Пропал без вести

За городом началось Минское шоссе. Асфальт скоро кончился, пошли выбоины, залатанные щебнем, и «виллис» скакал на них, как лодка на волне. Мимо тянулись перелески, поля, деревни. Ближе к Можайску деревни стали меняться. Сначала в них появились пустыри, потом пустырей стало больше, чем домов, а потом домов не стало совсем.

Арсений сначала не понял, что видит. Вдоль дороги, на пологом склоне, стояли печи. Просто печи, русские, белёные когда-то, а теперь закопчённые, с высокими трубами, торчащими в серое небо, как надгробия. Вокруг каждой лежал чёрный квадрат пепелища, поросший бурьяном. Их было много: двадцать, тридцать, целая улица из печей без домов. Между ними, у одной из труб, стояла землянка, накрытая досками и дёрном, и из неё шёл тонкий дымок.

— Это что? — спросил он и сам услышал, как глупо прозвучал вопрос.

Лучко посмотрел на него внимательно, будто впервые.

— Деревня, — сказал он. — Была. Немцы, когда в сорок втором отходили, всё жгли. Здесь вся дорога такая до самого Смоленска. Ты что, правда не знаешь?

Арсений знал. Он знал выражение «тактика выжженной земли», знал цифры: сколько деревень сожжено на Смоленщине, сколько жителей угнано, сколько погибло. Он мог бы написать об этом хороший реферат, с таблицами и ссылками. Но в его знании не было этих печей. Не было запаха, который даже сейчас, через два с половиной года, стоял над пепелищами: запаха старого, промокшего угля. Не было женщины, которая вышла из землянки и, прикрыв глаза рукой, смотрела на проезжающие машины без всякого выражения. Цифра «сотни деревень» оказалась пустой оболочкой, в которую никто не положил содержимого.

Он подумал, что историк, наверное, и есть человек, который всю жизнь носит в себе пустые оболочки и пытается чем-то их заполнить. А у него теперь появилась возможность заполнить их настоящим, и эта возможность оказалась невыносимой.

За Можайском, у Бородинского поля, им встретилась бригада женщин, которые пахали. Плуг тащили не лошади и не трактор. Его тащили они сами, впятером, впрягшись в постромки, наклонившись вперёд так, что их платки почти касались земли. Шестая шла за плугом. Машины проехали мимо, и ни одна из женщин не подняла головы.

Арсений отвернулся. Ему было стыдно, хотя он не мог объяснить, за что. Может быть, за то, что он едет в машине. Может быть, за то, что он знает: через девять месяцев война кончится, а эти женщины ещё не знают. А может быть, за все те разы, когда он в своём времени жаловался на усталость.

В Гжатске остановились заправиться. Города не было. Были улицы, обозначенные обочинами, и вдоль них стояли обгорелые коробки каменных домов с пустыми окнами, сквозь которые просвечивало небо. Кое-где на стенах белели надписи, выведенные краской через трафарет: «Проверено. Мин нет». Возле развалин торговых рядов бойцы разгружали кирпич. Мальчишка лет десяти в огромной, не по росту, телогрейке подошёл к «виллису» и молча встал рядом, глядя на них. В руке он держал немецкую каску, приспособленную под ведро: к ней была приделана проволочная ручка. Лучко порылся в вещмешке, достал два куска сахара, завёрнутых в бумажку, и протянул ему. Мальчишка взял, не сказав ни слова, и убежал. Лучко проводил его взглядом, и на его лице, на той половине, что не была обожжена, мелькнуло что-то, чего Арсений не ожидал увидеть: нежность. Потом оно погасло.

— У меня брат такой был, — сказал Лучко, ни к кому не обращаясь. — Под Рязанью. Ничего, живой.

Бережной всю дорогу молчал, но в Гжатске, когда шофёр заливал в бак бензин из канистры, он повернулся к Арсению.

— Я хочу, чтобы ты понял одну вещь, — сказал он. — Я не буду тебя спрашивать, что будет дальше. Ни про войну, ни про после войны. Ни сегодня, ни потом. Если кто-то из моих людей спросит, ты не ответишь. Ясно?

— Почему?

