Вернуть семью. Она тебя украла

— ЗНАЮ! ЗНАЮ, ЧТО ВЕРНЁШЬСЯ! ТВАРЬ! — ору я ему вслед, хватая со столика для завтраков в спальне его чашку (очередную!). Муж уже исчезает в прихожей. Я слышу, как он резко открывает входную дверь и выскакивает на лестничную площадку. Следом хлопает дверь.

Я стою посреди спальни, дрожа всем телом, как в лихорадке. Дышать нечем. В глазах темно. В ушах звон. По щекам текут горячие, солёные слёзы гнева и беспомощности. Осколки вазы на полу блестят, как слёзы самой квартиры.

И вдруг... резкая, спазмируются боль внизу живота. Такая сильная, что я вскрикиваю и сгибаюсь пополам. Руки инстинктивно хватаются за живот. Что это? От нервов? От истерики? Но боль не отпускает. Она тупая, давящая, волнообразная. Я еле дохожу до кровати и падаю на неё.

И здесь я вижу на светло-серой простыне подо мной... яркое, алое пятно. Оно быстро расползается.

Ледяной ужас сковывает меня. Боль в животе, кровь... Это... это не просто нервы. Что-то не так. Очень не так.

______

От автора: Спасибо огромное вам, мои читатели, за поддержку новинки! И мы двигаемся дальше.

Глава 4

Алина

Больше ничего не помню толком. Помню только резкий запах медикаментов, яркий свет ламп над головой, тряску кареты скорой и холодную панику, сжимавшую горло. Помню голос фельдшера, спокойный, деловой: «Дышите, девушка, дышите глубже. Сейчас поможем».

Потом белые стены больничного приёмного отделения. Вопросы, на которые я отвечала автоматически: дата рождения, адрес, аллергии, последние месячные... Здесь я замялась, задумалась. И поняла с ужасом: задержка. Небольшая, дня три. Я списала на стресс из-за охлаждения Наиля. О боже...

Потом кабинет УЗИ. Холодный гель на живот, следом датчик. И гнетущее молчание врача, вглядывающегося в экран. Потом её взгляд на меня, осторожный, оценивающий.

— Беременны, — коротко сказала она. — Срок маленький, пять-шесть недель. Но тонус высокий, и есть угроза выкидыша. Отсюда и кровотечение.

Беременна...

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. В голове мгновенно смешались обрушившиеся друг на друга чувства: дикий, первобытный ужас: ребёнок? Сейчас? От него? Крошечная искорка чего-то тёплого, нежного: мой ребёнок... И тут же ледяная волна отчаяния и гнева: ребёнок предателя! Ребёнок, зачатый, пока он уже мечтал о другой!

Меня положили в палату. Затем капельница, уколы и строгий постельный режим. Лежать, не вставать. И остаётся думать, что внутри меня новая, маленькая жизнь. Жизнь, возникшая от любви, которой больше нет. Из доверия, которое растоптано. Я кладу руку на ещё плоский живот, пытаясь что-то почувствовать. Но ничего. Только пустота внутри и страх снаружи.

Телефон разрывался от звонков. И это Наиль. Он не переставал звонить. Видимо, вернулся за вещами, нашёл квартиру пустой, следы крови, скорой? Да уже неважно. Я видела его имя на экране, и каждый раз перед глазами картина, как мой любимый муж нависает над Гульнарой, а его глаза, полные животного наслаждения, всплывают передо мной с пугающей чёткостью. Сердце сжимается от новой волны боли и унижения. Я не беру трубку. Просто не могу. Не хочу слышать голос Наиля, его оправдания или, что ещё хуже, равнодушие. Он убил всё, что было между нами. Зачем теперь эти звонки? Чтобы убедиться, что я не умерла? Чтобы успокоить совесть? Я отключаю звук, переворачиваю телефон экраном вниз. Пусть звонит в пустоту, как я сейчас.

