Реинкарнация

LI SI

Реинкарнация

Реинкарнация

Глава 1

— Девушка, извините, но этот суп вообще не похож на то, что у вас в меню нарисовано, — мужчина средних лет в пестром кардигане недовольно указал ложкой на тарелку. — На картинке крем-суп густой, посыпан тыквенными семечками и полит зеленым соусом. А мне принесли просто какую-то однородную желтую массу. Шеф-повар забыл половину ингредиентов положить?

— Простите, пожалуйста, за недоразумение, — я выдавила свою самую мягкую, примирительную улыбку. — Фотографии в меню делают фуд-стилисты, и выкладывают они декор на уже остывший суп ради красивого кадра. А в жизни суп подается очень горячим, у него плотность другая. Понимаете? Из-за этого семечки быстро оседают на дно за те пару минут, пока я выношу тарелку с кухни. Попробуйте просто перемешать ложкой — уверяю вас, все ингредиенты на месте. Но если вам покажется, что даже их вам маловато, я с удовольствием принесу вам дополнительную пиалу с подсушенными семечками.

Мужчина недоверчиво посмотрел на меня, опустил ложку в тарелку, помешал и выудил со дна горсть крупных тыквенных семечек. Его лицо тут же разгладилось, а на губах появилась немного смущенная кривая улыбка.

— Надо же, действительно всё на месте. Погорячился. Ладно, семечек отдельно не нужно, всё в порядке. Принесите, пожалуйста, кофе. Американо.

— Будет исполнено, — вежливо кивнула я и поспешила к барной стойке.

У стойки раздалось тихое смешливое похрюкивание нашего бармена Костика, который откровенно забавлялся всей этой сценой.

— Данка, ты когда-нибудь договоришься, — шепнул он, наливая напиток. — Клиенты ходят сюда есть, а не слушать лекции о плотности супов от первокурсницы архитектурного.

— Так я себя развлекаю, Кость. Если бы эти клиенты платили нормальные чаевые, я бы молчала, как рыба в пироге, и с улыбкой заменяла блюдо, — тихо буркнула я, забирая чашку. — А за эти копейки они получают полный пакет услуг.

Мой рабочий день начался четыре часа назад, и к обеду ноги уже начинали ныть. В нашем ресторанчике, расположенном в историческом центре города, прямо рядом с главным корпусом Академии художеств, всегда было шумно. Пахло аппетитным чесноком, свежей выпечкой, кофе и хорошим парфюмом. Потолки здесь были высокими, с лепниной, а огромные окна выходили на улицу.

Я привыкла к этому ритму. Тяжелый поднос в руках, вечная беготня между столами и кухней, дежурные улыбки — всё это давно стало моей параллельной реальностью, которая помогала мне проживать свою жизнь в огромном, чужом и безумно дорогом мегаполисе.

Пока я протирала освободившийся столик, глядя на то, как капли дождя лениво сползают по стеклу, мысли невольно унесли меня назад. Туда, где всё было по-другому.

Я родилась и выросла в маленьком провинциальном городке под названием Вереть. Это был аккуратный, зеленый городок в нескольких часах езды отсюда. Время здесь словно текло медленнее, а главной его гордостью был огромный тракторный завод, чьи кирпичные трубы высились на окраине, напоминая о славном индустриальном прошлом.

Мой отец, Алексей Петрович, всю жизнь проработал автомехаником. Он был совладельцем небольшой, но очень популярной в городе частной автомастерской. От отца всегда пахло бензином, машинным маслом и табаком. Его руки были покрыты мелкими шрамами и въевшейся в кожу темной смазкой, которую не мог отмыть ни один очиститель. Но для меня эти руки были волшебными — отец мог перебрать любой сложнейший двигатель старой иномарки с закрытыми глазами, просто по звуку определяя, какой именно клапан требует регулировки.

В его мастерской царил свой военный порядок. На стене из толстой фанеры были аккуратно нарисованы контуры каждого рожкового ключа, отвертки и пассатижей.

— Запомни, Данка, — говорил он мне, усаживая на старый деревянный ящик из-под инструментов и протягивая чистое полотенце, — в технике нет места «авось». Ошибешься на полмиллиметра в зазоре — и мотор заклинит на первом же перекрестке. В жизни всё устроено точно так же. Если строишь что-то — делай это по уровню. Не терпи халтуру, особенно от самой себя.

