам собрал, и показывать её гостям с удовольствием, которое никому не мешает. Человек со здоровым самоуважением способен восхищаться другими, не чувствуя себя от этого меньше, признать, что коллега справился с задачей лучше, и пойти поздравить его без зубовного скрежета. Он говорит «я ошибся», и мир при этом не обрушивается.

Здоровая любовь к себе вовсе не означает отсутствия обидчивости, тщеславия или желания быть замеченным. Женщина, которая сделала новую стрижку и весь вечер ждёт, заметит ли муж, совершенно здорова; мужчина, который рассказывает друзьям, как в молодости объехал полстраны автостопом, и с каждым годом прибавляет к этой истории новые города, тоже. Всё это обычные человеческие слабости, и они даже придают людям обаяние. Различие проходит в другом месте: в том, нужно ли человеку чужое восхищение для того, чтобы вообще чувствовать себя существующим, и способен ли он, занятый собой, всё-таки увидеть рядом другого – живого, со своими нуждами, болью и правом на собственное мнение.

* * *

Нарциссические черты – следующая ступень, и встречаются они куда чаще, чем принято думать. Это склонность преувеличивать свои заслуги и преуменьшать чужие; любовь к тому, чтобы последнее слово оставалось за тобой; болезненная чувствительность к критике, которую человек помнит неделями; привычка в любом разговоре возвращать тему к себе; некоторая глухота к чужим нуждам, когда занят собственными; желание быть особенным, не таким, как все, и раздражение, когда к тебе относятся «как ко всем». Такие черты бывают у начальников, у родителей, у друзей, у самих нас, если хватает честности посмотреть. У одного они заметны с первой встречи, у другого проступают только при близком знакомстве.

У нарциссических черт есть свойство, которое хорошо знакомо тем, кто живёт с их носителем: они усиливаются в трудные времена. После увольнения, в год, когда не задалось дело, в сорок с небольшим, когда кажется, что жизнь проходит мимо, после рождения ребёнка, когда внимание жены уходит к младенцу, – человек, которому не хватает подтверждений собственной ценности, начинает добывать их громче и грубее: больше хвастается, больше обижается, больше требует. Когда жизнь налаживается, черты отступают, и рядом снова оказывается вполне сносный, а иногда и очень тёплый человек.

Главное же в другом: у человека с нарциссическими чертами сохраняются две способности, без которых близость невозможна, – сочувствовать и раскаиваться. Путь к этому лежит через сопротивление, обиду и хлопанье дверью, но в конце концов он видит, что жене больно, и понимает, что эту боль причинил он; признаёт, хоть и неохотно, что был неправ. Меняться он тоже способен – медленно, всерьёз, потому что его самоуважение, пусть и хрупкое, выдерживает правду о себе. С таким человеком бывает трудно, иногда очень трудно, но с ним можно разговаривать.

* * *

Денис записался ко мне сам, и это было необычно: мужчины приходят редко, а с вопросом о самих себе – почти никогда. Ему был сорок один год, он руководил отделом в строительной компании и носил хорошие часы. Эту встречу мы провели по видеосвязи, в обеденный перерыв, из переговорной на его этаже.

– Я, в общем, пришёл сдаваться. Жена говорит, что я нарцисс. Скинула мне видео. Я посмотрел. Потом ещё одно. Потом до трёх ночи сидел.

– И что вы там увидели?

– Себя. Не во всём, но… Я люблю, когда меня хвалят. Очень люблю. Если на планёрке кто-то меня поправит, я это неделю помню. Дома я всегда прав, это даже в семье шутка такая: «Папа всегда прав». Я перебиваю. Я рассказываю о себе. Там это всё было, по пунктам.

– Вы говорите это так, будто зачитываете обвинение.

– А это и есть обвинение. Я хочу знать, правда это или нет. Если я нарцисс, я должен это знать. Если нет – пусть она перестанет так говорить.

– Я не смогу вынести вам приговор, – сказала я. – Ни обвинительный, ни оправдательный. Но я могу спросить о другом. Вспомните последний раз, когда вы причинили боль кому-то из близких. Не в целом – один конкретный случай.

Он долго молчал.

