Пропал без вести

— Моя фамилия Коржев, — сказал он. — Подполковник государственной безопасности. Меня зовут Сергей Платонович, но вам это знать необязательно. Вам нужно знать другое. Ночью, в военное время, у стены Кремля задержан человек без пропуска, без советских документов, с предметами неизвестного назначения и с книжкой, на которой нарисован царский орёл. Вы понимаете, как это выглядит?

— Понимаю, — сказал Арсений. — Вы из НКВД?

Коржев чуть приподнял бровь.

— Наркомат государственной безопасности. Уже полтора года, как отдельно. Плохо вас учили для такого дела.

Он разложил перед собой содержимое рюкзака и карманов. Разложил аккуратно, в ряд, как раскладывают улики или хирургические инструменты. Телефон. Пауэрбанк. Белый пластмассовый футляр размером со спичечный коробок. Кошелёк с банковской картой, проездным и пачкой купюр. Горсть монет. Пластиковая карточка-пропуск в общежитие. Пачка мятной жвачки. Студенческий билет. И паспорт, раскрытый на странице с фотографией.

— Начнём с простого, — сказал Коржев. — Фамилия, имя, отчество.

— Ершов Арсений Дмитриевич.

— Год рождения.

Арсений помолчал. Он знал, что сейчас скажет правду, и знал, что эта правда прозвучит как издевательство.

— Две тысячи восьмой.

Коржев не изменился в лице. Он взял паспорт, поднёс к лампе и прочитал вслух, медленно, с паузами, как читают документ на суде:

— «Российская Федерация. Паспорт гражданина Российской Федерации. Ершов Арсений Дмитриевич. Дата рождения четырнадцатое марта две тысячи восьмого года. Место рождения город Новосибирск. Выдан ГУ МВД России по Новосибирской области». — Он положил паспорт обратно. — МВД России. Министерство. Министерств у нас нет, гражданин Ершов, у нас наркоматы. России как отдельного государства тоже нет, есть РСФСР в составе Союза. А две тысячи восьмой год наступит, если я правильно считаю, через шестьдесят четыре года. Кто вас готовил? Кто придумал эту нелепость?

— Никто не готовил. Я студент. Первый курс исторического факультета МГУ. Можете позвонить в деканат…

— Позвоним, — кивнул Коржев. — Исторический факультет Московского университета имени Ломоносова. Моховая улица. Кто декан?

Арсений назвал фамилию. Коржев записал её на листке и посмотрел на него поверх лампы.

— Нет такого.

— Сейчас нет. Будет.

— А где вы живёте в Москве?

— В общежитии. Главное здание МГУ, на Воробьёвых горах.

— На Ленинских горах, — поправил Коржев, — нет никакого главного здания. Там пустырь, огороды и деревня Воробьёво. Я там бывал до войны, на лыжах катался.

Он встал, обошёл стол и остановился у окна, спиной к Арсению. Пауза затягивалась. Это тоже был допрос. Его оставили наедине с собственными словами, чтобы он услышал, как они звучат.

Они звучали безумно.

Коржев вернулся, сел и взял телефон. Повертел в пальцах, провёл ногтем по краю стекла, нажал на кнопку сбоку, ещё раз, подольше. Экран остался чёрным.

— Что это?

— Телефон.

— Телефон, — повторил Коржев и посмотрел на аппарат, стоявший у него на столе, тяжёлый, чёрный, с наборным диском и толстым проводом. — Без провода. Без трубки. Без диска.

— Он беспроводной. Связь идёт через вышки. Через радио. Он сел, батарея разрядилась, поэтому не включается. Если бы его зарядить, я бы вам показал фотографии, видео…

— Радиостанция, значит.

— Нет. То есть да, в каком-то смысле, но…

— На какую частоту работает?

Арсений открыл рот и закрыл. Он не знал. Он никогда не задумывался, на какой частоте работает телефон, как не задумывался о том, из чего сделан воздух. Он вдруг ясно увидел себя со стороны, глазами этого усталого человека: парень в странной одежде, с ворохом непонятных вещей, который путается в собственных объяснениях и не может ответить на простейший технический вопрос о предмете, который носил в кармане. Хуже шпиона мог быть только плохо подготовленный шпион.

Коржев перевернул телефон и прочитал на задней крышке мелкие буквы.

