Вернуть семью. Она тебя украла

Глава 1

Алина

Рабочий день наконец-то закончился. Выхожу из бутика одежды, где работаю администратором. Воздух уже вечерний, прохладный. Я устала, но мысли сейчас не об этом. Я вспоминаю звонок Гульнары утром. Голос у неё был слабый, хриплый. Она сказала, что заболела, температура, горло болит. Гульнара – моя подруга, мы вместе работаем. Ближе у меня никого нет.

«Надо помочь»,— думаю я.

Не предупреждая Гульнару, направляюсь в ближайшую аптеку. Беру жаропонижающее, леденцы от горла, витамины. Потом заскакиваю в магазин и кафе: фрукты, йогурты, чай, куриный бульон в банке. Пакеты становятся тяжёлыми. Но Гульнара одна, помочь некому. И своей подруге мне совершенно не жалко.

Еду к ней. Её дом старый и без лифта. Но где бы моя не пропадала. Я поднимаюсь по лестнице, переставляя пакеты. Пятый этаж. Дышу тяжело. Подхожу к двери квартиры Гули и вижу: дверь приоткрыта совсем чуть-чуть.

«Странно»,— мелькает мысль. Может, ждала кого-то? Или выходила и забыла закрыть? Я не стучу, а осторожно толкаю дверь и заглядываю в прихожую.

Сразу бросаются в глаза мужские туфли, очень дорогие и стильные. И... до боли знакомые. Такие же носит мой муж, Наиль.

Я замираю на пороге. Сердце вдруг начинает биться чаще. И здесь в память врезается слова Гули о новом ухажёре.

«А, понятно. Это же тот новый знакомый Гули, о котором она взахлёб рассказывала. Приехал навестить больную. Как мило»,— улыбаюсь само́й себе, представляя мужчину, который суетится вокруг больной Гульнары.

Мне становится неловко. Я пришла не вовремя, и надо было всё-таки позвонить. Они наверняка вдвоём, может, ухаживает за ней, а я тут с пакетами. Надо тихо оставить покупки и уйти. Не мешать влюблённой парочке.

Я хочу поставить пакеты на пол возле тумбочки, но в этот момент слышу голос. Мужской, глубокий, бархатный голос. Тот самый, от которого у меня всегда мурашки по коже.

Голос Наиля?!

— Гульнар, стой. Не торопись, я хочу тебя увидеть голенькой.

Я как статуя замираю, не веря услышанному. Будто ледяная вода обливает меня с головы до ног. Ноги становятся ватными.

Не может быть. Это просто сон, наваждение. Я неправильно услышала. Но нет... Это он мой муж. В квартире моей больной подруги.

— Давай быстрее, Наильчик, я уже вся горю и мокрая до невозможности, — тут же отзывается голос Гульнары. Весёлый, игривый и совсем не больной.

Мир вокруг меня плывёт. Звуки приглушаются, остаётся только гул в ушах. Я не осознаю, что делаю. Мои ноги, будто сами по себе идут по коридору. Туда, откуда доносятся голоса. Дохожу до спальни. Дверь приоткрыта, но мне достаточно видно, что именно там происходит.

Вижу то, от чего сжимается всё внутри. Гульнара на кровати, обнаженная, стоит на коленях. Её тело гибкое, загорелое изгибается, демонстрируя свои прелести. А на кровати лежит... мой муж Наиль. Он полулежит, опираясь на локоть, а его взгляд... Я никогда не видела у него такого взгляда. Похотливый, жадный, горящий и возбуждённый. Он медленно скользит глазами по Гульнаре, как будто рассматривает дорогую покупку. На его губах играет самодовольная улыбка.

— Всё, хватит, я уже не могу, — кокетничает Гульнара. — Так скучала по тебе, ты просто не представляешь. Каждый вечер самоудовлетворялась, представляя тебя. А ты... — она надувает губки, делая обиженное лицо, — ...всё это время был с ней...

Она наклоняется к Наилю, явно собираясь его поцеловать. И в этот момент он резко подаётся вперёд и переворачивает Гульнару на спину. Она в ответ охает и смеётся игриво. Наиль сильными руками разводит её ноги и...

Я не могу дышать. Сердце колотится где-то в горле. Наиль, мой любимый, самый родной человек... Что ты творишь?

