Облако в кармане

Ростислав Сапожников, Виталий Ковалинский

Облако в кармане

Облако в кармане

Первая глава. Далеко бежит дорога (впереди веселья много)

Дверь подъезда отворилась с противным писком, и передо мной предстало тёмное сибирское утро. На часах было восемь, а это значило, что на урок русского языка мне сегодня, как ни беги, не успеть. За этот страшный проступок полагалось отправиться на позорный пост возле мусорного ведра — до самого звонка. Поэтому я не торопился и шёл своим обычным шагом узника Бухенвальда. Зима тянулась уже второй месяц, на улице было непривычно тихо, и мне было как-то неуютно без осеннего птичьего гомона. Интересно, куда они улетают каждый год? Может, у них есть своя школа, где их шугают и натаскивают для будущей взрослой жизни. Я сразу представил маленьких воронят в смешных пиджаках, вроде тех, что носим мы, — как они сидят, понурив клювы, за исписанными партами мрачным декабрьским утром перед лицом нашей учительницы Елены Николаевны. Воображение дорисовало ей фуражку офицера СС: «А вас, Ворон, я попрошу остаться».

Сегодня была среда, и меня ожидали мои шесть уроков. До школы было минут восемь ходу. Оставалось раздеться в гардеробе и подняться на третий этаж, где располагался кабинет нашего рейхсфюрера. Этих семнадцати мгновений было достаточно, чтобы отправить меня в получасовую ссылку к мусорному ведру.

Познакомился наш класс с этой оторвой, свято блюдущей точность — вежливость королей, в шестом классе. И за какие-то два года она выстроила из нас ту банду, которой мы ей сейчас предстали. Наши ребята не любили ходить на шестые и седьмые уроки, но на уроки Елены, или, как её ласково называли, Сметаны, являлись все. Прозвище она получила после недавнего рассказа о своём тёмном прошлом, в котором была продавщицей сметаны на рынке. Благодаря её педагогическим методам, прямиком из казармы, наш класс всегда приходил на русский вовремя. Говоря об опозданиях, нельзя не отметить: если хоть один ученик опаздывал на её шестой урок, весь класс непременно оставался и на седьмой. Что тут говорить, если это был единственный учитель, на уроке которого наш эскадрон присутствовал в полном составе, за исключением пары лиц. Чего не скажешь о физре, с которой линяли все без исключения.

Большая часть дороги тем временем была пройдена. Снег легко и весело скрипел под подошвой. Путь мой походил на безумный каток смерти, на котором я однажды даже сломал руку. Нужна была недюжинная ловкость, чтобы устоять на льду поверх асфальта и не очутиться в куче собачьего кала, которого на дорогах моего города было предостаточно. Убирать за своими питомцами у нас почему-то было не принято. По правую и левую руку меня окружали пятиэтажки, а впереди уже виднелась моя школа. Она была в виде буквы «П», заключённой в квадрат забора. Перед входом была спортивная площадка, больше напоминавшая поле с двумя турниками, как и в большинстве учреждений подобного типа. Напротив школы стояли магазинчик вроде армейского чипка и детский сад. Перебежав проезжую часть, отделявшую меня от периметра образовательного учреждения, я открыл калитку. Слева раскинулось место моего ежедневного заточения. Стены его были украшены мозаикой из мраморной крошки. Окна были деревянные, и во всех горел свет. Впереди меня шёл такой же опоздавший бедолага. Ускорив шаг, чтобы обогнать его, я увидел, что это шестиклассник по кличке Карась.

— Как живёте, караси? — спросил я его.

Школьник лишь хмуро посмотрел на меня. Дёрнув за ручку двери, я оказался внутри. Охранник сидел за своей партой и смотрел в стену. Поговаривали, что раньше он работал учителем истории, но потом по непонятным причинам подался в сторожа. Пройдя мимо него и очутившись в гардеробе, я заметил, что пара курток сброшена с вешалок на пол. Кто-то на них прилично потоптался. Такой способ расправы над имуществом обидчика был у нас в ходу. Выйдя из гардероба, я увидел, что бывший историк по-прежнему сидит на своём боевом посту, аки статуя первого американского президента.

Поднявшись по лестнице на третий этаж, я открыл дверь класса. Учительница, увлечённо что-то объяснявшая, прервалась и посмотрела на меня.

— Чё, опять за старое взялся?

— Всё за новое, всё за новое.

— Давай не умничай и становись на свою тумбу-юмбу.