— По-английски. «Сделано в Калифорнии». Собрано в Китае. — Он положил телефон на стол экраном вниз. — Интересно. Вы, значит, не немецкий агент, а американский?

— Я не агент!

Это вырвалось громко, почти криком, и Арсений сам испугался своего голоса. Коржев не шелохнулся. Он смотрел на него так, как, наверное, смотрел на сотни людей до него, и в этом взгляде не было ни злости, ни сочувствия. Только оценка. Арсению вдруг стало понятно, почему подследственные в книгах, которые он читал, подписывали всё, что им давали. Дело было не в побоях. Дело было в этом взгляде, под которым ты сам себе начинаешь казаться виноватым.

И одновременно с этим он заметил другое. Когда он крикнул, у Коржева на долю секунды дрогнули пальцы, лежавшие на паспорте. Не от страха, а как-то иначе. Как будто этот крик что-то ему напомнил.

Арсений не знал и не мог знать, что у подполковника Коржева был сын. Что сыну было девятнадцать, когда в июле сорок третьего он сгорел в танке под Прохоровкой. Что до войны, до того, как его в тридцать седьмом мобилизовали в органы, Сергей Платонович восемь лет преподавал историю в школе в Калинине и до сих пор иногда, засыпая, слышал звонок на перемену. Ничего этого Арсений не знал. Он видел только человека, который на мгновение отвёл глаза, а потом снова поднял их, и в них уже ничего нельзя было прочитать.

— Хорошо, — сказал Коржев ровно. — Давайте ещё раз. С самого начала. Откуда вы приехали, когда, с кем, где ночевали, кого знаете в Москве. Подробно.

И Арсений начал рассказывать. Про Новосибирск, про мать, про экзамены, про турникет и шумерских писцов, про Красную площадь, куранты и Вечный огонь. Он говорил, и чем дольше говорил, тем отчётливее слышал, что ни одно его слово нельзя проверить. Ни одного свидетеля. Ни одного человека в этом городе, который бы его знал. Ни одной бумаги, которая не выглядела бы подделкой. Его прошлое находилось в будущем, и дотянуться до него было невозможно.

Коржев записывал. Иногда переспрашивал. Иногда долго молчал. В половине четвёртого он снял трубку чёрного телефона, набрал короткий номер и сказал:

— Это Коржев. По ночному задержанию у Кремля. Да. Нет, не похоже. Думаю, надо к соседям. Пусть посмотрят. Да, предметы тоже. Жду.

Он положил трубку и посмотрел на Арсения.

— Сейчас приедет человек из Главного управления контрразведки. «Смерш». Слышали о таком?

— Слышал, — сказал Арсений. И почувствовал, как во рту стало сухо.

V

Человек из «Смерша» вошёл без стука в начале пятого. Полковник, лет пятидесяти, крупный, с тяжёлой бритой головой и маленькими очками в стальной оправе. На нём была полевая гимнастёрка без единой награды, и это почему-то пугало больше, чем пугали бы ордена. Он кивнул Коржеву, назвался Бережным, не уточнив имени-отчества, сел сбоку от стола, а не напротив, и долго, не говоря ни слова, разглядывал разложенные на сукне вещи.

Арсений заметил, что Коржев при нём как будто подобрался. Не испугался, нет, но стал на полтона суше и официальнее, как учитель, к которому на урок пришёл директор.

Бережной взял белый футляр. Повертел, нащупал щель и нажал. Крышка открылась с тихим магнитным щелчком, и полковник замер, глядя на две маленькие белые капельки, лежащие в углублениях.

— Ампулы? — спросил он, не поднимая глаз.

— Наушники, — сказал Арсений. — Беспроводные. Их вставляют в уши, и в них играет музыка. С телефона.

Бережной закрыл футляр так же аккуратно, как открыл, положил на место и взял пауэрбанк. Взвесил на ладони.

— Тяжёлый. Что внутри?

— Аккумулятор. Чтобы заряжать телефон.

— Взрывчатка, значит, исключается? — Бережной сказал это без тени улыбки, и Арсений не понял, шутка это или вопрос.

— Исключается.

Полковник отложил пауэрбанк, снял очки, протёр их платком и снова надел. Потом впервые посмотрел Арсению прямо в лицо.