Он с каким-то звериным рыком толкается бёдрами между женских ног. И это не похоже чистую и светлую любовь, это животная страсть, похоть. Гульнара вскидывает голову и издаёт протяжный, хриплый стон наслаждения. Наиль начинает двигаться быстро, жёстко и с какой-то звериной жадностью. Его тело напряжено, на спине играют мышцы. Он вколачивается в неё, как будто хочет разорвать.

— Бля-я-я-я, Гулечка, как в тебе приятно! — выдыхает он сквозь зубы.

Я больше не могу это видеть. Не могу слышать эти звуки. Комок подкатывает к горлу, а руки дрожат. Пакеты, которые я всё ещё держу, выскальзывают из ослабевших пальцев. Они падают на пол с оглушительным грохотом. Разбивается банка с бульоном. Фрукты катятся по полу.

Шум мгновенно обрывает происходящее на кровати. Двое резко поворачивают головы в мою сторону. Наши глаза встречаются.

Мои глаза полны слёз. И сквозь пелену вижу только Наиля. Его лицо... Сначала на нём застывает выражение дикого наслаждения. Потом глаза широко расширились. В них шок, ужас, паника.

— Чёрт! Алина! — вырывается у него хриплый крик.

Он вскакивает с кровати. Совершенно голый. Между ног у него всё ещё в полной боеготовности. И это последняя капля унижения и позора.

Он делает шаг ко мне, но останавливается, видимо, понимая, как это выглядит со стороны.

— Алина, любимая, как ты... — он запинается, не зная, что сказать.

Любимая? Интересно, а она кто?

______

Там визуал ---->

Визуализация

Приветствую всех в своей новинке! Представлю вашему вниманию визуал героев. История как всегда будет сложная, герои будут моментами бесить и противоречить, но я попробую распутать эту историю. ХЭ обещаю, но сама пока не знаю, как и с кем, много будет затруднительных ситуаций.

Галиева (Сайфуллина) Алина Артуровна (28 лет)

Галиев Наиль Рафисович (29 лет)

Валеева Гульнара Рустамовна (26 лет)

Глава 2

Алина

— Как я здесь? — заканчиваю я за него фразу. Голос мой звучит странно. Чужой, глухой и холодный. — Думала помочь подруге, которая заболела. – Я бросаю взгляд на Гульнару. Она судорожно натягивает на себя простыню, отворачивается ко мне спиной. — Но теперь поняла, что у неё за болезнь. Очень заразная, похоже.

Наиль стоит как истукан. Голый, жалкий. Он пытается прикрыться руками. Его лицо искажено паникой.

— Алин... — он снова пытается что-то сказать. Но слова не идут. Он видит мой взгляд, полной боли, предательства, омерзения.

— Прости меня, — наконец выдавливает он. Голос дрожит. — Я должен был раньше тебе сказать. Но всё боялся... обидеть.

Он делает паузу. Глотает. И произносит то, что добивает меня окончательно. То, после чего рушится весь мой мир:

— Алин... я полюбил Гульнару. И хочу быть с ней.

Ничего унизительного я ещё не слышала. Эта фраза звучит у меня в голове с иронией. Он просто констатирует факт. После того, что я увидела, эти слова показались мне жестоким ударом в самое сердце. Любит? Хочет быть с ней? После этой животной сцены?

Я чувствую, как почва уходит из-под ног. Внутри образуется пустота. Полная, оглушающая пустота. Будто кто-то вырвал всё моё нутро. Мир перевернулся, стал чёрно-белым. Звуки снова приглушаются.

Я больше не смотрю на них. Не вижу его растерянности, её смущения. Я медленно, очень медленно, поворачиваюсь спиной к этому кошмару. К этому ада, который ещё пять минут назад был просто квартирой моей подруги. И ухожу. Просто ухожу. Не бегу, не хлопаю дверью. Просто выхожу в подъезд и тихо прикрываю за собой дверь, оставляя позади обломки своей жизни.

Дверь подъезда захлопывается за мной с глухим стуком. Я стою на лестничной площадке. Тишина давящая и звенящая. Только бешеный стук моего сердца в ушах. Бум-бум-бум. Громко, как барабан. Я делаю шаг вниз. Ноги подкашиваются. Я хватаюсь за холодные перила, чтобы не рухнуть. Ещё шаг, и ещё. Кажется, я спускаюсь вечность. Каждый шаг отдаётся болью во всём теле. Боль не физическая. Глубже. Где-то в самой сердцевине, которую только что вырвали с корнем и растоптали.