На следующий день в палату заходит лечащий врач, Наталья Юрьевна. Ей около пятидесяти лет. У неё умные, но усталые глаза. Врач садится на стул рядом с моей кроватью.

— Ну как самочувствие, Алина? Больше не кровит?

— Нет, – тихо отвечаю я. — Только тянет немного.

— Это тонус. Он у вас очень высокий, — говорит она со всей серьёзностью. — Ситуация сложная. Вы молодая, срок маленький, организм в сильном стрессе... — Она смотрит на меня прямо, и мне становится тревожно от её вступления. — У вас, по сути, два варианта.

Моё сердце замирает. Я примерно догадываюсь, о чём она скажет. Но услышать это страшно.

— Первый, — продолжает Наталья Юрьевна, — прервать беременность сейчас, пока срок позволяет. Учитывая ваше физическое состояние, и, я вижу, моральное – это будет... менее травматично для организма. Выносить будет очень сложно, высок риск выкидыша или преждевременных родов с осложнениями для вас и малыша.

Она делает паузу, давая возможность переварить мне полученную информацию. Я молчу, сжав кулаки под одеялом. Прервать? Уничтожить эту крошечную жизнь внутри меня? Из-за подлости мужа? Из-за мерзости Наиля и Гульнары?

— Второй вариант, — голос врача становится мягче, но не менее твёрдым, — если вы решите сохранить беременность, но это не просто слова. Это строжайший постельный режим. Минимум движений. Никаких стрессов. Никакой работы «на ногах». Если работаете, то только удалёнка или долгий больничный, вплоть до декрета. Полный отказ от всего, что может спровоцировать тонус: долгие прогулки, поездки, мероприятия. Постоянное наблюдение у врача, возможно, даже госпитализация. Это будет очень тяжело. И физически, и морально. Вы готовы на это?

Тишина в палате звенит. Я смотрю в потолок. Мысли путаются.

Ребёнок... Его ребёнок. Ребёнок от мужчины, предавшего меня самым жестоким образом. И который выбрал другую. И безжалостно разрушил мою веру во всё светлое. Зачем мне его ребёнок? Чтобы всю жизнь видеть в нём черты отца? Чтобы быть привязанной к Наилю навсегда? Чтобы он мог в любой момент прийти и потребовать права?

Но... это же МОЙ ребёнок тоже. Часть меня. Невинный, ни в чём не повинный человечек. Мы с Наилем думали о детях, но решили повременить. Получается, что мечтала только я? Мечтала о маленьком тёплом комочке, о его смехе, первых шагах... Разве этот малыш виноват в том, что его отец подлец? Разве заслуживает смерти только из-за поступков взрослых?

Глубокий вдох, выдох. Я поворачиваю голову к Наталье Юрьевне. Её взгляд спокоен, без осуждения, только вопрос.

— Я сохраню, — говорю я тихо, но твёрдо. — Я сохраню беременность. Делайте что нужно.

В её глазах мелькает что-то – уважение? Сожаление?

— Хорошо, — кивает она. — Тогда начинаем бороться. Главное – полный покой. Никаких нервов. Это сейчас важнее всего. Предупредите родных? Мужа?

Слово «мужа» режет, как нож. Только от этого слова вызывает оскомины на зубах.

— Нет, — отвечаю я резко. — Мужу знать не обязательно. Мы... расстаёмся, и очень плохо. Я не хочу его видеть, и не хочу, чтобы он знал. Имею я право?

Наталья Юрьевна смотрит на меня внимательно, видит боль в моих глазах.

— Имеете, — говорит она просто. — Это ваше решение. Но помните, он отец ребёнка. Юридически имеет полное право знать. Хотя бы позже...

— Позже будет позже, — перебиваю я. — Сейчас я не хочу. Он не должен знать.

Она вздыхает, но не настаивает.