Мама, Елена Михайловна, работала старшей медсестрой в нашей веретьской поликлинике. Она была невероятно милой, терпеливой женщиной, но обладала удивительным внутренним стержнем. Наша уютная и просторная трехкомнатная квартира с хорошим современным ремонтом всегда сияла чистотой. Мама умудрялась держать дом в таком идеальном порядке, что позавидовала бы любая операционная. Ни одной пылинки на полках, всегда свежие цветы в вазе, идеально наглаженные скатерти и стопки отутюженного постельного белья, пахнущего свежестью.

Мы жили в хорошем, стабильном достатке. Родители ни в чем мне не отказывали, но отец с ранних лет воспитывал во мне правильное отношение к труду и деньгам. Я рано усвоила урок о том, что свои хотелки способна покупать себе сама. Именно поэтому в шестнадцать лет, когда мне до безумия захотелось мощный графический планшет для цифрового рисования и черчения, отец хитро прищурился и сказал: «Я добавлю тебе ровно половину суммы, но вторую половину ты должна сама заработать».

И я пошла работать. Устроилась на подработку уборщицей в местный супермаркет — мыла полы после школы по вечерам три раза в неделю. Помню свой первый рабочий день: тяжелое синее ведро на колесиках, профессиональная швабра и бесконечные ряды кафельного пола. Одноклассницы, заходившие в магазин за конфетами, удивленно перешептывались у меня за спиной и хихикали, не понимая, зачем домашней девочке из обеспеченной семьи махать тряпкой. Было ли мне стыдно? Ни секунды. Я знала, ради какой цели я это делаю. И когда через три месяца я сама, на собственные честно заработанные деньги, купила тот самый планшет, гордость за саму себя буквально переполняла меня. Этот опыт навсегда научил меня не бояться никакой физической работы.

Мой выбор специальности для вышки родители полностью поддержали. Мама сначала переживала, что архитектура — слишком сложная, мужская специальность, но отец сразу одобрительно похлопал меня по плечу. Для меня архитектура была идеальным союзом отцовской инженерной точности и маминого стремления к порядку.

Помню, как в старших классах я часами сидела над чертежами старых зданий, которые находила в книгах. Я высчитывала пропорции по линейке, замирая от восторга, когда линии сходились в идеальной перспективе. Архитектура казалась мне победой человека над хаосом. И я хотела быть той, кто эту победу проектирует.

Поступила я на бюджет сама, набрав на ЕГЭ высокие баллы по всем профильным предметам. Родители провожали меня на вокзале со слезами на глазах. Отец тогда крепко обнял меня, сунул в карман куртки свернутые купюры и негромко сказал:

— Молодец ты у нас, умница. Будь осторожнее в большом городе.

С этим напутствием я и приехала в Питер и заселилась в общежитие. Подработку в ресторане я нашла сразу, вопреки родительским уговорам. Недели хватило на то, чтобы они приняли тот факт, что работать я буду без ущерба учебе, а жизнь в большом городе отличается дороговизной, поэтому любая денежка тут точно не будет лишней. Моя философия жизни оставалась простой: рассчитывай прежде всего на себя, уважай чужой труд и никогда не пасуй перед трудностями.

С этими мыслями я закончила протирать стол, закинула поднос на барную стойку и взглянула на часы. Половина второго. Моя утренняя смена официально завершилась, и мне нужно было срочно бежать в Академию — в два часа начинался семинар по начертательной геометрии у профессора Зотова, которого студенты между собой ласково звали «Инквизитором».

Быстро переодевшись в свои обычные джинсы и серый свитер крупной вязки, я схватила старый рюкзак и выскочила на улицу. Осенний ветер тут же швырнул мне в лицо горсть холодных брызг, заставляя поглубже зарыться носом в воротник.

Академия встретила меня своим привычным величием: огромные дубовые двери, гулкие коридоры со сводчатыми потолками, огромные окна до потолка, пахнущие гипсом, масляной краской и многовековой историей. Студенты с нашего потока стояли стайками у аудиторий. Они лениво обсуждали привычные темы: вчерашние тусовки в модных клубах, новые гаджеты и поездки за границу.