— Я прочитал протокол, — сказал он негромко. — Сергей Платонович записал всё очень подробно. Я не буду на тебя кричать и не буду тебя пугать. Ты не мальчик, ты сам понимаешь. Поэтому я просто расскажу, как это выглядит с моей стороны, а ты послушай. — Он загнул палец. — Ночью у Кремля, в двухстах метрах от места, где работает Верховный Главнокомандующий, задержан человек без пропуска. Два. — Ещё палец. — При нём документ с двуглавым орлом и надписями, которые не мог бы придумать ни один нормальный человек. Три. При нём иностранная техника, которой нет ни у нас, ни, насколько я знаю, у немцев. Четыре. Ни одного человека в Москве, который мог бы за него поручиться. Пять. Его рассказ невозможно проверить ни в одной точке. — Он опустил руку. — Есть два объяснения. Первое: ты сумасшедший. Тогда тебя ждёт больница, и это лучший для тебя вариант. Второе: ты агент, которого готовили люди очень умные, но не понимающие нашей жизни, и легенду тебе сделали такую безумную, чтобы ты в случае провала сошёл за сумасшедшего. Тогда, — он чуть пожал плечами, — военное время. Ты историк, ты знаешь, что бывает в военное время.

Арсений знал. Он знал это слишком хорошо, и именно поэтому сейчас ничего не мог сказать. В голове у него стояли строчки из книг, которые он читал легко, как читают о чужом: «приговорён к высшей мере», «приговор приведён в исполнение». Эти строчки всегда были про других людей, про давно умерших, про тех, кого уже не спасти и не надо спасать. Теперь они стояли рядом с его собственной фамилией.

Страх, дойдя до предела, перестал расти. Арсений почувствовал, как внутри у него остывает и твердеет. Мужеством это не было, он себя не обманывал. Скорее так бывало на экзамене, когда вытягивал трудный билет: паника на секунду, а потом холодная сосредоточенность, в которой не остаётся ничего, кроме задачи.

Задача была простой. Всё, что он скажет о будущем, проверить невозможно. Значит, нужно сказать то, что можно проверить. Не через шестьдесят лет. Скоро. Завтра, послезавтра. Что-то, что знает он и не может знать никто другой.

Он начал перебирать в памяти сентябрь сорок четвёртого, как перебирают карточки в картотеке. Финляндия, перемирие, в эти дни, четвёртого или пятого. Болгария, объявление войны, кажется, пятого, а через несколько дней переворот в Софии. Варшава, восстание, которое тянется уже месяц. Всё это было не то. Политику может знать или угадать любой хорошо осведомлённый шпион, и даже если он угадает даты, это ничего не докажет. Нужно было что-то другое. Что-то, о чём в эту ночь в Москве не знает никто. Или почти никто.

И тут он вспомнил.

Вспомнил не сразу, а как бы со стороны, как вспоминают сон. Майская ночь, кухня в их квартире на левом берегу, остывший чай, мать давно спит. Толстая тетрадь в клетку. Статья в историческом журнале, которую он нашёл, когда искал материал по контрразведке военных лет, и читал до трёх часов ночи, потому что не мог оторваться. Он даже помнил, как выписывал в тетрадь главное, торопливо, сокращая слова, и как потом подчеркнул дату двумя линиями.

«Покушение на Сталина. Операция „Цеппелин“. 5 сентября 1944».

Пятого сентября. Сегодня третье. Нет, уже четвёртое, ночь давно перевалила за полночь. Значит, это случится следующей ночью.

Он закрыл глаза, и тетрадная страница начала проступать перед ним строчка за строчкой. Фамилия. Таврин. Пётр Иванович Таврин, а на самом деле Шило, бывший лейтенант, перешедший к немцам подо Ржевом. Подо Ржевом, где пропал без вести прадед, и, читая это тогда, на кухне, Арсений почувствовал к этому человеку что-то вроде личной ненависти. С ним женщина, радистка. Шилова. Лидия Яковлевна. Самолёт. Тяжёлый транспортный «Арадо» с длинным рядом колёс под фюзеляжем, «сороконожка», чтобы садиться на неподготовленное поле. Вылет из-под Риги. Посадка в Смоленской области, у деревни с похожим названием. Гармоново? Нет. Карманово. Точно, Карманово. С ними мотоцикл. На Таврине форма майора, Золотая Звезда Героя, ордена, документы офицера контрразведки. И оружие, о котором он тогда прочитал с мальчишеским восторгом, потому что оно было похоже на выдумку из шпионского фильма: короткая трубка, которая крепится на предплечье под рукавом кожаного пальто и стреляет бронебойным снарядом. Название было немецкое, смешное, похожее на название щелкунчика. «Панцеркнакке».