— Хорошо. Оформляю вам больничный. Лежите, отдыхайте и соблюдайте режим. Вызовете кого-то помочь? Маму, сестру?

— Вызову, — киваю я. — Маму.

И только маму.

_________

От автора: Представляю вашему вниманию историю нашего литмоба "Вернуть семью" - Лада Зорина и её книга "Вернуть семью. Я вас не отпускал"

https://litnet.com/shrt/oFAs

Глава 5

Алина

Две недели в больнице пролетели как один долгий, монотонный день. Капельницы, уколы, таблетки. Только лежать и смотреть в потолок. Думать, думать. Бороться с тоской, гневом и бесконечными вопросами «почему?». Иногда позволяла себе мечтать о малыше. Представляла крошечные ручки, ножки и пухлые щёчки. И тут же страх. Страх не выносить. Страх родить больного. Страх остаться одной с ребёнком. Страх встречи с Наилем.

Но решение было твёрдым. Я сохраню этого ребёнка. Для себя, не для Наиля. Он потерял на это право.

Сегодня пятница и день моей выписки из гинекологического отделения. Из больницы меня забирает мама, на своей старой ауди.

Машина мягко покачивается на поворотах, увозя меня от больницы, этого места, где пахло болью и страхом. Рядом за рулём мама: маленькая, хрупкая, но с тем самым стальным стержнем внутри, о котором все всегда говорят. Она примчалась по первому моему звонку, не задавая лишних вопросов ни врачам, ни мне. Просто забрала.

Я молчу, уставившись в мелькающие за окном витрины и разноцветные билборды. В горле стоит ком, и каждый вдох даётся с трудом. Тишина в салоне становится невыносимой, которая давит на уши и виски. И я не выдерживаю. Слова вырываются сами, тихие, надтреснутые, а потом всё быстрее и громче. Я выкладываю всё. Всю правду, всю грязь. Про Гульнару и про ту сцену в её квартире, что навсегда врезалась в сетчатку глаза. Про слова Наиля, его признание в любви к моей подруге. И про беременность, которая чуть трагично не оборвалась. И моё твёрдое решение насчёт ребёнка, которого я, стиснув зубы, буду держаться всеми силами, несмотря ни на что.

Мама слушает меня молча. Её руки так крепко сжимают руль, что костяшки пальцев белеют. Я вижу, как напряжена её челюсть, как вздрагивает мускул на щеке. Когда я заканчиваю, повисает тяжёлая пауза, и лишь шум колёс по асфальту заполняет пространство салона.

— Сволочи, — наконец выдыхает она, и в этом слове столько холодной, концентрированной ненависти, что я невольно вздрагиваю. — Оба. И он, и эта… тварь подлая. — Мама резко, почти грубо, поворачивает на нашу улицу. — Ничего, доченька. Ничего. Выживем. Выживем втроём. — Она бросает на меня быстрый взгляд, и в нём — целая вселенная материнской боли, ярости и бесконечной, всепоглощающей любви. — Ребёночка сохраним. А этих… к чёртовой матери. Ты права, Наилю знать нечего. Ни о ребёнке, ни о тебе больше. Он сделал свой выбор. Пусть живёт с ним. И с совестью, если она у него есть.

Материнские слова и её искренняя, безусловная поддержка стали опорой для моего израненного сердца. Я не одна. Я не одна.

— Мам, ты же не скажешь ему? Никогда? — мой голос предательски дрожит, выдавая всю мою уязвимость.

— Клянусь тебе, Алина, — она говорит твёрдо, паркуя машину у знакомого подъезда. — Ни слова. От меня он ничего не узнает. Это твоя тайна, твой ребёнок и твоё решение.

Мы поднимаемся в квартиру. Мама несёт мои нехитрые больничные пакеты. Я иду медленно, осторожно, держась за перила, всё ещё ощущая слабость во всём теле и странную, тянущую тяжесть внизу живота. Настроение — клубок противоречий: облегчение оттого, что вырвалась из больничных стен, щемящая тревога перед возвращением в «место преступления», едкая горечь и… какая-то новая, хрупкая решимость.