Я держалась в стороне, проходя к кабинету начертательной геометрии. Именно там, на второй неделе сентября, моя жизнь сделала крутой вираж, тесно столкнув меня с той, кто была моей полной противоположностью.

Марина Карантис и до этого выделялась среди обеспеченных студентов. Но не тем, что выставляла свое богатство напоказ, а как раз наоборот — абсолютным равнодушием к нему. Она была крошечной, хрупкой, с точеными чертами лица и капризно очерченными губами. Носила дорогие брендовые вещи так, словно это были старые домашние футболки, а её длинные темные волосы вечно были собраны в какой-то безумный, растрепанный пучок, из которого торчали простые карандаши. В её почти черных глазах всегда горел какой-то упрямый, бунтарский огонек.

Мы в тот день сидели в аудитории. Зотов, суровый старик с седыми усами, чертил на доске сложнейший эпюр — пересечение многогранников со скрытыми полостями. Половина курса уныло зависла, глядя на эту графическую паутину. Марина сидела прямо позади меня и минут десять тихо, но невероятно выразительно ругалась себе под нос, ломая грифель карандаша.

— Если эта линия проекции не сойдется с осью абсцисс, я запущу эту готовальню прямо в усы Зотову, — прошипела она, в очередной раз усредно стирая начерченное.

Я усмехнулась и, слегка повернувшись назад, шепнула:

— Сделай вспомогательное сечение по плоскости горизонтали. Проекция пойдет легче.

— Чего? — Марина уставилась на меня своими огромными глазами. — Какое еще сечение? Я архитектор, а не патологоанатом, чтобы сечения делать!

— Дай сюда лист, — я забрала её тетрадь и за пару секунд быстрым движением набросала схему на полях. — Смотри. Вот эта точка — пересечение ребер. От нее веди перпендикуляр вниз, на фронтальную плоскость. Поняла?

Марина уставилась на мой набросок так, словно я только что открыла ей тайну создания египетских пирамид.

— Офигеть… — выдохнула она, переводя взгляд с тетради на меня. — Это же так просто! А этот динозавр у доски уже полчаса какую-то квантовую физику нам втирает. Ты гений, как тебя зовут?

— Дана, — улыбнулась я.

— А я Марина. Спасительница моя, я теперь твой должник до конца семестра!

После этой лекции Марина буквально не отходила от меня. Она потащила меня в небольшое студенческое кафе за углом Академии, заявив, что «обязана накормить своего личного спасителя нормальной едой».

Я сначала держалась настороженно — не привыкла к такому быстрому сближению, да и разница в нашем социальном положении тактично намекала, что у нас не может быть ничего общего. Но Марина оказалась на удивление простой. Она уплетала дешевые блинчики с вареньем, пачкая пальцы, и со смехом рассказывала, как вчера пыталась склеить макет из картона и случайно приклеила собственный палец к рабочему столу.

— Представляешь, — хохотала она, активно жестикулируя, — папа заходит в комнату, а я сижу, приросшая к макету ротонды, и плачу! Он сначала испугался, а потом полчаса отпаривал меня теплой водой с мылом и читал лекцию о технике безопасности при работе с химическими составами.

— Твой папа очень строгий? — поинтересовалась я, размешивая сахар в чае.

— Он не строгий, он… особенный. Во-первых, он грек, во-вторых, его зовут Янис, а в-третьих, он просто невероятно крутой, — Марина на секунду посерьезнела, и в её глазах промелькнула нежность. — Мы с ним на самом деле как друганы. Мама умерла три года назад, и мы остались вдвоем. Папа меня безумно любит, балует, вон, кроссовер подарил на совершеннолетие. Мы с ним можем до ночи смотреть какие-нибудь дурацкие комедии и объедаться пиццей прямо на полу в гостиной. Но при этом он для меня — суперавторитет. Я очень хочу, чтобы он мной гордился.

Слушая её, я понимала, что эта девочка — совсем не пустая мажорка, какой казалась со стороны. Она была ранимой. Глубоко переживала потерю матери и была бесконечно предана своему отцу.

