Контрабанда

– Когда для крепления ствола семь с половиной метров в диаметре бетоном надо заготовить кружало под опалубку, то звено проходчиков смастерит его за смену, а Коля один сделает то же самое за полсмены. Вот и думай: стоит ли его выгонять?

– Понял, Валентин Иванович. Мне Беднягин, честно говоря, симпатичен. Когда я попросил его сделать стеллажи для документации, то даже не поверил: через четыре дня все было готово!

Валентин Иванович как в воду глядел: Коля запил, и, как предсказывал Кириллов, появился Беднягин через неделю. Коля сидел на оперативке тише воды ниже травы, не балагурил, получив задание, взял свой плотницкий ящик и незаметно ушел работать.

А вскоре из Петропавловской милиции прислали уведомление:

«Плотник шахты Западно-Донбасская 27/35-5бис Беднягин Н. А. отбывал наказание за мелкое хулиганство. Находясь в нетрезвом виде, он испортил нечистотами мундиры милиционеров при исполнении. Необходимо обеспечить меры воздействия общественности в виде осуждения и порицания».

Вечером в нарядной состоялось профсоюзное собрание с одним вопросом: «О недостойном поведении плотника Н. А. Беднягина». Вел собрание Петр Лоб, кроме Кириллова и Клинова, на собрание пришли те, кто, как Беднягин, жили в Петропавловке. Плотник, понурив голову, сидел в первом ряду.

Лоб развернул депешу из милиции и зачитал про мундиры милиционеров. Присутствующие оживились, заговорили между собой, раздались сдержанные смешки.

– Попрошу тишины, – объявил ведущий. – Нечего там шептаться, кто захочет выступить – получит слово. – Беднягин, – обратился Лоб к виновнику собрания, – расскажи, как дело было.

Плотник поднялся, посмотрел на собрание, вид у него был унылый и несчастный, помолчал, а потом начал говорить, и, что интересно, на двух языках одновременно:

– В тот день, когда была получка, я приехал домой, зашел на участок, поставил инструмент – и к двери, ну чтобы войти. А дверь эту я всего два дня как поставил новую, так как старая совсем развалилась. Сделал, значит, я новую, все как полагается, с замком, даже глазок врезал, хотя и не нужен. И даже покрасил. Нормальная такая дверь.

А дальше Коля ни с того ни с сего перешел на украинский язык:

– Дзвоню – не відчиняє, ну, думаю, не чує Нюрка. Знову дзвоню – ні слуху ні духу, ну, думаю, закрилася. Розсердився я: якщо так, я її поставив, я її й відкрию. Ось я її – двері і зніс, а тут дивлюся – за парканом міліція – і прямо біжать до мене. Я підхопив свою шухляду – і від них, забіг у сортир, а там двері немає. Я тільки збирався зробити...

И снова на русский:

– Те два милиционера что-то мне кричат, не пойму, чего от меня хотят, ну, думаю, хотят меня сцапать. Тогда я подцепил топориком из сортирной ямы – и в них, они и отстали… Потом меня забрали…

Плотник сел, а собрание никак не могло успокоиться: бесхитростный рассказ плотника тронул каждого: хохот еще долго был слышен в нарядной, а история, как Беднягин защищался от милиции, забрасывая ее нечистотами с помощью топорика, стала известна на всю округу.

На шахте снова старшим назначили Клинова. Никаких дел, кроме перевозки оборудования буровой установки из Николаевки. Время позволяло обстоятельно знакомиться с чертежами, чем Клинов и занялся.

Роман с фельдшерицей из поликлиники сошел на нет, дав медицинской общественности возможность всласть посмаковать и перемыть косточки обоим участникам. Но если медсестричке это было не впервой, то шалопаю сплетни еще долго напоминали, что в таких маленьких поселках надо бы быть поосмотрительнее.

События на шахте отодвинули на задний план Валентину. Она изредка писала письма; носили они исключительно наивное девичье представление о том, каким будет их будущее. Из контекста следовало, что девушка даже и не мыслит, что мечты могут не состояться.

Шалопай коротко отвечал, избегая каких-либо комментариев о совместном будущем. В подсознании зрело простое и неприятное: съездит в Донецк – и сказать все как есть – не готов он к семейной жизни. Но то одно, то другое, и поехать не получалось.