Наконец, я вываливаюсь на улицу. Вечерний воздух бьёт по лицу. Свежий, обычный. Как будто ничего не случилось, и как будто мир не перевернулся. Эта обыденность — последняя капля. Комок в горле разрывается.

Я отхожу от подъезда в тёмный угол двора, под раскидистую старую липу. И здесь меня накрывает. Волна горя, стыда, унижения и дикой, невыносимой боли. Я падаю коленями на холодную землю, хватаюсь руками за траву. Рыдания вырываются из груди с такой силой, что, кажется, я сейчас разорвусь изнутри. Громкие, некрасивые, захлёбывающиеся. Слёзы льются ручьями, смешиваются со слизью, капают на землю. Я задыхаюсь. Моё тело трясёт, как в лихорадке.

— Почему, Наиль?.. За что? Гульнара... подруга... Предатели... Гады... — бессвязные слова, проклятия, стоны вырываются сквозь рыдания. Я бью кулаком по земле. Мне больно. Душевная боль такая острая, такая жгучая, что хочется кричать, рвать на себе волосы, биться головой о землю. Будто кто-то вонзил мне раскалённый нож в грудь и крутит его.

И сквозь всю эту боль, сквозь слёзы и ненависть, пробивается крошечная, глупая надежда. Вот сейчас. Сейчас он выбежит. Наиль. Бросится за мной. Схватит за руку. Будет умолять о прощении. Скажет, что это ошибка, помутнение, и он любит только меня. Что Гульнара — ничто. Что он всё объяснит.

Я вытираю лицо рукавом, всхлипываю, пытаюсь успокоиться. Жду мужа у подъезда. Прислушиваюсь к каждому звуку: шагам, скрипу двери или его голосу.

Тишина. Гулкая, мёртвая тишина. Никто не выходит. Дверь подъезда не открывается. Никто не зовёт меня.

Надежда гаснет. Как спичка, брошенная в ледяную воду. На её месте новая волна отчаяния, ещё более чёрная. Он не пришёл. Он остался там. С ней. После того как я... застала их... Он выбрал её. Сразу без колебаний. Его слова: «Я полюбил Гульнару и хочу быть с ней»— звучат в голове снова и снова, как удары молота.

Мне холодно. Дрожь пробирает до костей. Надо ехать. Надо убраться отсюда. Пока они не вышли и я не увидела их снова вместе.

Я поднимаюсь, ноги почти не слушаются, они ватные. Иду к своей машине, припаркованной неподалёку. Залезаю внутрь и запираю двери. И снова начинаю плакать. Теперь уже тише и безнадёжно. Я включаю зажигание. Машина заводится. Знакомый гул двигателя. Мы столько раз ездили с Наилем вместе... Куда угодно. Да и просто так. Потому что нам было хорошо вдвоём.

А теперь я еду домой, в нашу квартиру, которая уже не «наша». Которая теперь только «моя». Или... чья?

Дорога мелькает за окном: огни фонарей, витрин. Всё как обычно, каждый будний день. Только я – не я. Я разбитое корыто, пустая оболочка.

Подъезжаю к дому. Паркуюсь на привычное место. На автомате захожу в подъезд и поднимаюсь на лифте. Выхожу на пятом этаже, вставляю ключ, поворачивая в замке. Звук такой знакомый, родной, когда открываю дверь.

Меня встречает полная, гнетущая тишина пустой квартиры. Я включаю свет в прихожей. На вешалку вешаю своё пальто, снимаю ботфорты на невысоком каблуке. Мой взгляд напарывается на домашние тапки Наиля, стоя́щие аккуратно рядом с моими. Также его куртка висит на крючке. Будто мой муж просто вышел в магазин и вот-вот вернётся. Будто ничего не случилось.

Я хватаю его тапки и швыряю их в угол. Сдёргиваю куртку с вешалки и бросаю на пол. Но этого мало, совсем мало.

Я иду по квартире. Прохожу в гостиную, там стоит наш диван, на котором мы вечерами смотрели кино обнявшись. Дальше кухня и стол, где завтракали вместе. Любимая кружка Наиля стоит в сушке. Я хватаю её, и со всей силы швыряю в стену. Фарфор разбивается с грохотом, осколки летят во все стороны. Немного легче, но боль внутри не утихает.

Я иду в спальню. Смотрю на нашу кровать, аккуратно застеленная утром мной. С любовью. Теперь она кажется мне осквернённой, даже если он... с ней... не здесь. Сам факт его существования, его предательства оскверняет всё. Всю нашу жизнь здесь.