Открываем дверь. Квартира встречает нас тишиной и… неестественной чистотой. Мама, видимо, приезжала убраться. Ни осколков разбитой вазы, ни валявшейся где попало его куртки. Всё вымыто, прибрано, расставлено по полочкам. Но пустота не физическая. Она висит в воздухе, осязаемая и густая. Отсутствие его присутствия звенит в ушах.

Захожу в спальню. Постель накрыта свежим, морозным бельём. Но знаю, что под ней матрас, на котором я рыдала и поднималась, испачканная кровью. Спазм сжимает грудь, и я резко отворачиваюсь.

Потом иду на кухню, чтобы поставить чайник. И здесь вижу на столе, аккуратно прислонённая к сахарнице, лежит сложенная пополам записка. Бумага узнаваемая, из его блокнота для рабочих заметок.

Сердце проваливается куда-то в пятки. Рука сама тянется к ней, почти против моей воли. Разворачиваю. Его почерк. Неровный, торопливый.

«Алина.

Был дома. За вещами. Не нашёл тебя. Вещи забрал (только свои, твои не трогал). Квартиру прибрал, осколки убрал. Постарался навести порядок.

Не могу дозвониться. Очень волнуюсь. Где ты? Что случилось? Скорая? Я видел следы… Всё ли с тобой в порядке? Пожалуйста, как прочтёшь — позвони. Любой ценой. Я волнуюсь.

Звонил твоей маме, Розе Римовне. Она сказала, что ты у неё не была и не в курсе, где ты. Что с тобой, Алин? Отзовись, пожалуйста.

Наиль».

Перечитываю дважды. «Волнуюсь». «Очень волнуюсь». «Пожалуйста, позвони». После двух недель молчания? После того как оставил одну с разбитым сердцем и кровотечением? После своего признания в любви к Гульнаре? Это что, приступ запоздалой совести? Или он боится, что я что-то с собой сделаю, и ему потом отвечать? Или… может, Гульнара уже наскучила?

Злость поднимается во мне, холодная и острая, как лезвие. Он не имеет права волноваться! Не имеет права притворяться заботливым! Он навсегда потерял это право, когда засунул свой язык в рот моей подруги!

Не сдерживаюсь и со всей злостью комкаю записку в тугой, злой шарик. Подхожу к мусорному ведру под раковиной и швыряю туда, сверху придавив влажным, использованным пакетиком чая. Чтобы не видно было даже клочка этой злосчастной бумаги. Чтобы стереть даже намёк на его фальшивое «волнение».

— Мам, — звучу я, возвращаясь в коридор, где мама развешивает свою куртку. — У тебя есть номер нормального мастера? По замкам. Нужно поменять замки на входной двери. Сегодня же.

Мама поворачивается, и её глаза понимают все без единого слова. Она кивает, тут же доставая телефон.

— Сейчас позвоню. Найду. Не волнуйся.

Пока мама договаривается, я набираю номер адвоката. Голос в трубке звучит на удивление твёрдо и ровно:

— Алло, Дмитрий Валентинович? Говорит Алина Галиева. Мы созванивались в прошлый раз. Да, я готова. Подавайте заявление на развод через суд. Без моего присутствия на предварительных слушаниях, если возможно. Я не хочу видеть супруга. Да, без раздела имущества, кроме брачного договора на квартиру, она моя. Да, все документы вышлю электронно сегодня. Спасибо.

Вешаю трубку. Руки слегка дрожат, но внутри странное, почти беззвучное спокойствие. Шаг сделан, и точка невозврата пройдена. Больше никаких Наилей в моей жизни. Никаких Гульнар. Только я, мама и моё маленькое чудо под сердцем. Я должна защитить малыша любой ценой.