Окончательно мы сблизились в середине сентября. Стоял редкий для Питера осенний теплый, солнечный полдень. У нас отменили одну из лекций, и Марина потащила меня в Михайловский сад. Я в действительности до этого момента думала, что целью ее общения со мной была только помощь в учебе, но всю прогулку она совершенно искренне интересовалась моей жизнью, как будто хотела узнать обо мне побольше. Мы шли по аллее, усыпанной первыми золотыми листьями, шурша ими под ногами. Воздух пах сырой землей, прелыми листьями и терпимой прохладой.

— А расскажи про свой город, — Марина заглянула мне в лицо, весело шагая спиной вперед. — Ну, про эту… Вереть. Как вы там жили?

— Как жили? — я улыбнулась, вспоминая жизнь из прошлого. — Просто жили. Город у нас маленький, все друг друга знают. Папа работал и до сих пор работает в своей мастерской, чинит машины. Я часто приходила к нему, помогала ключи подавать, гайки крутить. Он меня учил, что если делаешь что-то — делай на совесть. А мама работает в поликлинике, часто приходит уставшая, но дома у нас всегда тепло и очень уютно. Знаешь, у нас простые радости. Мама всегда пекла пироги по выходным, и этот запах дрожжевого теста — это для меня самый лучший запах в мире.

Марина остановилась, внимательно глядя на меня. Её лицо вдруг стало не по-детски серьезным.

— Это так круто, Дан. У тебя есть то, чего не купишь ни за какие деньги. Настоящая, теплая семья. У нас и в загородном доме, и в квартире… очень красиво. Дом в пригороде вообще папа сам проектировал, там стекло, бетон, много света. Но иногда мне кажется, что там очень холодно. Как в музее. Папа после смерти мамы словно закрылся в своем кабинете. Много работает, строит свой бизнес, заботится обо мне, но… я так скучаю по тем временам, когда мама была жива и мы просто смеялись все вместе.

Я импульсивно обняла её за плечи, прижимая к себе. Марина была такой хрупкой, словно фарфоровая куколка, и в этот момент мне безумно захотелось защитить её от всей пережитой боли, которую она носила в себе.

— Всё будет хорошо, Марин, — сказала я. — Твой папа просто переживает потерю по-своему. Я читала, что мужчины вообще не умеют плакать, они переводят свои эмоции в работу. Это их способ выжить.

— Наверное, ты права, — она шмыгнула носом и улыбнулась, быстро стирая набежавшую слезинку. — Ладно, хватит драмы! Пойдем лучше купим мороженое, пока солнце не скрылось. Я угощаю!

— Ну уж нет, за мороженое плачу я, — решительно возразила я. — Мои чаевые за вчерашнюю смену вполне позволяют мне шикануть на два пломбира в стаканчике.

Марина весело рассмеялась, и мы побежали к палатке с мороженым, чувствуя себя абсолютно счастливыми и свободными.

К концу сентября наши учебные будни вошли в привычную колею, превратившись в веселый, но изматывающий марафон. Мы с Мариной стали практически неразлучны. Она помогала мне разбираться в тонкостях истории искусств, в которой я откровенно плавала, засыпая под бесконечные лекции о барокко и рококо, а я спасала её на начертательной геометрии и ОПК.

Наши семинары у Зотова превратились в настоящее поле боя за выживание. «Инквизитор» спуску не давал никому, безжалостно отправляя на пересдачу макеты и чертежи даже самых "высокопоставленных" студентов. И его не волновало, что мы пришли в большой мир архитектуры пару недель назад и еще не обладали знаниями и умениями, которые удовлетворили бы его.

— Карантис! — прогремел голос Зотова на очередном занятии по макетированию. — Что это за пизанская башня у вас на подрамнике? Почему левый пиннакль завален на два градуса относительно вертикальной оси? Вы собираетесь строить здания, которые рухнут от первого же дуновения ветра?

Марина испуганно вытянулась в струнку, сжимая в руке рейсшину.

— Э-э-э… это… это концептуальное прочтение готической деструкции! — попыталась выкрутиться она, косясь на меня.

— Концептуальная деструкция у вас будет в зачетной книжке, если вы не исправите этот срам к завтрашнему дню! — отрезал Зотов, ставя жирную красную птичку в своем журнале. — Переделать!