Смена руководства

Кроме новой буровой установки УЗТМ-8,75, Уральский завод тяжелого машиностроения начинал отгружать вторую, отремонтированную и модернизированную буровую машину УЗТМ-7,5.

Решили бурить не один, а два шахтных ствола, расстояние между которыми сто двадцать метров. Один ствол будет клетевой, другой – скиповой. Для начала бурения предусматривалось пройти две форшахты, обе глубиной тридцать два метра.

И вот на четвертом году вялотекущей деятельности все резко изменилось, донбасская эпопея стала приобретать черты совершенно иной промышленной жизни.

Кириллова перевели в Терновку. В горный цех на ведение горных работ прислали Адлюкова Михаила Викторовича, сухощавого высокого брюнета.

Передача дел прошла за один день. Вечером Адлюков, Кириллов и Клинов сидели в общежитии, пили водку и обсуждали предстоящие производственные вопросы.

– Михаил Викторович, вы становитесь моим новым начальником, – Клинов глянул на Адлюкова, потом на Кириллова. – Мне бы хотелось отпроситься на неделю, съездить домой, не знаю, кто даст добро?

– Ты, Федор, считай, что с завтрашнего дня зарплату тебе платит Донецкое управление, так ведь, Михаил Викторович?

– Так, – подтвердил Адлюков. – У меня нет возражений.

Из Москвы Клинов вернулся точно через неделю. В общежитии Первомайска жизнь била ключом: Клава разносила постельное белье, спорила и ругалась с проходчиками, приехавшими из Донецкого управления. Те возмущались скудным комфортом, а особенно им не нравился туалет в степи.

В комнату Клинова Клава подселила горного мастера:

– Ты уж не серчай на меня, Георгич, всем места не хватает, пусть поживет у тебя.

– Подселила так подселила. Конечно, надо было сначала разрешения спросить, но теперь ничего не поделаешь, пусть живет.

«Вот тебе еще одно доказательство необходимости жениться – получишь квартиру…», – посетила Федора простая мысль.

На шахте снова шла интенсивная подготовка к бурению замораживающих скважин, только теперь чтобы обеспечить одновременное замораживание на двух форшахтах.

– Я смотрю, Михаил Викторович, у тебя дело спорится. – Клинов вошел в нарядную, где Адлюков отчитывал монтажников за аммиачный компрессор.

– Потихонечку втягиваемся, Федор Георгиевич. Недавно звонили со станции Николаевка: стоят три вагона с металлоконструкциями, нет крана для разгрузки, что делать?

– Я займусь, не беспокойся. Хотел тебе еще одну проблемку подкинуть.

– Слушай, у меня проблем выше крыши, – Адлюков нервничал, – новых не надо.

– Тебе же сжатый воздух будет нужен, причем на две форшахты, а мощности компрессоров будет недостаточно.

– Да, ты прав, Федор Георгиевич, я как-то упустил из виду. Хорошо, думаю, решим. Теперь об общей диспозиции: как и договаривались, я тебя в проходческие дела не втягиваю, но мы на одной площадке, и наверняка будут моменты, когда мне без тебя никак, ну и наоборот.

Вот, например: звонили из Управления, на следующей неделе приедут смотреть фронт работ монтажники из Днепропетровска. Кажется, все доложил, вроде ничего не забыл.

Команда Адлюкова обурила будущие выработки замораживающими скважинами. Когда сомкнулись ледопородные цилиндры, под их защитой были пройдены и закреплены обе форшахты. В отличие от первой обрушившейся форшахты, стенки выработок закрепили железобетоном.

Спецшахтопроект командировал нового начальника отдела шахтных крепей Анатолия Мишедченко. Прежнего, Гамова, понизили до инженера. Человеком он был скучным, как по жизни, так и по работе: бурение шахтных стволов считал блажью главного инженера треста, расчета форшахты не делал, был уверен – бурить стволы не будут.

Толя Мишедченко был энтузиастом шахтной крепи. Первым делом, когда приступили к возведению первой заходки крепления, он проверил размеры арматуры, потребовал контроля марки цемента, сам облазил бетонный узел, веселил шутками девчонок-бетонщиц. Заставил Беднягина заготовить ящички для контроля прочности бетона. Потом спустился в забой посмотреть, как вяжут арматуру.

Никто ему не перечил, сам же Толя с проходчиками был деликатен, а с женщинами – приветлив и ласков. С Клиновым он сдружился сразу, звал к себе в отдел: «Ты, Федя, закончишь тут – и давай ко мне, есть замысел по шаровидному графиту в чугуне для тюбингов – перспективнейшее дело – и на кандидатскую, и на докторскую!»