Он открыл глаза. Бережной смотрел на него, не мигая.

И тут Арсению стало по-настоящему страшно, страшнее, чем у дерева под штыком, потому что он понял, как это будет выглядеть. Человек, которого подозревают в работе на немцев, вдруг выкладывает подробности секретной немецкой операции. Фамилии агентов, место, время, снаряжение. Откуда он может это знать? Только оттуда. Только от тех, кто эту операцию готовил. Каждое слово, которое он скажет, будет не оправданием, а признанием.

Он мог промолчать. Мог продолжать твердить про две тысячи двадцать шестой год и ждать, пока его признают сумасшедшим. Мог надеяться, что всё как-нибудь обойдётся.

А потом пришла другая мысль, и она была хуже первой. В той истории, которую он знал, Таврина взяли. Взяли случайно, или почти случайно, в первые же часы после посадки, на дороге. Но это было в той истории. В истории, где не было его, Арсения Ершова, на скамейке в Александровском саду. Что, если его появление уже сдвинуло колёсики? Что, если патруль, который должен был стоять на той дороге, этой ночью окажется не там, потому что был занят, например, им? Он больше не знал, чем кончится эта история. Он перестал быть её читателем. Он оказался внутри, и страница, которую он когда-то подчеркнул двумя линиями, теперь могла быть переписана.

Эта мысль решила всё.

Он выпрямился на стуле. Кроссовки без шнурков соскользнули с пяток, но он не обратил внимания.

— Товарищ полковник, — сказал он, и голос, к его удивлению, прозвучал ровно. — Я понимаю, что вы мне не верите. Я бы на вашем месте тоже не поверил. Поэтому я скажу вам одну вещь, которую можно проверить. Через сутки. Если она не подтвердится, делайте со мной что хотите.

Бережной ничего не ответил. Только чуть наклонил голову.

— В ночь с четвёртого на пятое сентября, то есть следующей ночью, — сказал Арсений, — немцы высадят в Смоленской области двух агентов. Посадка будет у села Карманово, с самолёта, тяжёлого транспортного «Арадо». Самолёт вылетит из-под Риги. Агентов двое: мужчина и женщина. Мужчину зовут Таврин Пётр Иванович, настоящая фамилия Шило. Бывший лейтенант Красной армии, перешёл к немцам в сорок втором подо Ржевом. С ним жена, радистка, Шилова Лидия Яковлевна. У них будет мотоцикл. Таврин будет в форме майора, с Золотой Звездой Героя Советского Союза и с документами офицера контрразведки «Смерш». — Он сделал паузу и увидел, как у Бережного едва заметно сжались губы. — Задание у него одно. Добраться до Москвы и убить Сталина.

В кабинете стало так тихо, что было слышно, как шипит что-то в лампе под абажуром.

Коржев перестал писать. Ручка застыла над бумагой, и с пера на протокол упала маленькая чёрная капля, медленно расплываясь по строчке. Он этого не заметил.

Бережной сидел неподвижно. Лицо его ничего не выражало, но Арсений, который весь последний час учился читать эти лица, как учат чужой язык, увидел, что в нём что-то произошло. Не удивление. Удивление выглядело бы иначе. Это было похоже на то, как человек слышит знакомую фамилию в неожиданном месте и на долю секунды прислушивается к себе: где я это уже слышал?

Или ему показалось. Он не мог знать наверняка.

— Повтори фамилию, — сказал наконец Бережной.

— Таврин. Пётр Иванович.

— Откуда ты это знаешь?

— Я читал об этом. В две тысячи двадцать шестом году. Это есть в книгах.

Бережной снял очки и долго держал их в руке, глядя куда-то мимо Арсения, в тёмное окно. Потом надел и повернулся к Коржеву.

— Сергей Платонович, распорядитесь насчёт чая. Крепкого. И никого сюда не пускать. — Он снова посмотрел на Арсения. — А ты начнёшь сначала. Медленно. Всё, что помнишь. Каждую мелочь, каждое слово. Если чего-то не помнишь, так и говори, не придумывай. Понял?

— Понял.

— И запомни. Если ты соврал, ты умрёшь. Если ты сказал правду… — Бережной снял очки, протёр их и надел снова. — Если ты сказал правду, у тебя будут неприятности гораздо серьёзнее.