Мне ничего не оставалось, как отправиться в свой мусорный дозор. Но минут через пять я предпринял контратаку — переместил свою бренную тушу за пустую парту напротив корзины. Сметана опять прервала своё вещание и уставилась на меня, сидящего, как удав на кролика. Через минуту этого сверления моё наступление захлебнулось, и я отступил на пост. Посмотрев на часы, я понял, что находиться во власти этой валькирии мне ещё двадцать девять минут. Я достал из кармана блокнот — маленький, в клетку, с которым не расставался, — и записал: «Среда. Пост у ведра. Без происшествий».

Потом моё внимание переключилось на кабинет, в котором разыгрывалась очередная ежедневная драма. Еленка раскатывала Павлика за незнание разницы между двусоставным и односоставным предложениями.

— Бестолочь! Я что тут, зря распиналась пол-урока? Всё разжевала специально для таких, как ты, а ты и этого запомнить не можешь, идиот. Или ты меня не слушаешь? Тогда какого ты тут сидишь, а? Иди в караул вместе с этим, — она показала на меня. — Думаешь, у меня можно просто так отсидеться? А вот нет. Мне это уже надоело, честно. Ты, Павлов, сейчас решай, как дальше жить будешь. Запомни, Валентин: либо ты участвуешь в нашем учебном процессе, либо на мой урок больше не приходи.

Павлов лишь тупо смотрел на её тираду. Самое интересное, что этого ученика больше всех шугали одноклассники, и в то же время самое большое внимание Сметана уделяла именно ему. Мне кажется, она понимала роль Павлика в коллективе и, как и его же соплеменники, только укрепляла это положение. Дело в том, что Еленка была своей в доску, и это помогало ей удерживать власть над школьниками. Кто испугается старой бабки-исторички, скованной цепями всяческих педагогических компетенций? Другое дело наша Еленка, способная, по слухам, на всё — от бранного слова до сломанной руки. Как будто ребёнку нарисовали морщины и поставили учить тех детей, из мира которых он сам недавно вышел. И нелепо полагать, что он не притащит с собой привычки, приобретённые в этих глупых школьных играх.

Я оглядел наш класс. Пары лиц не было. Кан — понятно, бродит где-то по нашим пенатам. А вот куда делся Туча — непонятно. Впрочем, отсутствие двух и более лиц было у нас делом обычным. Все отсутствующие старательно запасались справками, иначе их ждала суровая кара в виде внезапной двойки от Сметаны. Исключение — Олег Канышев, который не появлялся уже пару месяцев. Нет, были деньки, когда Кан возникал в наших стройных рядах, но вскоре снова пропадал — как он сам говорил, в степи. Это было что-то вроде духовной свободы от школы и прочих прелестей жизни несовершеннолетнего. Олег мог себе это позволить, поскольку жил один в однокомнатной квартире, а деньги ему подкидывали родители, работавшие вахтой где-то на севере. Конечно, такая удивительная вольность не могла остаться незамеченной, и наши орлы срочно донесли Еленке о положении дел. Еленка тут же начала охоту на Кана: собирала какие-то бумаги, ходила к директору, — но дамоклов меч, нависший над головой слишком вольного школьника, всё не опускался. Причина, наверное, крылась в том, что пахану нашего заведения была невыгодна шумиха вокруг лишения родительских прав родителей одного из учеников.

Класс представлял собой бетонный карман с двадцатью партами, учительским столом, доской и тремя шкафами за задними рядами. Ещё была картина над головой учителя. На ней был изображён фрегат, попавший в шторм. Я любил смотреть на это полотно во время Еленкиного бубнежа, представляя себя эдаким корсаром в логичном конце своей карьеры морского разбойника.

Распяв Павлова, Еленка начала свой обыденный гундёж. Судя по её удовлетворённому лицу, скальпом Валентина она была довольна, и вещание про грамматические правила великого и могучего вряд ли собиралось прекращаться. Мне эти ударные дозы знаний были ни к чему, поэтому я сел на корточки и начал срастаться с миром корабля, попавшего в морскую распутицу.