– Дочь. Ей двенадцать. У неё был отчётный концерт в музыкальной школе, она играла какую-то пьесу, я не помню, как называется. Сбилась в середине, потом доиграла. Мы вышли, она спрашивает: «Пап, как?» А я говорю: «Ну, на троечку». И засмеялся. Мне казалось, это смешно.

– Что было дальше?

– Она ничего не сказала. Вообще. Всю дорогу домой молчала, а дома ушла к себе и закрыла дверь. Жена на меня посмотрела… вот тогда она и сказала это слово. Первый раз.

– А вы?

– Я сначала разозлился. Подумал: ну что такого, правда же сбилась, я же не соврал. Пошёл на кухню. И вот сижу и вдруг слышу, как я это сказал. Своим голосом. «На троечку». И меня как ударило.

– Почему ударило?

– Это отцовское. Он так говорил. Я в восьмом классе первое место на олимпиаде по физике взял, областной, привёз грамоту. Он посмотрел и говорит: «Ну, на троечку. Вот если бы на всероссийскую». И больше к ней не возвращался: грамота так и пролежала в моём школьном портфеле, пока не истёрлась по сгибам. Два года я носил её с собой, и никто ни разу не спросил, что это за бумага.

– Что вы сделали в тот вечер?

– Пошёл к ней. Постучал, она не открыла. Я сказал через дверь: «Прости. Я сказал гадость. Ты хорошо играла, и ты доиграла, хотя сбилась, а это самое трудное». Она молчала. Я сел на пол у двери, в коридоре. Сидел, наверное, минут сорок. Потом она открыла, вышла и села рядом. Ничего не говорила, просто села.

– Вы извинились без всяких «но».

– А какие тут «но»? Я был неправ. Это же ребёнок.

– Многие на вашем месте нашли бы «но».

– Отец бы нашёл. Отец за всю жизнь ни разу ни перед кем не извинился. Ни перед мамой, ни передо мной. Он и умер так. Я в больницу к нему приезжал, думал, может, хоть сейчас что-нибудь скажет. Он говорил про то, что врачи бездари. Я поэтому и пришёл. Я боюсь, что я – он. Что я уже стал им и сам не заметил. Вы можете сказать, что нет?

– Не могу, – ответила я. – Я не знаю всего, что у вас внутри, и не буду делать вид, что знаю. Но я вижу, что вам было больно от боли вашей дочери. И вижу, что вы пошли к ней и сели на пол. А ещё вижу, что ваша жена, кажется, во многом права, и вам это неприятно слышать.

– Неприятно, – согласился он. – Очень.

* * *

Я привожу эту историю не для того, чтобы оправдать Дениса. Всё, что сказала о нём жена, во многом справедливо: он действительно любит восхищение, тяжело переносит критику, привык быть правым и умеет, не замечая того, больно задеть самых близких. Жить с ним, как потом признавалась на совместной встрече его жена, бывало утомительно и обидно. Это нарциссические черты, и выражены они у него заметно. Но в той же истории есть то, чего не бывает при расстройстве в его полной форме: способность услышать собственные слова со стороны, ужаснуться им и пойти чинить – без условий, без попытки переложить вину на дочь, которая «правда же сбилась», не рассчитывая на то, что жена оценит его благородство. Денис сидел на полу у закрытой двери сорок минут, и никто, кроме дочери, об этом не знал.

Одна оговорка. Сам по себе страх оказаться нарциссом ничего не доказывает, хотя в сети часто пишут, что «настоящий нарцисс никогда не усомнится в себе». Это неправда: люди с выраженным нарциссическим устройством иногда задают такие вопросы, только задают их ради того, чтобы им сказали «нет, что вы, вы прекрасны», и, получив ответ, ничего не меняют. Разница видна по тому, что человек делает дальше. Денис после нашей встречи не стал другим человеком; он и через год, по словам жены, мог перебить, обидеться на замечание, рассказывать о себе весь вечер. Но он начал замечать это сам, а иногда и останавливаться на полуслове, и в их доме появилась новая шутка: «Папа почти всегда прав».

* * *

Третья вещь, которую чаще всего путают с расстройством, – нарциссическая защита. Это способ, которым психика спасается от невыносимого стыда, и включить его способен любой человек, даже тот, кто в обычной жизни вполне способен признавать ошибки. Стыд – одно из самых мучительных переживаний, какие мы знаем: он касается самого человека, его ценности, и в такую минуту хочется исчезнуть или сделать так, чтобы виноватым оказался кто-то другой. Отсюда поведение, которое со стороны выглядит точь-в-точь как в списках признаков: отрицание очевидного, перекладывание вины, крик, высокомерие, ледяное молчание, обида на того, кто увидел.