Арсений не понял, что он имеет в виду. Он поймёт это позже.

Он начал говорить. Говорил долго, сбиваясь, возвращаясь, поправляя сам себя. Одну вещь он, сам не зная почему, оставил при себе: то, что он помнил о дальнейшей судьбе этих двоих, о радиоигре, о том, сколько месяцев немецкий центр будет получать из Москвы сообщения от человека, который давно сидит в камере. Это было единственное, что у него осталось своего, и новое, незнакомое ему чутьё подсказывало, что этим не надо делиться сразу. Он первый раз в жизни подумал о собственных словах как о патронах, которые нельзя расстрелять все в первые же минуты боя, и эта мысль была чужой, взрослой и немного пугающей.

Когда он закончил, окно за спиной Коржева уже посерело. Подполковник встал, подошёл к стене и одним движением оторвал листок календаря. Под красной воскресной тройкой показалась чёрная четвёрка.

«4 сентября. Понедельник».

Арсений смотрел на эту цифру и думал о том, что где-то под Ригой, за восемьсот с лишним километров отсюда, человек по фамилии Таврин, наверное, ещё спит. Или уже проснулся и пьёт кофе, и проверяет снаряжение, и примеряет перед зеркалом погоны майора. Он никогда не видел этого человека. Он знал о нём только из нескольких страниц, прочитанных когда-то ночью на кухне. И всё-таки теперь их жизни были связаны так тесно, как бывают связаны только жизни охотника и дичи.

Он только не знал пока, кто из них кто.

Глава вторая. Всю ночь шёл дождь

I

До десяти утра его продержали в маленькой комнате без окна, где стояли топчан, табурет и ведро в углу. Принесли чай в жестяной кружке и кусок чёрного хлеба, плотного, кисловатого, с какими-то твёрдыми вкраплениями. Арсений съел его весь, до крошки, и только потом понял, что не ел почти сутки.

Спать он не мог. Он лежал на топчане, глядя в потолок, на котором лампочка в проволочной сетке отбрасывала клетчатую тень, и думал о том, что сказал ночью. Слова, произнесённые вслух, обрели вес, какого у них не было в тетради. Там они были строчками. Здесь они превратились в обещание, данное людям, которые умели взыскивать по обещаниям.

Страх приходил волнами. Сначала он боялся, что ошибся. Что спутал дату, что это было не пятого, а шестого, или вообще в другом месяце. Что самолёт не прилетит, и тогда полковник Бережной снимет свои стальные очки, протрёт их платком и скажет кому-то за дверью короткое слово. Потом страх менялся, и Арсений начинал бояться, что не ошибся. Что всё случится в точности так, как написано, и тогда он окажется человеком, которому известно будущее, в стране и в году, где за гораздо меньшее знание платили жизнью. Он вспомнил фразу Бережного: «Если ты сказал правду, у тебя будут неприятности гораздо серьёзнее». Теперь он начинал её понимать.

Была и третья волна, самая тихая и самая неприятная. Он думал о Таврине и Шиловой как о живых людях. Ночью, когда он рассказывал, они были фамилиями, фигурами из статьи. Теперь, в тишине, он вспомнил ещё одну строчку из своей тетради, которую не произнёс вслух: оба будут расстреляны в пятьдесят втором году. Шиловой сейчас двадцать один, может, двадцать два. Почти его ровесница. Он своими словами открыл дверь, за которой через восемь лет её поставят к стенке. Да, она шла убивать. Да, это война. Да, в той истории, которую он знал, её взяли бы и без него. Всё это было правдой, и ни одна из этих правд не помогала.

Дверь открылась в начале одиннадцатого. Вошёл Бережной, уже в шинели, свежевыбритый, с красными от бессонницы веками.

— Подъём, — сказал он. — Наверху доложено.

Он не сказал, кому именно, но по тому, как он произнёс это «наверху», было ясно: речь идёт о людях, чьи фамилии он знал по учебникам. Абакумов. Может быть, выше. От этой мысли у него похолодели пальцы.

— Решение такое, — продолжал Бережной, стоя в дверях. — Едет оперативная группа. Ты едешь с ней.

— Я? Зачем?

— Затем, что ты единственный, кто знает, как это должно выглядеть. — Полковник помолчал. — И затем, что, если ничего не произойдёт, возвращать тебя в Москву не будет никакой необходимости. Решим на месте. Понятно?