Бережной снял очки и посмотрел на развалины, на мальчишку с каской, убегающего по улице.

— Потому что мне с этим жить, — сказал он. — А я не уверен, что смогу.

Он надел очки и отвернулся, и больше в тот день к этому не возвращался.

От Гжатска свернули на север, на грунтовку, разбитую гусеницами так, что машины ползли по колеям, как по рельсам. К вечеру небо на западе стало тяжелеть. Облака громоздились над лесом, тёмные, набухшие, с рваными краями, и ветер начал пахнуть водой. Арсений смотрел на них и чувствовал, как у него сжимается сердце. Он помнил строчку из статьи, одну из тех мелочей, которые застревают в памяти без всякой причины: всю ночь шёл дождь.

Первые капли упали на капот «виллиса», когда впереди показались крыши Карманова.

III

Карманово уцелело наполовину. Одни избы стояли целыми, с резными наличниками и заколоченными досками окнами, другие сгорели, и на их месте темнели те же печи с трубами, к которым Арсений за день так и не смог привыкнуть. Посреди села возвышалась церковь с пробитым куполом, сквозь дыру в котором виднелось небо. У колодца женщина набирала воду, и скрип журавля разносился над селом, долгий и тоскливый, как крик птицы.

Местный отдел располагался в бывшем доме не то фельдшера, не то учителя: крепком, бревенчатом, с крыльцом под навесом. Внутри пахло махоркой, сырыми шинелями и керосином. Керосиновая лампа горела на столе, хотя было ещё светло, потому что окна наполовину забили фанерой.

Из-за стола поднялся старший лейтенант, невысокий, сухой, в аккуратно заправленной гимнастёрке. Он козырнул Бережному, и полковник пожал ему руку.

— Ветров, — представился старший лейтенант.

У Арсения, стоявшего у двери за спиной Лучко, остановилось дыхание.

Он знал эту фамилию. Он видел её напечатанной в журнале, в одной строке, без имени и отчества: «группа под командой старшего лейтенанта Ветрова». Одна строка, полторы секунды внимания читателя. Человек-сноска. И вот теперь эта сноска стояла перед ним живая, с покрасневшими от недосыпа глазами, с пятном чернил на указательном пальце, с обычным усталым лицом, каких тысячи. Человек, который ничего не знал о том, что через двенадцать часов попадёт в историю. Который сейчас думал, наверное, о том, что сапоги прохудились, или что жена давно не пишет, или что начальство из Москвы свалилось на голову некстати.

Арсений смотрел на него и испытывал чувство, для которого у него не было названия. Что-то вроде головокружения. До него дошло, что все люди, о которых он когда-либо читал, были такими же: живыми, усталыми, озабоченными мелочами и совершенно не подозревающими, что их запомнят. Что история состоит не из великих людей и великих событий, а из вот таких сырых вечеров, керосиновых ламп и старших лейтенантов с чернильным пятном на пальце, которые просто делают свою работу.

Бережной говорил с Ветровым минут двадцать, вполголоса, склонившись над картой района. Арсений слышал обрывки: «возможна выброска», «по нашим данным», «двое, мужчина и женщина», «возможно, в форме». Об источнике этих данных полковник не сказал ни слова. Ветров слушал, кивал, задавал короткие вопросы и делал пометки карандашом на полях карты. Если он и удивлялся, то не показывал этого.

Потом Бережной отпустил его расставлять посты и поманил Арсения в соседнюю комнату, маленькую, с железной кроватью и иконой в углу, которую никто не снял. Лучко остался в дверях.

— Теперь ты, — сказал Бережной. — Ещё раз. Что было в твоей истории. Именно здесь, в этом месте. Каждая мелочь.

Арсений закрыл глаза. Тетрадь проступила перед ним, как фотография в проявителе.

— Самолёт подбили зенитки, — сказал он. — Он сел где-то здесь, в поле, с повреждениями. Экипаж ушёл на запад, их потом поймали. А Таврин и Шилова выкатили мотоцикл и поехали на восток. Около шести утра их остановили на дороге. На дороге из Москвы на Ржев, у Карманова. Остановила группа Ветрова. — Он открыл глаза. — Таврин говорил быстро, торопился, говорил, что везёт срочный пакет. А Ветров заметил, что они сухие. Всю ночь шёл дождь, а на них одежда чистая и сухая. Значит, они не могли ехать издалека, как говорили. Он пригласил их в отдел отметить командировку, и там их взяли.