Отец, по недосмотру которого маленький сын скатился с горки на дорогу и чудом не попал под машину, вечером кричит на жену, что это она купила ребёнку слишком скользкие санки. Сотрудник, которого при всех отчитали за ошибку, неделю ходит с каменным лицом и разговаривает с коллегами через губу. Муж, пойманный на лжи, переходит в нападение. Это поведение ранит, и я не стану его оправдывать. Но природа у него иная, чем у устойчивого нарциссического устройства: человек защищается от стыда, пока стыд невыносим, и по мере того как он становится хоть немного переносимым, защита слабеет. Через день, через неделю, иногда через несколько месяцев в ней появляются щели, сквозь которые проходит чужая боль, – и тот же отец, уложив сына спать, приходит на кухню и говорит жене: «Прости. Это я не уследил. Мне так страшно было, что я на тебя наорал».

Резче всего черты и защита обостряются перед чужой бедой, которая делает человека бессильным. Бессилие для того, кто привык держать мир под контролем, переживается как унижение, и защита от неё иногда выглядит пугающе похожей на равнодушие.

Мария пришла ко мне через год после того, как закончилось её лечение. Ей было сорок четыре, за плечами были операция, полгода химиотерапии и курс облучения, и теперь, по словам врачей, всё было позади: анализы чистые, следующий контроль – осенью. Волосы отросли коротким ёжиком.

– Я, наверное, должна радоваться, – начала она. – Все говорят: ты же выжила, что ещё надо. А я не могу. Я прочитала… Вы, наверное, такое часто слышите. Что муж нарцисс. Там написано, что нарцисс бросает, когда ты болеешь. Потому что ты больше ничего ему не даёшь. Ты больше не красивая, не удобная, ты обуза. Вот. Это про нас.

– Что он делал, пока вы болели?

– Ничего. Первые две недели в больницу ездил. Потом перестал. Говорил, работа. Когда у меня была вторая химия, он уехал на рыбалку. На три дня. С друзьями. Меня мама возила. А когда я дома лежала и мне было плохо, он говорил: «Ты только о болезни и говоришь. Давай хоть вечер без этого». Один раз сказал: «Мне тоже тяжело, ты не думала?» Ему тяжело.

– Что ещё было?

– Ещё… Он перестал на меня смотреть. Буквально: говорит со мной, а глаза в телефоне. Когда я без платка вышла на кухню, он сказал: «Надень что-нибудь, мне неприятно». Сыну объяснил, что мама сейчас «не в форме» и приставать к ней не надо. А на работе ему все звонили, спрашивали, как он держится. И он держался. Рассказывал, как ему тяжело. Я случайно слышала. Как будто это у него…

– Это очень больно – остаться одной именно тогда.

– Да. Знаете, что самое обидное? Мы девятнадцать лет вместе. И он был… он был хороший. Я когда сына рожала, он три ночи спал в машине на парковке у роддома, его охрана гоняла. Когда у меня папа умер, он всё организовал, я только плакала. Я думала, что за ним как за стеной. А тут – рыбалка.

– Девятнадцать лет он был рядом в трудные минуты. А в эту – нет.

– В эту нет. Может, раньше просто маскировался? Там пишут, что они годами маскируются. Его мама умерла от того же, – сказала она вдруг. – Ему было четырнадцать. Отец к тому времени уже ушёл, и он с ней один был. Почти год. Он мне это за все девятнадцать лет рассказал, может, два раза. Коротко. Говорит, она под конец его не узнавала.

– Когда вы узнали свой диагноз, вы вспомнили об этом?

– Нет. Я вообще не думала об этом. Мне было не до этого, я сама боялась умереть. Я думала только о том, что он меня бросил.

– Конечно. Вам было страшно за себя.

Мария замолчала, потом сказала:

– Был один раз… Я ночью проснулась, после третьей химии. Мне плохо было, я пошла в ванную, а там закрыто и вода льётся. Я постучала, он вышел, лицо мокрое, говорит: умывался. В три часа ночи. А утром опять такой… никакой. Чужой. Кофе выпил и ушёл. Я тогда подумала, что мне показалось.