Предложение грело душу, но, по его представлению, проектировщиками работают пожилые люди, да и не собирался пока Клинов никуда переходить: он знал – как минимум два года до начала бурения стволов, а что потом – потом и будет принято решение.

Уральский подсолнух

В плаще мышиного цвета, с серой кепкой на коленях, у Клавы в каптерке сидел мужчина лет тридцати пяти. Волосы цвета пшеницы, рыжая щетина, не по годам морщинистое лицо невольно наводили на сравнение с подсолнухом. Весь его простосердечный вид, маленький рост, наметившийся животик свидетельствовали о доброте и приветливости.

– Ждет вас, Георгич. Я ему говорю: здесь мест нет, а он твердит: «Мне нужен Клинов».

– Клинов – это я, а вы откуда? – Федор глядел на гостя и не мог сдержать улыбки – настолько импозантен был приезжий.

– Я шеф-монтажник Уралмашзавода Громов Борис Александрович. – Он поднялся, ростом оказался Клинову по плечо, пожал протянутую руку. – Сижу тут, а дежурная говорит, – он посмотрел на Клаву, – мест в общежитии нет. Как же мне быть? Я командирован на монтаж буровой установки УЗТМ-8,75-800.

– Место для вас найдется. – Федор повернулся к дежурной: – Клава, открывай резервную комнату.

Громов поднял объемистый чемодан, и все трое двинулись в конец коридора, в комнату, которая с самого начала предназначалась для представителей Уралмашзавода.

– Когда ждать шефа-конструктора? У меня есть вопросы по буровой, – Федор хотел сменить тему и переключить обидчивого шеф-монтажника.

– Точно не знаю, думаю, в этом месяце. А что касается вопросов по буровой, то я тоже могу дать пояснения, вы ведь получаете документацию, вот вместе и посмотрим.

«Ну, вроде монтажник не нервничает», – успокоился Клинов и обратился к дежурной:

– В этой комнате будут жить уральцы, – и повернулся к Громову. – Борис Александрович, вы не будете возражать, если шеф-конструктор будет жить в одной комнате с вами?

– Я не возражаю. – Подсолнух был, очевидно, доволен, что устроился с жильем, и уже приветливо обратился к Клаве: – Мне бы электрическую плитку.

– А у меня плитки нет, – Клава вопросительно смотрела на Федора.

– Будет у вас плитка, Борис Александрович, только завтра, хорошо?

– Да, хорошо, завтра так завтра.

Проходка форшахты подошла к концу. Снова приехал Мишедченко, вместе с Адлюковым они спустились в форшахту. В том месте, где к форшахте примыкает приямок, проектировщик тщательно осмотрел бетон крепления.

– То, что я увидел, – отметил Анатолий, – пока вопросов не вызывает. Приеду через два месяца, чтобы проверить крепление форшахты на предмет протечек, после того как кончится действие заморозки.

Конструктор НИИ «Тяжмаш» появился только через три недели. Станислав Хватков, высокий, крепко сложенный парень, сдержанный и уверенный в себе, как определил Клинов, – его ровесник, и они сразу почувствовали друг в друге родственную душу.

Вечером в комнате уральцев отмечали начало работ по монтажу буровой установки. Громов, демонстрируя хозяйственность, чистил картошку, Хватков выставил свердловскую водку, Клинов разжился у Клавы салом.

Иван Скряга

Громов и Хватков занялись инвентаризацией оборудования буровой установки. Через месяц уральцы подготовили список недостающего оборудования и отчет. Документы отправили в Западное управление, Трест и на Уралмашзавод.

Хватков еще неделю продолжал инвентаризацию, уточняя и дополняя документ, который у него назывался «Дефектный акт», и с ним улетел в Свердловск.

Тем временем возле форшахты Иван Семенович Скряга, назначенный заместителем начальника горного цеха, руководил подготовкой площадки к монтажу.

Скряга, высокий интересный мужчина пятидесяти лет, находился в том опасном возрасте, когда «седина в бороду, бес в ребро». И если кого-то эта болезнь не коснулась, то это не значит, что ему повезло.