Арсению было понятно.

Ему принесли одежду: выцветшую гимнастёрку без погон, застиранную до белизны на локтях, шаровары, кирзовые сапоги, портянки и старую шинель с прожжённой полой. Джинсы, худи и кроссовки, его собственные вещи, сложили в мешок и унесли, и он проводил их взглядом, как провожают последних знакомых на перроне. Он долго не мог намотать портянки. Молодой боец, которого прислали ему помочь, смотрел на это с изумлением, потом молча сел на корточки и показал, как надо, быстро и ловко, как мать заплетает дочери косу.

— Ты чего, из госпиталя, что ли? — спросил боец. — Совсем разучился?

— Совсем, — сказал Арсений.

В коридоре висело мутное зеркало. Проходя мимо, он увидел в нём незнакомого парня: стриженого, бледного, в мешковатой гимнастёрке, с тёмными кругами под глазами. Парень был похож на тех, чьи лица смотрят с пожелтевших фотографий в сельских музеях боевой славы, на стендах «Они защищали Родину». Арсений остановился. Он вдруг подумал, что так, наверное, выглядел бы его прадед, если бы кто-нибудь успел его сфотографировать. И ещё подумал, что одежда меняет человека быстрее, чем время: ещё вчера он был студентом, сегодня утром стал подозреваемым, а сейчас превратился в одного из миллионов людей в выцветших гимнастёрках, и ничто в его облике больше не выдавало две тысячи двадцать шестой год. Это было одновременно облегчением и потерей.

— Шагай, — сказал за спиной голос.

Голос принадлежал старшему лейтенанту, которого Бережной приставил к Арсению. Звали его Андрей Лучко. Ему было лет двадцать шесть, он был высокий, широкоплечий. С левой стороны лица от виска до подбородка тянулся розовый глянцевый шрам от ожога, и потому казалось, что половина его лица всё время улыбается, а другая хмурится. На груди у Лучко висели две медали и орден Красной Звезды. Он смотрел на Арсения так, как смотрят на предателя, которого почему-то пока нельзя расстрелять, и не считал нужным это скрывать.

— Ты, говорят, из будущего, — сказал он на лестнице, не оборачиваясь.

— Да.

— А я, говорят, из Рязани. — Лучко хмыкнул. — Только у меня мать есть, которая это подтвердит. А у тебя кто?

Арсений промолчал. Ответа на этот вопрос не существовало, и они оба это знали.

II

Выехали в одиннадцатом часу на двух машинах. Впереди шёл открытый «виллис», где рядом с шофёром сел Бережной, а сзади, на жёсткой скамье, сидели Арсений и Лучко. За ними, отставая на сотню метров, тянулась полуторка с брезентовым тентом, в кузове которой сидели восемь бойцов с автоматами и радист с тяжёлым ящиком рации.

Москва проплывала мимо серая, неяркая, будничная. Арсений смотрел на неё жадно, как смотрят на лицо человека, которого знали ребёнком и встретили стариком. Только здесь было наоборот: он знал этот город старым, а видел молодым и измученным. По улицам шли люди в ватниках и шинелях, женщины в платках, с авоськами и бидонами. У булочной стояла очередь, длинная, молчаливая, и никто в ней не смотрел в телефон, потому что телефонов не было, и люди просто стояли, глядя перед собой или переговариваясь вполголоса. Это поразило его сильнее всего. Не руины, не военные, а именно эта очередь, где каждый был наедине с собой и со своим ожиданием.

На Дорогомиловской «виллис» обогнал колонну пленных немцев. Их вели по обочине, человек сорок, в грязно-зелёных шинелях, с опущенными головами. Конвоир шёл сбоку, закинув винтовку за спину, и курил. Москвичи на тротуаре останавливались и смотрели. Кто-то из женщин отвернулся. Мальчишка лет восьми поднял камень, но старик рядом взял его за руку, и камень упал на мостовую. Арсений проводил колонну взглядом. Он знал, что полтора месяца назад, в июле, по Садовому кольцу провели пятьдесят семь тысяч пленных, вся Москва выходила на них смотреть, а потом улицы вымыли поливальными машинами. Для него это всегда было кадрами кинохроники. Теперь у этих кадров появился мальчишка с камнем и старик, который удержал его руку, и знание стало тяжёлым, как этот камень.