Бережной долго молчал.

— Зенитки, — сказал он наконец. — Значит, их подобьют.

— Да.

— Я могу позвонить в корпус ПВО. Приказать, чтобы на этом участке сегодня ночью не стреляли.

Арсений поднял на него глаза.

— А если вы прикажете, и они не выстрелят, и самолёт сядет не здесь? Через сто километров? Или долетит до Москвы?

— Вот именно, — сказал Бережной. — А если они выстрелят и собьют его совсем, и твоя история кончится в воздухе, вместе с двумя трупами и мешком обгорелых документов?

— Тогда… — Арсений запнулся. — Тогда мы ничего не узнаем.

— Тогда мы ничего не узнаем, — повторил полковник. Он подошёл к окну и посмотрел на улицу, где бойцы из полуторки, ссутулившись под начинающимся дождём, тащили к дороге моток колючей проволоки. — Слушай меня. У тебя в голове лежит механизм. Он уже один раз сработал. Как он сработал, я не знаю. Не знаю почему. Но если в часах крутятся колёсики и часы идут, я не полезу внутрь отвёрткой. Я не буду звонить зенитчикам. Я не буду выставлять на дорогу роту. Я оставлю Ветрова там, где он стоял в твоей тетради. Я только поставлю рядом своих людей, на случай, если колёсико соскочит.

— Но я же здесь, — тихо сказал Арсений. — Я уже внутри. Ваши люди уже внутри. Вы сказали Ветрову то, чего он в той истории не знал. Колёсики уже не те.

Бережной повернулся. Арсений впервые увидел у него на лице что-то похожее на улыбку, короткую и невесёлую.

— Значит, будем смотреть в оба, — сказал он. — Это всё, что люди вообще умеют делать. С будущим или без.

Он снова посмотрел в окно. Дождь усиливался. Капли стучали по стеклу всё чаще, сливались в струйки, и сквозь них улица расплывалась, теряя очертания.

— Дождь, — сказал Бережной.

— Он будет всю ночь, — ответил Арсений.

Полковник ничего не сказал. Только посмотрел на него долго и внимательно. Это было первое. Первое совпадение. Первая строчка из тетради, ставшая погодой. Он ждал, что почувствует облегчение, но почувствовал другое: страшное, ни с чем не сравнимое одиночество. Он был единственным человеком на свете, который знал, что будет этой ночью. И это знание, как стеклянная стена, отделяло его от всех остальных людей: от Бережного, от Лучко, от Ветрова, от женщины у колодца. Они жили внутри времени. Он смотрел на время снаружи, как смотрят на аквариум, и не мог ни войти, ни уйти.

IV

Ночь они провели в сарае на краю села, у самой дороги. Сарай был старый, с прогнившей крышей, сквозь которую в двух местах капало, и пахло в нём прелым сеном, мышами и мокрым деревом. Через щель в дощатой стене была видна дорога: две колеи, полные воды, и обочина, на которой днём бойцы поставили рогатку из жердей. Метрах в пятидесяти, у крайней избы, темнела фигура часового в плащ-палатке. Там был пост Ветрова. Остальных людей Бережной расставил так, что Арсений, сколько ни вглядывался, не мог их увидеть.

Дождь шёл ровно и неутомимо. Он не усиливался и не ослабевал, он просто был, как бывает ночь или тишина, и через час Арсению стало казаться, что он шёл всегда. Шинель отсырела и пахла мокрой псиной. Портянки, которые он так и не научился правильно наматывать, сбились и натёрли пятку. Он сидел на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к стене, и слушал дождь.

Лучко сидел напротив, на охапке сена, с автоматом на коленях. Курил в кулак, пряча огонёк. Время от времени он вставал, подходил к щели и подолгу смотрел на дорогу.

Около полуночи он заговорил.

— Слышь, будущий. А правда, что ты знаешь, когда это всё кончится?