Звенит звонок, но Сметана не останавливает свой поток бесценных знаний. Она считала, что урок должен заканчиваться только тогда, когда она захочет, и бывало, что мы задерживались у неё в классе на лишние десять минут. Я действую быстро: вскакиваю, попутно хватаю портфель и ныряю в гам бело-зелёного коридора. Там таким же блицкригом лечу к лестнице. Операция была дерзкая, но мне казалось, что сегодняшний день требует от меня решительности и неумолимости. Прохожу два лестничных пролёта и попадаю на первый этаж. В коридоре было полно народу, и школьники копошились в его стенах, словно тараканы. У некоторых уже пробивались первые подростковые усики. Пройдя мимо их угрюмых мурл, я повернул налево, и передо мной явился охранник, восседающий на своём обветшалом троне. Его взгляд был направлен в никуда. Интересно, где он в этот момент находится, какие миры или далёкие жаркие страны его беспокоят. По правую руку пролетела вечно распахнутая дверь столовой. Я подошёл к окну перед спортзалом и присел на подоконник в ожидании своих.

За окном, во внутреннем дворе, бесновалась сибирская зима, даря ёлкам новые белые шубы. Вообще, в этот параллелепипед физрук под кодовым именем Леонидыч загонял самых слабых школьников чистить снег. Зачем это нужно было делать руками несчастных учащихся, было мне глубоко непонятно, но в действиях Серёги многое не вписывалось в светлый учительский образ. Например, походкой он напоминал беременного пингвина, а посреди урока мог смыться в круглосуточный магазин «Парус» за бутылкой креплёного пива. Происходил этот исход физрука регулярно, оставляя почитателей физической культуры надолго одних. Впрочем, почитатели отвечали на такие движения Леонидыча дерзким побегом с бессмысленного урока. Их и так было немного, потому что на физру никто не ходил, в том числе и я. Меня как-то напрягал общий вид зала с решётками на окнах. Что-то было в этом от крытки.

Вот из-за угла появился первый школьник, и это оказался Шансунг. Это был рослый парень в очках, с тёмными волосами и добрым русским лицом, которого явно хорошо кормили дома. Он подошёл ко мне быстрым шагом и, улыбаясь во всю рожу, начал гнать свою телегу:

— Бля, ты чё с урока-то съебался? Нас Еленка ещё минут пять из-за тебя держала. Мог бы, бля, посидеть, хули тебе бы стало с этой пиздопроёбины ебаной. А нам, бля, перемена дана на десять минут, а эта хуйлуша половину забрала.

— Если бы ты, Шаня, знал, как мне похуй на эту кралю, ты бы заплакал. Да и кто ты вообще по жизни, бля? Посланник моего дорогого, бля, коллектива? Я этот коллектив в рот ебал, как и твою Елену, ебать её в сраку, Николаевну. Я сам за себя отвечаю, и в рот я ебал эту её коллективную, блядь, ответственность. Вот ты мне скажи: какого хуя, если проебался один, страдает всё наше стадо?

— Это с совка у них у всех. Их там государство коллективно в жопу ебало, вот они на нас и отыгрываются.

— Но почему, если совдеп ебал её в сраку, должны страдать мы? Может, её директрисе на карандаш? Следующей малявой: так и так, примите меры.

— Не поможет. Золотухин так делал и был логично послан нахуй. Ты, видать, вообще не вдупляешь, что это за тётя. Это тебе не краля из кабинета английского, которая каждый урок проводит в слезах, глядя в окно взглядом блядской берёзы. Еленка — она, понимаешь, последний оплот дисциплины. Ты посмотри, как она даже выглядит, какая выкладка. Настоящий цербер. Зверь, а не женщина. Не на русский язык попадаешь, а прямо в список Шиндлера. Её директриса хранит для особого случая, если настанет совсем пиздец. Начнём этого козла физрука с остальными профурами на ножи сажать — выйдет эта хуйня, и всё, пизда, она нас всех к рукам приберёт: кому ухо отрежет, кого так отпиздит — и свободен.

— Лечиться бы твоей директрисе с такими схемами.

— Блядство это всё конкретное.

Мы помолчали. Мимо прошёл Пастернак — Влад Боголюбов, тот, что в очках и с лицом, как с портрета, — прошёл, не глядя по сторонам, прижимая к груди тетрадь по географии, будто нёс в ней что-то запрещённое. Шаня проводил его взглядом.

— Видал? — сказал он. — Смурной ходит вторую неделю. С Тучей что-то мутят. Туча, говорят, болеет. Ага, болеет — его позавчера у ларька на Пролетарской видели, с пивом. И Кана, говорят, на вокзале видели, у расписания стоял. Чё-то затевают, отвечаю.

— Может, в армию собрались, — сказал я. — Добровольцами.