Ивану Семеновичу не повезло – его эта болезнь коснулась. Дело в том, что природа наделила Ваню веселым нравом с ироничностью, его обходительность и комплиментарность не оставляли равнодушной ни одну даму, которая его интересовала. По договоренности со своей «текущей», а она была существенно старше, свобода действий ему была обеспечена в полной мере.

Утром в нарядной, закончив раздачу заданий, Иван Семенович объявил в своей обычной манере – с усмешкой:

– Звонил Игорь Филиппович Лось, тебе, Федор Георгиевич, выпала честь лететь в Свердловск. Министр Монтажспецстроя договорился с министром тяжелого машиностроения доукомплектовать буровую установку недостающим оборудованием. У тебя будет карт-бланш!

Ганна

Ганна была мила той характерной привлекательностью, свойственной только украинкам. Статная фигура, открытый взгляд синих глаз в густых ресницах, брови вразлет – от ухажеров нет отбоя. Парубки наперебой предлагали руку и сердце. Училась девица легко и хорошо. Учителя благоволили, прочили большое будущее. Это была краса и гордость школы, первая ученица; мать – так та, глядя на дочь, не могла нарадоваться.

Украинке свойственен яркий темперамент, который придает ей уверенность, независимость, способность принимать решения главы семьи. Там, где желательнее проявить терпение, покорность и смирение, украинка скорее решит переломить ситуацию. Она будет отличной хозяйкой, верной женой, но не потерпит измены.

В старинном селе, затерявшемся среди степей, в тихой Петропавловке с беленькими мазанками, в которых летом прохладно, а зимой тепло, Ганна не могла рассчитывать на интересную жизнь, и она, кровь с молоком, окончив школу, отправилась в шахтерский поселок Першотравенск.

Девушку с длинными ногами и густой темно-русой косой приняли воспитателем в детский сад, рекомендовали поступить в педагогическое училище в Днепропетровске, выделили маленькую комнату в шахтерском доме.

Вскоре из другого старинного села Терновка, такого же спокойного, как Петропавловка, и столь же бесперспективного, появился Григорий, парень под стать Ганне: высок, плечист, собой недурен, отслужил армию и уже работает в забое шахты «Степная» крепильщиком. Все у молодых шло по классике…

В начале донбасской жизни Клинова у клуба не видели, но пришло время, и, приняв для легкости водки, отправился повеса на охоту: столичные амбиции все равно оставались, однако зов природы неистребим и требовал удовлетворения естественных желаний.

И вот однажды Федор все-таки остановил взгляд на статной девице с темно-русой косой, она же обратила на него внимание гораздо раньше, но скромность не позволила проявить инициативу.

Одновременно Ганна стала терять интерес к Грише. Терпение, покорность и смирение не были ей свойственны, и мысль переломить ситуацию не оставляла уверенную в себе девицу.

Шалопай, прогуливаясь недалеко от танцевальной площадки и будучи слегка навеселе, увидел Ганну с подружкой.

– Добрый вечер, девушки. Не скучно одним?

– Нет, не скучно, мы вдвоем, – сказала подружка и вопросительно взглянула на Ганну, мол, не лишняя ли я. Та улыбнулась, но промолчала.

– Я хотел сказать, что симпатичным девушкам должно быть скучно без молодых людей, – Федору не нравился собственный банальный треп, но и уйти теперь как-то было неудобно. – А знаете что, – отбросив застенчивость и полагая, что удача сопутствует смелым, – чтобы нам и в самом деле было веселее, предлагаю пойти на танцы!

Так состоялось знакомство куртуазного повесы, меньше всего задумывающегося о семейной жизни, и провинциальной девицы, мечтающей о жизни в большом городе.

Лето сдавало позиции осени, вечера становились прохладнее. Повеса с воспитательницей посмотрели «Весну на Заречной улице», а выйдя из клуба, быстро продрогли.

Тогда, ведомая зовом природы и мечтой, преодолев застенчивость, жутко стесняясь своей смелости, она завела шалопая в свою комнату, налила парню и себе самогонки, уложила молодца, сама прилегла рядом, и… «кровать скрипела лихо, хоть и не война!».

Поселок только и говорил о бесстыжей девке-разлучнице, залетном парне, который не одну уже обманул, обманет и эту, и о том, что Гришка этого так не оставит!

Молва не мешала повесе, а мечта Ганны оказалась сильнее досужих разговоров: он, уже не таясь, обитал у нее, она его ждала, вкусно готовила и предвкушала жаркую ночь.