Арсений помолчал.

— Полковник запретил говорить.

— Знаю, что запретил. — Лучко затянулся. — Я и не прошу. Просто спрашиваю: знаешь или нет?

— Знаю.

Лучко долго ничего не говорил. Огонёк самокрутки то разгорался, то гас в его кулаке.

— Чудно, — сказал он наконец. — Сидит пацан в сарае и знает. А я три года воюю и не знаю. И никто не знает. Ни генерал, ни сам товарищ Сталин. А ты знаешь. — Он хмыкнул. — Ну и как оно, знать?

Арсений хотел ответить что-нибудь лёгкое и не смог.

— Плохо, — сказал он.

Лучко поднял голову и посмотрел на него в темноте. Арсений не видел его лица, только силуэт и шрам, который поблёскивал в слабом свете из щели.

— Шрам откуда? — спросил Арсений, сам не зная зачем.

— Под Орлом. В сорок третьем. Нас на самоходке вёз один, механик-водитель, хороший парень, Колька. Попали под болванку. Колька сгорел, я вылез. — Лучко сказал это ровно, как говорят о погоде. — Я до этого в пехоте был. Ротный у нас был, старший лейтенант, в сорок втором, подо Ржевом. Однажды утром проснулись, а ротного нет. Ушёл к немцам. Ночью, через нейтралку. Нас потом три дня особисты трясли, двоих забрали, хотя они ни сном ни духом. Вот я с тех пор и думаю: встретить бы его. Не стрелять даже. Просто посмотреть в глаза. Спросить: как оно тебе, сука?

Арсений вздрогнул. Ржев. Сорок второй. Ротный, ушедший ночью через нейтральную полосу.

— Как его звали? — спросил он, и голос у него сел.

— Не помню уже. Мы его месяц всего знали. — Лучко пожал плечами. — Какая разница. Их таких много было.

Арсений не ответил. Он знал, что это совпадение ничего не значит, что Лучко прав и таких было много. И всё равно по спине у него прошёл холод.

А потом он подумал о другом, и это было страшнее. Лучко не было в его тетради. Не было в журнальной статье, не было ни в одной книге, которую Арсений читал. Он знал, когда кончится война, знал, кто будет жив через десять лет и кто умрёт, но только про тех, о ком пишут. Про Лучко он не знал ничего. Доживёт ли этот человек до мая. Вернётся ли в Рязань. Увидит ли брата. Его знание, такое огромное и страшное, оказалось узким, как луч фонарика: оно освещало несколько знаменитых фигур и оставляло в полной темноте миллионы обычных людей, которые и были этой войной. Перед этой темнотой он был так же слеп, как все.

— Весной, — вдруг сказал он, сам не ожидая. — Весной кончится.

Лучко медленно повернул голову.

— Весной, — повторил он. И больше ничего не сказал. Только самокрутка у него в кулаке вдруг погасла, и он долго не зажигал новую.

В начале второго ночи они услышали самолёт.

Сначала это был даже не звук, а ощущение: что-то изменилось в воздухе, какая-то низкая вибрация пришла сквозь шум дождя, как приходит к человеку ощущение чужого взгляда. Потом вибрация превратилась в гул. Тяжёлый, неровный, многомоторный, он шёл с запада, низко, очень низко, и рос с каждой секундой. Лучко вскочил и прижался к щели. Арсений тоже.

Ничего не было видно. Только дождь, только темнота, только серая полоса дороги. А гул нарастал, заполнял собою всё небо, и вдруг где-то далеко на юго-западе небо вспыхнуло. Короткие красные и белые росчерки потянулись вверх, к облакам, один за другим, и через секунду донеслись глухие удары, тупые, как удары кулаком в подушку.

— Зенитки, — выдохнул Лучко. — Бьют.

Арсений стоял, вцепившись пальцами в мокрые доски. Он поймал себя на том, что молится. Не словами, он не знал молитв, а всем телом, всем существом: только бы не сбили. Только бы не совсем. Он ловил себя на этом и не мог поверить: он молился о том, чтобы самолёт с убийцами благополучно сел. Потому что если самолёт рухнет и сгорит, то тетрадь соврёт, механизм Бережного сломается, а он, Арсений Ершов, окажется человеком, чьё знание не стоит ничего.