— Им по четырнадцать.

— Ну, значит, в пионеры.

Шаня заржал. Звонок на второй урок застал нас на подоконнике. Мы нехотя поплелись на алгебру, и по дороге я смотрел в окна, где снег падал на спортплощадку, на два турника, на магазинчик напротив, — падал медленно и тяжело, как будто тоже не хотел никуда идти. Тогда я ещё не знал, что Шаня прав. Шаня вообще всегда был прав насчёт движа — просто он никогда не знал, какого именно.

Вторая глава. Монголия Тучиева

Просыпаться было больно. Похмелье ударило неожиданно, как немцы в сорок первом, в четыре утра. В окне стояла жуткая темень, один фонарь пытался справиться с потоком снежинок, которые настырно намеревались перекрыть единственный лучик света в непроглядном мраке двора. Мать спала — по крайней мере, мне так казалось. Я вышел на кухню, как разведчик, на полусогнутых, подгибая пятки и шатаясь, как последний алкаш, тихо взял вазу с засохшими цветами и залпом выпил всё содержимое. Земляной привкус был куда лучше, чем мертвецкий смрад, окутывавший всю полость рта. В школу мне сегодня явно не светило: придётся снова нагреть градусник на батарее и притвориться больным. Хотя моё состояние и так можно было назвать болезненным, через пару часов я обычно уже был бодр.

Желание закурить манило меня на балкон, но адский скрежет балконной двери разбудил бы горгону, и тогда мне точно не отмазаться от школы. Пачка была спрятана внутри гитары, которая спокойно висела на стене и никого не трогала. Я добрался до неё и начал шерудить в резонаторном отверстии в поисках «Беломора». Папиросы были для меня настоящим наслаждением: едкий вкус табака и приятный никотиновый привкус вселяли надежду на лучшую жизнь. Но правда была такова, что с такими пристрастиями жить мне было недолго. Мой отец совсем недавно умер от рака лёгких, курил как паровоз — и меня это ничуть не остановило. Я достал одну папироску, взял коробок спичек, в который стряхивал пепел, сунул всё в карман и пошёл одеваться. Надел зимние берцы и тёплую куртку отца, которая была для меня настоящей ценностью, выбрался на улицу и побрёл в сторону заброшенной стройки времён СССР — недостроенного бассейна на краю замёрзшего песчаного карьера.

Всё было покрыто снегом. Не было ни одного места, куда не достал бы белый пушистый сибирский снег. Мои следы были не первыми на пути к моему пристанищу — кто-то уже успел сходить туда до меня. Было тихо и угрюмо. Я закурил и начал искать тёплый угол, где можно уединиться и посидеть. Зайдя в здание бассейна, я сразу заметил свежие человеческие следы. Пройдя по ним вдоль пустых коридоров, я попал в комнатку с единственным окном, которое умудрилось уцелеть за столько лет. На полу лежала тёмная куча тряпок и непонятных вещиц. Я подошёл ближе и увидел в этой куче чьи-то глаза. Они были открыты и совершенно стеклянные. Это был человек, и он смотрел в потолок. Я отшатнулся, и мне стало жутко: я нашёл труп, настоящий человеческий труп. Может, это был бомж, который искал ночлег и выбрал не то место.

Всё, что пришло мне в голову, — пошарить у него в карманах. Человеку уже всё равно, а мне может пригодиться. С большой опаской я подобрался к мёртвому телу. Оно было бездыханно и пусто, как обёртка от конфеты. Рядом лежала зажигалка, а между пальцев была зажата потухшая сигарета. Я поднял зажигалку и поспешно сунул в карман. Это был обычный красный крикет — может, последнее, что согревало этого несчастного. Пошарив по карманам его бушлата, я нащупал старый армейский нож. Судя по всему, мужик был военным и не так давно вернулся с войны. Нож был с прочной бакелитовой рукояткой и остро заточенным лезвием. Рукоять показалась мне очень знакомой, и через несколько секунд до меня дошло: её сделали из цевья автомата Калашникова. Я положил нож в карман. Было как-то жалко оставлять неизвестного мужика одного, но делать мне здесь было больше нечего, и я начинал замерзать.