Григорий, и правда считая москвича виновником охлаждения Ганны, решил потолковать с ним. Когда тот подходил к дому изменницы, из подъезда вышла знакомая семейная пара.

– Привет, Гриц, – это был его напарник из бригады крепильщиков.

– Здоров будь, – сразу же смекнув, с какой целью здесь приятель, быстро отошел с ним в сторону.

– Ти навіщо приперся? Раньше надо было думать, теперь только еще больше будет позора, тебе это надо?

– Так она мне ничего не сказала, – от напарника несло перегаром, говорил он невнятно, был удручен и подавлен.

– Нечего тебе здесь делать.

Приятель позвал жену, они подхватили пьяного Грица под руки и увели от дома.

Семейное счастье

Молодая семья механика заняла квартиру, освобожденную временным исполняющим начальника горного цеха Николаем Илларионовичем Калугой. Мебель Калуга не вывез, Ганна из своей комнатки в шахтерском доме забрала гардероб, теща, не одобрявшая выбор дочери, привезла домашнюю утварь. Так началась семейная жизнь шалопая, счастья в которой дано избранным.

В субботу состоялось новоселье: Скряга подарил люстру, Бут – кастрюли, Подсолнух – набор ложек и вилок. Екатерина Свиридовна нагнала самогон, приготовила холодец, сварила борщ из пивня. Пили за новоселье, за молодых, борщ шел на ура. Федор с удивлением смотрел, с каким удовольствием гости уплетают национальное блюдо.

Уральский подсолнух веселил гостей историей своей несостоявшейся свадьбы, а Иван Семенович, недвусмысленно поглядывая на округлившийся живот Ганны, расспрашивал, есть ли ясельная группа в детском саду.

Обосновавшись в двухкомнатной квартире, расставив мебель по требованию текущей, Федор счел исчерпанными обязанности по дому и снова погрузился в подготовку буровой установки к монтажу.

– Меня командируют в Свердловск на Уралмашзавод, едем с тобой в Москву. Поживешь у моих родителей. Родишь. Как тебе такой план?

– Мне боязно будет без тебя. Ты уедешь, а я твоих родителей даже не видела ни разу, – Ганна посерьезнела, села у стола и вопросительно смотрела на мужа.

– Все будет нормально, они такие же, как твоя мать, – ровесники. – Федор обнял ее за плечи, погладил по голове. – Вот ты мне скажи: как Екатерина Свиридовна восприняла меня, когда увидела первый раз?

Жена заулыбалась:

– Ты знаешь, что она тогда сказала?

Федор сел рядом:

– Ну и что же, интересно, сказала теща?

– «Не пара он тебе», – вот что она сказала.

Такого откровения шалопай не ожидал; более того, его задела грубая прямота, с которой было сказано то, что в таких случаях умалчивается.

«М-да, – Клинов задумался, – ведь что-нибудь подобное Ганна может ляпнуть и в Москве». Не хотел Федор развивать тему провинциальности и культуры общения, поэтому, переводя разговор, сказал:

– И на старуху бывает проруха, не бери в голову. Мы с тобой необычная пара – вот в чем наша особенность!

Казалось бы, пустяковое дело, однако в душе шалопая впервые закралось сомнение и остался неприятный осадок.

В доме, стоящем покоем в северном пригороде, их ждали. Дверь открыла Арина.

– Проходите, гости дорогие! С утра ждем вас. Вот какие вы красивые! – забирая сумку у Ганны, приветствовала хозяйка.

Тут же был хозяин дома с Этеллой. Она во все глаза рассматривала жену брата, улыбка играла на ее очаровательном лице. За спиной родственников возвышалась Жоржетта, ей тоже было любопытно увидеть жену Федора.

Вечером на кухне в честь молодых, узким кругом, без приглашения кого бы то ни было, состоялось скромное застолье. Немного посидев и сказав пару дежурных тостов, Южанин уселся перед телевизором смотреть футбол, Этелла с нянькой вскоре ушли.

Все это время в доме Клиновых висело напряжение. Арина, чувствуя, как тяжело приходится Ганне, занимала ее разговорами, угощала сациви, приготовленным Южанином. Молодая еле притронулась к еде, отвечала односложно и с радостью согласилась, когда после чая Арина предложила посмотреть их комнату.