– А сейчас что вы думаете?

– Что он плакал. Он плакал в ванной, а мне говорил «давай без этого». Он что, боялся? Он меня боялся? Мою болезнь?

– Я не знаю, что с ним было. Возможно, он снова оказался четырнадцатилетним мальчиком рядом с женщиной, которую любит и которая может умереть.

– Но мне от этого не легче! Понимаете? Мне всё равно было одной! Я всё равно лежала, и меня мама возила, а он рыбу ловил!

– Да. И то и другое – правда. Ему было страшно, а вы остались одна. Одно не отменяет другого.

– Значит, он не нарцисс?

– Я не знаю, кто он, я его никогда не видела. То, что вы рассказали, не исключает ни того, ни другого. Но от диагноза здесь зависит меньше, чем от того, что он сделает теперь, когда страшное позади.

Сказав это, я поймала себя на торопливости. Объяснение, которое оправдывает мужа, прозвучало раньше, чем Мария успела побыть просто злой, и ей, возможно, показалось, что я на его стороне. Мне часто хочется помочь клиенту понять другого раньше, чем он выдержал собственную обиду, и это почти всегда ошибка: понимание, поданное слишком рано, звучит как требование простить.

Через месяц Мария решилась на разговор, которого боялась весь год. Она не стала говорить мужу ни про нарциссизм, ни про видео; она рассказала ему про ночь, когда в ванной лилась вода, и спросила, что тогда было. Он долго молчал, а потом, по её словам, сказал то, чего она не ждала: «Я трус. Я не смог на это смотреть второй раз. Я тебя бросил, когда ты больше всего во мне нуждалась, и я не знаю, как ты меня теперь терпишь». Он не добавил ни «но мне тоже было тяжело», ни «ты же понимаешь». Через несколько недель он сам попросил прийти на совместную встречу, а летом впервые поехал с ней на контрольное обследование и весь день просидел рядом в коридоре, держа её сумку.

* * *

История Марии – о том, как нарциссические черты и нарциссическая защита могут вспыхнуть в кризисе так ярко, что их невозможно отличить от расстройства, если смотреть только на этот отрезок жизни. Муж, который уезжает на рыбалку во время химиотерапии жены и говорит ей «давай без этого», выглядит точно так, как описывают в роликах: отворачивается от лысой головы жены, принимает соболезнования коллег так, словно болен он сам. Но если отступить на шаг и посмотреть на всю жизнь целиком, картина меняется. Девятнадцать лет он был рядом в трудные минуты; холод появился в одной-единственной ситуации, которая совпала с самым страшным событием его детства; и, наконец, когда опасность миновала, он смог увидеть её боль и признать свою вину без всяких условий. Это не стирает того, что Мария пережила. Её одиночество в больничном коридоре было подлинным, и её гнев справедлив; понимание его страха не обязывает её прощать, а если бы он так и не смог признать, что сделал, – не обязывало бы и оставаться. Но прогноз у этой истории совсем иной, чем у той, где холод тянется годами и не знает исключений.

* * *

Теперь о четвёртом – о нарциссическом расстройстве личности. Сразу уточню: отдельного диагноза с таким названием в российской классификации нет, о чём я скажу ниже; в профессиональной литературе, прежде всего американской, оно описано как самостоятельное расстройство. Описывать его я буду не для того, чтобы читатель вооружился им, как анкетой, а для того, чтобы стало видно, насколько это состояние отличается и от обычного тщеславия, и от поведения испуганного или пристыженного человека.

Расстройство личности – это устойчивый, всепроникающий способ чувствовать, думать и обращаться с людьми, который складывается к ранней взрослости, держится годами и проявляется везде: на работе, в дружбе, с родителями, с детьми, с соседями и с официантом в кафе. Он не включается и не выключается в зависимости от обстоятельств, хотя в кризисе, конечно, становится заметнее. Жить он мешает прежде всего самому человеку, пусть тот этого и не признаёт и уверен, что мешают ему другие: рушатся отношения, уходят друзья, работа превращается в череду конфликтов с теми, кто «не оценил». В нарциссическом расстройстве этот способ строится вокруг трёх осей: грандиозности – в фантазиях или в поведении, – потребности в восхищении и недостатка эмпатии, то есть способности почувствовать, что переживает другой.