Надо было срочно выкурить ещё одну и выдвигаться в сторону Пролетарской: после уроков в доме быта у меня была назначена встреча с Пастернаком и Черемом. Витя Черем — мой лучший друг, честный и правильный, высокого роста и плотного телосложения. С ним любая стрелка превращается в Ледовое побоище, где раненых уносят на носилках, а выживших в плен не берут. Мы знакомы с детского сада и всё время проводили вместе, слоняясь по дворам и пиная коробки из-под водки. Любимым занятием было искать никому не нужные вещи и пытаться продать их на барахолке. Однажды мы нашли набор старого вояки — наверное, чей-то дед умер, и родня вынесла все его пожитки на мусорку. Там были поношенные, но блестящие от гуталина берцы, пыльный бушлат с мягкой подкладкой из шерсти какого-то зверя и прочий хлам. Всё это добро мы продали за какие-то триста рублей мужику, который вот-вот собирался уезжать добровольцем. Ветхий кусок истории с ближайшей мусорки, может, ещё послужит новому владельцу, пока его снова не выкинут и история не повторится.

В моей туманной голове всплывали обрывки наших проделок, но больше всего я думал о том, как бы поскорее осуществить наш давний план — сбежать через границу в другую страну. В какую угодно, лишь бы там не было русских. Где можно оказаться в совершенно подвешенном и безумном состоянии, говорить с местными аборигенами на языке жестов, как в старые добрые доисторические времена, или воровать еду из магазинов, не боясь наказания. Всё это грело мне душу, как недавно выкуренная папироса. Было приятно думать о чём-то хорошем и понятном.

На пути меня ждали три ларька с пивом, и нужно было срочно вспомнить, в каком из них я должен меньше всего. Здесь бы пригодилась школьная математика, которую я так ненавижу, но бестолковая память подводит меня уже давно. Придётся играть в лотерею. Главное — не нарваться на Артура: ему я был должен не только денег, но и три разбитые бутылки светлого. Отношения у нас были очень натянутые. Артур — обрусевший армянин средних лет с лысиной на лбу и на затылке, характер у него был скверный и скорее невыносимый, чем адекватный.

Была не была, подумал я и открыл дверь круглосуточного магазина. Привычный звон китайских колокольчиков оглушил мою разбитую голову, и я очутился в раю любого уважающего себя алкаша. Алкоголь здесь продавали двадцать четыре часа в сутки, и взрослым, и детям, — в общем, полный коммунизм, никто не обделён. Сперва за прилавком никого не было, но через полминуты из-за складской двери выползла мрачная фигура в кожаной куртке и чёрном свитере. Это был Артур, только почему-то совершенно лысый, наглухо бритый. Поначалу я обрадовался, решив, что Артуру осталось жить полгода, но вскоре все мои радости разбились, как те три бутылочки светлого. Я дёрнулся к двери, попытался схватиться за ручку, но Артур настиг меня за три больших шага. Первый удар пришёлся в живот, и я упал на пол, согнувшись в три погибели. Не успел я издать и звука, как Артур закрыл дверь на щеколду, и мы остались один на один. Я думал, мне конец и это занавес, но Артур схватил большой мясницкий нож и воткнул его в пол рядом со мной, так что мои глаза оказались напротив лезвия.

— Попался, пиздюк? Где мои деньги, мразь? Ты мне уже двести рублей торчишь! Выворачивай карманы, сучок!

Я начал выкладывать на пол всё, что у меня было. Пустая пачка из-под сигарет, крикет, три пятирублёвые монетки и горсть семечек, оставшихся ещё с весны. Последним я достал нож — успел разложить его в кармане и аккуратно вытянуть наружу. Я был готов ударить Артура прямо в икру и рывком сбежать за дверь, но он шустро выбил нож из моей руки и ударил кулаком в лоб.

Темнота застлала мой разум, жуткая боль расплылась по всему черепу. Я чувствовал, как кровь сочится по лбу и капает с носа на пол. Артур бросил мне салфетку и ушёл в подсобку, прихватив мой нож. Я сидел у стены и пытался зажать кровяной ручей, но кровь лилась всё сильнее. Можно было рвануть и сбежать прямо сейчас, но мне хотелось забрать нож. Кое-как я остановил кровь и начал вставать, и тут Артур вышел с бинтами и ваткой, кинул всё это мне под ноги и сказал бинтоваться. Я забинтовал голову, как сумел, тихо, чтобы не потревожить колокольчики, открыл дверь и рванул в сторону проспекта. Вот тебе и пивко, подумал я, отдышавшись, и оглянулся на ларёк. Всё было тихо. Голова гудела, полувысохшая кровь на носу холодила лицо, прижигая морозом раны. Хотелось закурить, но я лишился и зажигалки, и пачки, и по пожиткам даже не расстроился. Жаль было только нож, доставшийся мне при таких загадочных обстоятельствах.