Уралмашзавод

– Самолет прилетает утром, поэтому из аэропорта лучше всего поезжай в НИИ «Тяжмаш», он находится на территории завода. Стас устроит в гостиницу, поможет во всем на заводе, – напутствовал Громов перед отъездом.

Из аэропорта Кольцово Федор сразу поехал на завод. Поразили масштабы:

– Четыре километра в длину и полтора в ширину, – рассказывал Хватков. – В Свердловске есть жилой район, так и называется «Уралмаш», там живет около двухсот тысяч человек, а всего на заводе работает более тридцати семи тысяч инженеров и рабочих. Уже проектируется метрополитен.

– Да ты, Станислав Петрович, патриот Уралмаша, – Федор не без иронии искренне удивлялся откровенной гордости Стаса не только за завод, но даже за город и его развитие.

– Ты знаешь, Федор Георгиевич, мой отец работает в литейном цехе, мать – в транспортном отделе, во время войны на заводе работал дед, – Хватков говорил без апломба, тихо, но с какой-то внутренней убежденностью, не принимая во внимание иронии Клинова.

Федор пожалел о своих легкомысленных высказываниях, ему стало стыдно; он вспомнил, что отец был на фронте с первых дней войны, мать в тылу тяжело работала в колхозе, но они никогда не шутили по поводу тех лет…

– Извини, Стас, ляпнул, не подумав. Все мои родственники тоже воевали или трудились для фронта.

Пять дней в Свердловске пролетели как один день. Многие позиции из перечня недостающего оборудования Носовский держал в памяти. Проанализировав список, он дополнил его комплектующими изделиями по своему усмотрению.

– Теперь список можно передавать в цеха. – Хватков и Клинов сидели в кабинете начальника отдела НИИ «Тяжмаш». – Я переговорил с отделом комплектации и цехом внешнего монтажа, теперь дело за вами.

– Роман Антонович раньше работал в цехе шагающих экскаваторов, его все знают и уважают, – шептал Стас Федору, пока Носовский говорил по телефону.

– Ваша задача, молодые люди, – начальник широко улыбнулся, – неусыпный контроль, чтобы ни одна позиция не была забыта. Тебя же, Станислав Петрович, кроме официальной задачи, прошу показать гостю город, а также организовать другие мероприятия, чтобы у Федора Георгиевича осталось хорошее воспоминание об Урале!

Комплектуя сборный вагон для отправки оборудования в Донбасс, Федор не уставал удивляться доброжелательности начальников цехов и их сотрудников. В каждом из семи цехов, участвующих в комплектации, был список, утвержденный Носовским.

К концу недели все по списку перевезли в цех внешнего монтажа, отсюда оборудование должно было уйти на погрузку. На прощание начальник цеха внешнего монтажа показал тележку с ящиком:

– От нашего цеха передаем несколько комплектов монтажно-слесарного инструмента. Желаем, чтобы у вас на буровой получилось все как полагается!

За день до отъезда Стас вручил билет в театр музыкальной комедии.

– Везучий ты, механик, – говорил Хватков, торжественно вручая Клинову билет в театр. – Постарался Носовский: специально для тебя по большому блату достали один билет на спектакль с участием Маренича. – Стас показал газетную выдержку: – Вот, послушай:

«Сценические образы А. Маренича сочетают гротесковую остроту с реалистической достоверностью. Его игра отличается легкостью диалога, тонким чувством ритма, выразительностью пластического рисунка роли... Фантастически талантливый комик с трагическим лицом».

– Спасибо за все, Станислав Петрович! Я впервые встречаюсь с таким необычайным гостеприимством, которое наверняка останется в памяти на всю жизнь, – взволнованно говорил Федор на прощание. – Жду тебя в Донбассе!

Первые распри

На ту атмосферу радушия и доброжелательности, которую на протяжении всей недели ощущал Федор на Урале, в доме, стоящем покоем в северном пригороде, не было и намека.

«Кот из дома – мыши в пляс» – ешкин кот, точнее не придумать! Может быть, выражение и не совсем к месту, но по смыслу – лучше не скажешь!

Как только Молодой убыл по делам, Молодая тут же замкнулась, из комнаты выходила лишь по нужде. Арина, видя такое дело, с большим трудом уговорила Ганну прийти на кухню, подала борщ, приготовленный специально для нее, села с нею рядом, стараясь отвлечь украинку от грустных мыслей. Ганна сидела набычившись, ела мало, отвечала неохотно.