Мастер приезжает быстро. Его дрель оглушительно режет тишину в прихожей. Каждый раз, когда мастер стучит молотком и вбивает новый замок в дверь, я чувствую, как это отдаётся во мне. Я запираю дверь, а своё прошлое. Навсегда. И Наилю сюда вход запрещён.

Мама варит куриный бульон. Мы сидим на кухне, едим почти молча. Я чувствую себя выжатой, опустошённой, но… чистой. Как после долгого ныряния, когда, наконец, вырываешься на поверхность и делаешь первый глубокий вдох. Решение принято, и пути назад нет.

И вдруг разрезает тишину квартиры резкий, наглый звонок в дверь. Не один и не два, а три. Настойчивое, требующее.

Мы с мамой переглядываемся. Её глаза выражают тревогу, а в мои — леденящее узнавание. Я знаю, кто это. Узнаю́ по тому, как он всегда звонил, когда забывал ключи. Всегда нагло и нетерпеливо.

— Алина! Открой! Это я! Наиль! — его голос пробивается сквозь новую, ещё не обжившуюся дверь. — Я знаю, ты дома! На работе сказали, ты на больничном! Открой, поговорим, Алина!

Я замираю. Чашка с бульоном застывает в моих пальцах. Сердце бешено колотится в груди, но не от страха, нет. От гнева и острого, зудящего презрения. Как Наиль смеет? После всего? После его записки с лицемерными словами? После недель молчания? Он припёрся сюда, ломится в «мою» дверь, думая, что всё ещё имеет какое-то право?

Мама встаёт, её лицо становится каменным.

— Сейчас я ему… — начинает она, направляясь в прихожую.

— Нет, мам, — тихо, но с такой железной интонацией, что она останавливается, говорю я. — Не надо. Пусть звонит. Пусть орёт. Никто ему не откроет. Никогда.

Я ставлю чашку на стол и беру ложку. Зачерпнув бульона, подношу ко рту, игнорируя стук в дверь и голос Наиля.

Звонок повторяется. Ещё настойчивее и ещё громче. Голос Наиля за дверью звучит уже не требовательно, а почти отчаянно:

— Алина, пожалуйста! Я должен знать, что с тобой! Открой! Хотя бы скажи, что ты жива!

Я делаю глоток. Горячий бульон обжигает губы, согревая изнутри. Я не отвечаю и тем более не двигаюсь с места. Сижу за своим столом у себя дома и стараюсь не думать о том, что происходит за дверью. Там бьётся в истерике мой некогда любимый супруг, но для меня теперь это просто шум. Фоновым шумом заднего плана моей новой жизни. Сейчас охраняю свою тайну и своё будущее от этого человека.

________

От автора: следующий наш участник литмоба — Ася Петрова и Селин Саади с историей "Вернуть семью. Игра на чувствах"

https://litnet.com/shrt/R5iL

Глава 6

Алина

Солнце ослеплять после долгого нахождения в полумраке больничной палаты и затемнённой квартиры. Я сижу на старой деревянной скамейке у детской площадки и стараюсь дышать глубоко и ровно, как меня учила врач в больнице. Повторяю себе: спокойствие — это главное. Оно важнее всего для моего малыша. Но внутри всё сжимается от тревоги.

Держу в руках термос с маминым бульоном, и тепло, идущее от сосуда, немного согревает мои холодные ладони. Смотрю на пустые качели, которые покачиваются на ветру, и пытаюсь не думать о том дне, голосе за дверью, полном этой наглой, фальшивой тревоги. Наиль не волновался обо мне, он просто испугался последствий, возможного скандала, но не за меня, никогда больше за меня.

С мамой так и не впустили Наиля. Неверный муженёк недолго стучался, но вскоре сдался. С того дня прошло четыре дня, и он больше не появлялся и не звонил. Для меня это двоякое чувство: с одной стороны, я могу свободно вздохнуть и отпустить ситуацию, продолжая жить своей жизнью. Но с другой стороны, обида, такая жгучая, разъедает и не даёт расслабиться. Он сдался, убедившись, что жива? А там махнул рукой и пошёл дальше? Вот так, перечеркнув наш брак?