Гул прошёл почти над самым сараем. Арсений услышал, как один из моторов захлёбывается, кашляет, глохнет и снова взвывает. Потом звук стал удаляться, уходить на северо-восток, снижаясь, и вдруг оборвался. Не постепенно, как затихает улетающий самолёт, а сразу, как обрывается фраза на полуслове. И через несколько долгих секунд из-за леса донёсся далёкий тяжёлый звук, похожий на то, как если бы по земле волоком протащили огромный железный шкаф.

Потом снова был только дождь.

Лучко медленно опустился на сено. Арсений остался стоять у щели. Ноги его не держали, но сесть он почему-то не мог.

Через полчаса в сарай заглянул боец, мокрый насквозь, и шёпотом позвал Лучко. Тот вышел, вернулся через несколько минут.

— Сел, — сказал он коротко. — Километрах в пяти, в поле за лесом. Посты наблюдения засекли. Полковник отправил группу на перехват экипажа. Мотоцикл не трогать. Приказ: ждать на дороге.

Арсений кивнул. Он снова прислонился спиной к стене, закрыл глаза, и в темноте под веками увидел то, чего никогда не видел: тёмное поле, мокрую траву, огромную тушу самолёта с длинным рядом колёс, накренившуюся набок. Распахнутую рампу. Двух людей, которые выкатывают по ней тяжёлый мотоцикл с коляской. Женщину, которая, оступаясь, несёт ящик с рацией. Мужчину в кожаном пальто, который поправляет правый рукав, широкий, неудобный, скрывающий под собой что-то тяжёлое. Они прощаются с пилотами. Пилоты уходят на запад, в лес, в ночь, навстречу собственной гибели, о которой ещё не знают. А эти двое заводят мотор и едут на восток. К дороге. К Москве. К нему.

Он не знал, как долго просидел так. Может быть, задремал. Когда он снова открыл глаза, в щели стены серел рассвет, и дождь, лупивший всю ночь, начал редеть, превращаясь в морось.

Лучко посмотрел на трофейные часы на запястье.

— Без двадцати шесть, — сказал он.

V

Мотоцикл они услышали раньше, чем увидели.

Звук пришёл с запада, со стороны леса, в начале седьмого: ровное, уверенное тарахтение мотора, то пропадающее в низинах, то снова выныривающее. Арсений прижался к щели так, что доски впились ему в скулу. Рядом застыл Лучко. Дорога была пуста и серела в утреннем свете, лужи в колеях отражали низкое небо, и над полем у леса поднимался туман.

Потом из-за поворота показался мотоцикл с коляской.

Он был выкрашен пятнами, зелёными и бурыми, и казался в тумане размытым, ненастоящим, как рисунок на мокрой бумаге. За рулём сидел мужчина в кожаном пальто и фуражке. В коляске, сжавшись, сидела женщина в шинели и пилотке. Мотоцикл шёл быстро, разбрызгивая лужи, и Арсений видел, как веером разлетается из-под колёс грязная вода.

У рогатки часовой поднял руку. Мотоцикл сбросил газ, качнулся и остановился. Из избы вышел Ветров, на ходу застёгивая ремень, неторопливо, буднично, как выходит человек, которому уже пятый раз за утро приходится проверять проезжающих.

И Арсений увидел, как начинает сбываться страница из его тетради.

Это было похоже на дежавю, растянутое на минуты. Каждое движение, каждая деталь вставала на своё место, как ключ в замок. Мужчина слез с мотоцикла. Он был высокий, плотный, лет тридцати пяти, с широким скуластым лицом и светлыми глазами. Под распахнутым пальто виднелся китель с погонами майора, а на кителе, слева, висели Золотая Звезда и ряд орденов, тусклых в сером свете. Он козырнул Ветрову, быстро, небрежно, как старший младшему, и сразу заговорил. Арсений не слышал слов, только интонацию: торопливую, напористую, раздражённую. Человек, который спешит и которому мешают. Он полез во внутренний карман, достал документы, протянул. Ветров взял, стал читать, не торопясь, шевеля губами.