Описывая признаки, врачи во многих странах опираются на американский классификатор психических расстройств: в нём перечислено девять признаков, и для диагноза нужно, чтобы не меньше пяти проявлялись устойчиво. Своими словами их можно передать так. Собственная значимость переживается как исключительная: достижения и таланты преувеличиваются, и человек ждёт, что его признают выдающимся, даже когда для этого нет оснований. Воображение занято безграничным успехом, властью, блеском, красотой или идеальной любовью. Есть уверенность в своей особенности и в том, что понять такого человека способны лишь такие же особенные люди или те, кто занимает высокое положение; с ними он и стремится общаться. Потребность в восхищении избыточна, и сколько бы его ни было, всегда мало. Человек считает, что вправе рассчитывать на особое отношение, а его желания должны исполняться сами собой, без обсуждения. Других он использует для своих целей, не считаясь с тем, чего им это стоит. Эмпатии недостаёт: чувства и нужды окружающих он не хочет или не может замечать. Нередко к этому добавляется зависть – к другим или убеждённость, что завидуют ему самому. И наконец, высокомерие, надменный взгляд свысока, открытый или прикрытый учтивостью.

В России врачи работают по Международной классификации болезней десятого пересмотра (МКБ-10)3[3], и нарциссическое расстройство отдельной рубрикой там не выделено: оно относится к «другим специфическим расстройствам личности». Это значит, что врач-психиатр опирается на общие признаки расстройства личности, о которых я говорила выше, а описание нарциссических черт берёт из профессиональных руководств, в том числе из американского перечня. Поэтому и я привожу его здесь как описание, а не как анкету для проверки близких. Любое расстройство личности, повторю, определяет только врач и только после очного обследования.

Сколько людей страдают нарциссическим расстройством в полной форме? Немного – по разным оценкам, речь идёт о единицах процентов4[4], и это куда меньше, чем можно было бы подумать, читая социальные сети, где «нарциссом» оказывается каждый второй бывший муж. Людей с заметными нарциссическими чертами гораздо больше, и большинство историй, которые приносят в мой кабинет, – истории о чертах, иногда очень тяжёлых.

* * *

Кто и как оценивает такое состояние? Врач-психиатр, после очного обследования, нередко многократного, со сбором подробной истории жизни, иногда с привлечением клинического психолога и специальных методик. Врач смотрит, как человек ведёт себя в разных обстоятельствах, как он рассказывает о себе, о родителях, о прежних отношениях, есть ли у него другие состояния, которые могут давать похожую картину: депрессия, зависимость, последствия травмы, эпизоды болезни, при которых человек на время становится неузнаваем. Всё это нельзя увидеть со стороны.

Диагноз не ставят по описанию партнёра – ни я, ни другой психолог, ни даже психиатр, если он ни разу не видел этого человека. Жена или муж видят самую болезненную грань – себя рядом с ним, – и видят её глазами человека, которому больно, а боль, как известно, не лучший измерительный прибор. Кроме того, люди с выраженным нарциссическим устройством редко приходят к врачу сами, и уж тем более редко соглашаются на обследование, затеянное по требованию жены. А ещё человек, который годами наблюдает только защитное поведение партнёра в ссорах, может принять за расстройство то, что на деле окажется чертами, усиленными кризисом, как в истории Марии. Ошибка в обе стороны стоит дорого: одних она надолго привязывает к опасному человеку, других – лишает отношений, которые ещё можно было сохранить.

* * *

Всё сказанное мне удобно представлять шкалой. На одном конце – здоровая любовь к себе: человек хочет признания и радуется ему, но может жить и без него, видит других и умеет признавать ошибки. Дальше – черты: восхищение нужно сильнее, критика ранит больнее, чужие нужды замечаются хуже, особенно в трудные времена, но сочувствие и раскаяние остаются доступны. Ещё дальше – выраженные черты, при которых жить рядом становится тяжело: человек всегда прав, никогда не извиняется, обижается неделями, требует, чтобы мир вращался вокруг него, – и всё же время от времени, хотя бы в самые острые минуты, способен увидеть, что делает больно. На дальнем конце – расстройство, где всё это становится постоянным, жёстким и всепроникающим, а способность видеть другого как отдельного живого человека едва проявляется или возникает лишь тогда, когда это выгодно.