И мне жаль потраченные годы на него. Всё было впустую. Или нет?

Я кладу руку на свой плоский живот, скрытый под толстым свитером, и напоминаю себе: это моя жизнь, мой выбор, моё будущее. Отец моего ребёнка остался там, за запертой на новый замок дверью, в прошлом, а я здесь, на этом холодном солнце, и мне нужно просто дышать и держаться.

Вдруг по гравийной дорожке раздаются быстрые, лёгкие шаги. Они приближаются ко мне, и мне не хочется поднимать голову, я надеюсь, что человек просто пройдёт мимо. Но шаги замедляются и останавливаются прямо передо мной. Я чувствую на себе пристальный, неудобный взгляд и, наконец, поднимаю глаза.

Передо мной стоит Гульнара.

Она выглядит прекрасно в дорогих узких джинсах, модной куртке, с идеальной укладкой и макияжем. В руках у неё кофе в бумажном стаканчике. Гульнара кажется отдохнувшей, счастливой и абсолютно здоровой, без единого намёка на ту «болезнь», из-за которой я таскала ей пакеты с лекарствами и продуктами.

У меня внутри всё переворачивается, комок подкатывает к горлу, а сердце начинает биться с такой силой, что я инстинктивно прижимаю ладонь к животу, словно могу защитить его этим жестом.

— Алина, — говорит она, и её голос звучит неестественно мягко и осторожно. — Я увидела тебя из окна и решила подойти. Как ты?

Я не отвечаю, просто смотрю на неё, впиваясь взглядом в это красивое, наглое лицо. В глазах бывшей подруги я вижу ту же самодовольную уверенность, что была тогда, когда она лежала под моим мужем.

— Что тебе нужно? — спрашиваю я, и мой собственный голос кажется мне чужим, тихим и плоским.

Она ёжится под моим взглядом, отхлёбывает кофе и отводит глаза.

— Я хотела… поговорить. Объясниться. То, что ты видела… — она делает небрежный жест, — всё это как-то само получилось. Вышло очень неловко. Я не хотела причинить тебе боль, Алин, честно.

Слова «само получилось» повисают в воздухе, и меня тошнит от воспоминаний. Я снова вижу их сплетённые тела, слышу стоны её и Наиля. Это называется «само получилось»?

— Объясниться? — переспрашиваю я, и в голосе проскальзывает усталая горечь. — Какие могут быть объяснения, Гульнара? Ты переспала с моим мужем. В твоей же квартире. В то время, когда я, дура, считала тебя подругой и пыталась помочь, думая, что ты больна. Ты хотела его и получила. Мои поздравления, — горько улыбаюсь Гульнаре.

По её лицу расползаются красные пятна, но в глазах я читаю не стыд, а раздражение.

— Не надо так всё упрощать, Алина! — в голосе Гульнары прорываются знакомые нотки наглости. — У вас с Наилем и так всё было плохо! Ты же сама постоянно жаловалась, что он тебя не хочет! Я просто… подобрала то, что ты сама не смогла удержать!

Её слова «подобрала» и «не удержала» падают на меня, как удары. Получается, это я во всём виновата? Мои откровения с подругой стали для неё инструкцией, как украсть моего мужа? Гнев вспыхивает во мне жаркой волной, и я чувствую, как начинаю дрожать. Я снова делаю глубокий вдох, думая о ребёнке.

— Да, проблемы были, – говорю я, медленно и чётко выговаривая каждое слово. — И я по своей глупости, делилась ими с тобой. С лучшей подругой. А ты… ты оказалась змеёй. Всё это время слушала, кивала, делала вид, что сочувствуешь, и в это же время методично подставляла мне ножку. Все твои советы «дать ему больше свободы» были лишь прикрытием, чтобы само́й заползти в его постель.