Дорога была долгой, холод окутывал тело и сковывал движения. Идти мне оставалось около двадцати минут по холодным безлюдным улицам. Проходя мимо больницы с горящими в полутьме палатами, я вспоминал школу, где свет горел даже ночью. Приятные воспоминания из раннего детства о пришкольном садике согревали душу в такую холодную погоду и леденящую метель. Казалось бы, я так молод, а уже совсем не здоров, и скоро, может быть, мне придётся лежать в общей палате с дедами и вкушать невыносимые плоды местных больничных поварих. Курение, холод и алкоголь — вечные спутники сибиряка. Суровая природа и урбанистический уклад приводят только к ухудшению здоровья, жизнь становится невыносимо обыденной и тяжёлой. Вечные скитания по заледеневшей земле и бетону вызывают лишь боль и отвращение к текущему образу жизни и невыносимую печаль от невозможности всё это изменить. Только побег из ледяного заточения может спасти утопающего в снегу человека, у которого нет никакого иного выбора.

Еленка Николаевна сейчас наверняка сокрушалась по моему отсутствию, рвала и метала, искала жертву для истерики и гнева. Но мне это было совершенно безразлично. Я не ходил в школу уже больше недели — якобы болезнь душила меня и не пускала в стены столь прекрасного заведения. Но мы с вами скоро узнаем, что на самом деле удерживало меня от школы. Пастернак сидел, наверное, на уроке и мечтал о скорейшем освобождении из-под стражи Еленки. Мы всегда собирались в таких людных и непонятных местах, как дом быта, — так сказать, в нейтральной зоне, где каждый мог чувствовать себя спокойно. Уроки кончались в два часа, но Еленка наверняка задержит их минут на сорок пять, так что у меня было время сделать записи в тетради о моей безумной идее.

Было интересно писать о том, чего не знаешь. Как там, в степи, живётся людям? Что там, в Монголии, в бескрайней степи и безлюдной земле? Там меня ждёт настоящая собачья свобода. Человек свободен лишь однажды — пока он ещё не рождён, пока он неопределённость в утробе матери, которая уже думает, каким именем обременить будущее создание и заточить его в оковы существующего миропорядка. Моё имя было придумано лишь для того, чтобы заполнить пустующую ячейку общества и стать ещё одной звездой на небе славян. Сибирская дымка напоминает мне туманность Андромеды — облако пыли и газа, смешанное в единую кашу, от которой волосы встают дыбом при одном только взгляде. Размышляя о Сибири, я как-то наткнулся на забавный факт: ни один человек не чувствует себя здесь в своей тарелке, хоть и может существовать в любых условиях — приспосабливаясь или умирая. Человек в Сибири — как пылинка в туманности Андромеды: никому не нужная, вредная и невкусная масса, которую перемелет само существование чего-то большего, чем он.

Дом быта на Пролетарской встретил меня запахом обувного клея и горелой пыли. Сапожник дядя Жора стучал молотком по каблуку и даже не поднял головы на мой бинт — он за тридцать лет видел здесь и не такое. Я поднялся на площадку между этажами, забрался на чугунную батарею, огромную, на двенадцать рёбер, и достал из-за пазухи тетрадь — одну на все предметы. Открыл на чистой странице и написал: «Монголия». Подчеркнул два раза. Потом ниже, мелко, переписал то, что надумал по дороге: «Сибирь — это туманность Андромеды. Человек в ней — пылинка». Подумал и дописал: «Двадцать овец на человека».

Батарея жгла через штаны. Голова под бинтом пульсировала в такт молотку дяди Жоры. Я сидел, болтал ногами и ждал своих, и впервые за весь этот день мне было тепло.

Третья глава. Пастернак в доме быта

Еленка отпустила их в два сорок семь. Семнадцать минут она отнимала у класса просто так, из принципа, как отнимают у пленного ремень и шнурки — не потому что он повесится, а чтобы помнил, чей он теперь. Влад Боголюбов вышел из школы последним, потому что дежурил, а дежурный у Сметаны должен был вымыть доску до черноты, протереть подоконники и поднять стулья на парты так, чтобы ножки торчали ровно, как пушки на параде. Влад делал всё это честно. Он вообще всё делал честно, и за это его не любили ни учителя, ни свои.