Когда преподаватель отошел к следующему столу, Марина уныло сползла на стул, утыкаясь лицом в ладони.

— Всё, я труп, — приглушенно раздалось из-под её ладоней. — Папа меня убьет. Он вчера проверял мой чертеж и сказал, что у меня хромает композиционное мышление. Если я принесу домой тройку за этот макет...

— Ладно, трагическая актриса, не ной, у нас еще есть время, — я покачала головой, невольно улыбаясь её преувеличенному горю. — После пар поедем ко мне в общагу. Наш читальный зал, конечно, не пятизвездочный отель, но там есть большой ровный стол. Как раз то, что нужно. Я помогу тебе переделать. Там делов-то на два часа.

Марина мгновенно подняла голову, её глаза просияли от восторга.

— Ты просто мой личный ангел-хранитель на бюджетной основе! Боже, я готова носить тебя на руках!

— На руках меня носить не надо, я потяжелее твоих картонных макетов буду, — рассмеялась я. — Лучше приготовься много и усердно резать картон. Работать будем по моему методу.

— Слушаюсь, капитан Барышева! — Марина весело салютовала мне карандашом, и её уныние мгновенно испарилось, уступив место привычной бурной энергии.

Наблюдая за её радостным лицом, я чувствовала, как на душе становится тепло и спокойно. Наша дружба становилась для меня самым ценным, что появилось в этом городе.

Глава 2

С переездом сюда, я осознала, что питерский ветер в конце сентября — это особое, изощренное испытание на прочность несущих конструкций человеческого терпения. Он не просто дует, он маневрирует между старинными домами, закручивается ледяными воронками в узких проходных дворах-колодцах и с какой-то личной неприязнью швыряет пригоршни колючей водяной пыли прямо в лицо.

— Даня, если этот картон намокнет, я сама превращусь в готическую деструкцию! — донесся до меня жалобный писк Марины.

Мы быстрыми перебежками двигались по брусчатке Васильевского острова. Мое общежитие располагалось удивительно удачно — всего в десяти минутах ходьбы от главного корпуса Академии. Именно поэтому Марина без колебаний оставила свой новенький кроссовер на парковке у учебного заведения.

— Смысл прогревать машину и воевать за парковочное место в этих узких линиях, если до твоей общаги пешком идти быстрее? — заявила она, когда мы вышли после пар.

Сейчас мы обе отчаянно пытались спасти результаты её многочасовых трудов. Марина несла подрамник, бережно прижимая его к груди и прикрывая своим дизайнерским плащом, а я тащила огромный пакет с листами серого макетного картона, молясь, чтобы он не размок по дороге. Мой зонт мы давно закрыли — ветер пытался вывернуть его наизнанку с такой силой, что была реальная угроза остаться без рук.

— Быстрее, Карантис, шевели своими брендовыми ботинками! — подгоняла я её, сворачивая в нужный переулок. — Еще сто метров, и мы на базе. Там тепло и сухо.

Общежитие представляло собой старинное четырехэтажное здание из красного кирпича с высокими арочными окнами. На крыльце, прячась под небольшим козырьком от дождя, толпились студенты, наперебой курили, спорили об эпюрах по начерталке и кутались в куртки.

У входа нас встретил самый главный и суровый рубеж обороны — тетя Валя, наша легендарная вахтерша самого типичного вахтерского вида: женщина необъятных размеров с лицом римского центуриона и вечным кроссвордом на коленях. Она зорко взглянула на Марину поверх своих маленьких очков для чтения.

— Так, Барышева, это кто с тобой? — её голос прозвучал как выстрел. — Посторонним после пяти входить строго воспрещено. Правила для всех одни, сама знаешь.

— Тетя Валя, пожалуйста, — я включила всё свое обаяние, подходя к окошку и стараясь не капать водой с мокрой челки на её чистый журнал. — Это Марина, моя однокурсница. Нам завтра сдавать важнейший макет по ОПК профессору Зотову, вы же знаете, какой он зверь. Мы только переделаем пиннакль в читальном зале на первом этаже, и она сразу уедет. Обещаю! Под мою личную ответственность.