Гульнара отступает на шаг, и её лицо искажается злобой.

— А, так это я змея? – она шипит. – А ты святая? Ты думаешь, он был счастлив с тобой? Он говорил, что ты – серая, скучная мышь! Что он задыхается в этой серости! А я дала ему то, чего ему не хватало: страсть, огонь, жизнь! И он благодарен мне за это!

Каждое слово Гули, как нож. «Серая мышь». «Скучная». «Задыхался». Он действительно говорил ей всё это? Лёжа рядом с ней в постели? Да, наверное, говорил. Оправдывал свою подлость и её моей «серостью». И от этой мысли становится не столько больно, сколько пусто и горько.

Я медленно поднимаюсь со скамейки. В глазах немного темнеет, но я нахожу опору.

— Забирай его, — говорю я безразличным, усталым тоном. — Забирай своего Наиля. Он твой. Наслаждайся его благодарностью. Гордись тем, что подобрала чужого мужа, как брошенную вещь. Но запомни одну вещь. Ты подобрала не мужчину. Ты подобрала предателя. И тот, кто предал одного человека, однажды предаст и другого.

Она открывает рот, чтобы что-то выкрикнуть, её лицо багровеет от бессильной злости, но я не даю ей сказать ни слова.

— И ещё, — добавляю я. — Ты уволена. Принесёшь заявление по собственному на стол Марины Сергеевны до конца недели. Если нет, я направлю в отдел кадров официальное письмо с подробным описанием твоего морального облика. А теперь уходи. И не подходи ко мне больше.

Я поворачиваюсь к ней спиной. Мне всё равно, что она делает или говорит мне вслед. Медленно, очень осторожно, стараясь сохранять равновесие, иду к своему подъезду. Позади остаются приглушённые звуки двора и ядовитое шипение прошлого, которое я оставляю здесь.

Сердце всё ещё бешено колотится, но теперь больше от напряжения, чем от ярости. Открываю дверь подъезда, захожу внутрь и слышу, как за моей спиной с щелчком закрывается новый, надёжный замок. И в этот момент острая, режущая боль, как удар кинжала, пронзает низ живота.

— Нет, — тихо шепчу я, прижимая обе руки к животу, по которому расползается тяжёлая, страшная волна спазма. Я чувствую, как по ногам бегут мурашки, и медленно, почти плавно, оседаю на холодный кафельный пол. — Не-е-ет! – моё шептание переходит в рыдание, и я понимаю, что теряю ЕГО. Теряю своего ребёнка!

________

От автора: Представляю вам следующего участника - Кристина Весенняя"Вернуть семью. Без права на ошибку".

https://litnet.com/shrt/eIcY

Глава 7

Спустя три года

Алина

Я иду по вечернему городу после работы, размышляя о том, что приготовить на ужин. День был долгим и сейчас думаю только о простых вещах: купить курицу для запекания, свежих овощей для салата, вспоминаю, что утром забыла взять молоко. Эти обычные бытовые мысли помогают мне расслабиться после рабочего дня, переключиться на что-то простое и понятное.

Уже подходя к своему переулку, я вдруг слышу оглушительный звук: резкий удар, скрежет металла о металл, пронзительный визг тормозов. Звук такой громкий, что я инстинктивно замираю на месте. Передо мной на перекрёстке только что произошло столкновение.

Стою и несколько секунд просто не могу осознать, что произошло. Вижу белую иномарку с сильно помятым боком, разбитыми стёклами, из-под капота которой валит густой серый дым. Мозг отказывается воспринимать эту картину как реальность.

Потом что-то щёлкает в сознании, и я, как и несколько других прохожих, бегу к машине. Подбегаю к водительской стороне и заглядываю внутрь через треснувшее стекло. И тут у меня перехватывает дыхание.