Тетя Валя сурово посмотрела на Марину, оценивая её промокший, но явно очень дорогой плащ, затем перевела взгляд на картонные листы в моих руках и тяжело вздохнула. К студентам-архитекторам у неё была слабость — она рассказывала, как сама когда-то тридцать лет назад работала чертежницей в проектном институте и прекрасно помнила эти предпросмотровые ночи без сна.

— Ладно, — буркнула она, записывая данные Марины из студенческого билета в потрепанную амбарную книгу. — Чтобы до девяти вечера гостья покинула общежитие. Барышева, головой за нее отвечаешь. Если застукаю на этаже ночью — вылетите обе под дождь.

— Спасибо, тетя Валя! Вы лучшая! — Марина весело подмигнула вахтерше, отчего та только недовольно крякнула и снова уткнулась в свой кроссворд.

Мы поднялись по широкой, старинной каменной лестнице с коваными перилами на четвертый этаж. В коридоре стоял непередаваемый запах студенческой жизни: жареный лук, дешевые специи быстрорастворимой лапши, мокрая обувь и стиральный порошок.

Я толкнула дверь комнаты. Внутри было тихо. Она была рассчитана на троих: три простые железные кровати, два письменных стола, заваленных учебниками, и один большой старый шкаф с отслаивающимся шпоном. На стене висели плакаты с анатомическими схемами человека и несколько репродукций картин импрессионистов.

Я невольно почувствовала легкий укол неловкости перед Мариной. Наша комната, хоть и была чистой и аккуратной благодаря моим постоянным стараниям, всё же выглядела скорее всего очень скромно по сравнению с роскошным домом, в котором она жила. Обои в некоторых местах слегка отошли от сырости, а на потолке красовалось старое желтое пятно от давней протечки крыши.

— Ну… вот так я и живу, — неловко улыбнулась я, проходя внутрь и ставя мокрый рюкзак на пол. — Добро пожаловать в мои хоромы. Извини за беспорядок, девчонки, видимо, ушли на пары или в библиотеку.

Марина зашла следом, аккуратно прислонив подрамник к стене. Она огляделась по сторонам, но на её лице не отразилось ни тени брезгливости или высокомерия. Напротив, её глаза загорелись любопытством.

— Даня, да ты шутишь! У вас тут так… атмосферно! — она подошла к стене, с интересом рассматривая анатомический плакат с изображением черепа в разрезе. — Боже мой, это чьё? Выглядит безумно.

— Это Даши, моей соседки, — улыбнулась я, чувствуя, как напряжение отпускает меня. — Она учится на втором курсе.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату заглянула Света — наша третья соседка. Она была круглолицей, улыбчивой девчонкой со светлыми волосами. В руках она держала огромный пакет с сушками.

— О, Данка, привет! — Света весело зашла в комнату. — Ого, у нас гости? Привет, я Света. Хочешь сушку? Свежие, маковые, еще хрустят.

— Привет, Света! Я Марина, — моя подруга мгновенно расплылась в дружелюбной улыбке и, нисколько не колеблясь, запустила руку в пакет, выуживая добычу. — Спасибо, я умираю с голоду. Мы только что совершили марш-бросок под дождем, это было эпично.

Я с облегчением наблюдала за тем, как Марина без всякого пафоса уселась прямо на мою кровать, поджав ноги, грызла сушку и весело болтала со Светой о превратностях жизни первокурсников.

— Ладно, девчонки, болтать — это здорово, но Зотов завтра сделает из меня отбивную, если мы не переделаем этот несчастный пиннакль, — вздохнула Марина, поднимаясь с кровати. — Даня, куда мы идем? В читальный зал?

— Да, забираем картон, линейки и макетные ножи, — кивнула я. — Свет, мы вниз, в читалку.

— Окей, удачи вам с макетом! — помахала нам рукой Света, уплетая очередную сушку.

Читальным залом в общежитие было просторное, прохладное помещение с длинными деревянными столами, покрытыми старым зеленым сукном, и высокими окнами, выходящими во внутренний двор. В углу уныло гудел старый холодильник вахты, а на столах горели тусклые настольные лампы с зелеными абажурами. В читалке было пусто и тихо, только капли дождя методично стучали по стеклу снаружи.