И тут истерика, которую я еле сдерживала, вырывается наружу с новой, чудовищной силой. Я падаю на кровать, вцепляюсь в подушку, которая до сих пор пахнет его шампунем. И начинаю кричать. Кричать в подушку, одеяло, пустоту. Долгим, безумным, душераздирающим криком. Криком полной боли, предательства, ненависти к нему, к ней и к себе.

— А-а-а-а-а-а! Гады! Твари! Как вы могли! Как ты мог, Наиль! Я тебе верила! Любила! Гульнара! Подруга! Сука! А-а-а-а-а!

Я бью кулаками по матрасу и подушке. Рву на себе блузку, чтобы избавиться от удушливого состояния. Волосы прилипли к мокрому от слёз и пота лицу. А в груди такая сильная боль, что, мне кажется, я сейчас сойду с ума. Физически больно дышать. Спазмы сжимают желудок. Хочется выть, кататься по полу, биться головой о стену, лишь бы это прекратилось. Лишь бы вырвать эту боль, это предательство из себя.

Я почти лезу на стену от этой невыносимой муки. Как будто меня живьём рвут на части, словно сломали позвоночник и оставили умирать в одиночестве.

И так часами. Истерика сменяется глухим, безнадёжным рыданием. Рыдание новым приступом бессильной ярости. Я не сплю. Просто не могу спать. Мысли путаются, крутятся вокруг одного: он и она вместе сейчас. Наверное, обсуждают меня. Смеются? Жалеют?

Им всё равно.

Я беру в руки телефон, но экран чист. Ни одного пропущенного звонка, не одного сообщения от него. Ничего. Полное молчание. Он даже не поинтересовался, доехала ли я. Не попытался объясниться. Ни-че-го. Я будто исчезла. Пять лет брака, наша любовь — всё это кажется сном, который ему наскучил.

И тогда я начинаю вспоминать, лихорадочно, отчаянно. Когда? Когда это началось? Когда он перестал быть моим Наилем?

И всплывает день моего рождения. Месяц назад? Нет, полтора. Я пригласила Гульнару. Она была так мила, весела. Помогала накрывать на стол. Шутила с Наилем. Он тогда улыбался, шутил в ответ. Казалось, всё хорошо.

Но потом... После этого дня что-то изменилось. Он стал другим. Гораздо больше уставать после работы. Раньше он приходил, обнимал меня, рассказывал о пройденном дне. А потом просто молча ужинал и шёл к компьютеру или сразу спать.

«Устал, Алин. Тяжёлый день».

Секс стал реже. Раньше — страстно, часто. А теперь реже, без огня, как будто по обязанности. А потом и вовсе...

«Не сегодня, ладно? Очень устал».

Или просто засыпал раньше меня.

Дура! Какая же я дура!

Его постоянные задержки на работе.

«Работа, Алин, аврал. Пробки. Встретил старого друга, зашли выпить кофе».

Я верила, как идиотка влюблённая! Я же видела, что он не в духе, усталый. И я... я же рассказывала об этом Гульнаре! Своей «подруге»! Жалуясь, что Наиль стал холодным и отстранённым. И то, что у нас проблемы.

А она... Что она говорила? Ах, да! Она качала головой, делала сочувственное лицо: «Ох, Алинка, это плохо. Может, ему действительно тяжело? Может, вам на время разойтись? Отдохнуть друг от друга? Иногда это помогает. Осознать, что вы друг без друга не можете». Она советовала дать ему «пространство». Ни давить, ни устраивать сцен. Быть «понимающей».

И я, дура доверчивая, слушала её! Пыталась «не давить». Давать ему «пространство». Пока он это «пространство» заполнял ею! Её телом, а также её пошлыми шёпотами! Она же настраивала меня и подталкивала к отдалению, чтобы ей было проще забрать моего мужа!

Как я могла быть такой слепой? Такое чувство, что все вокруг видели, знали. И только я, любящая дура, верила в своего мужа и свою подругу. Идиотка! Полная идиотка!

Утро. Серое, промозглое. Я не спала. Глаза опухшие, красные. Голова тяжёлая, будто налита свинцом. Я чувствую себя выжатой, разбитой. Пустой скорлупой.

Я беру телефон. Набираю номер начальницы бутика. Голос мой хриплый, совсем чужой.

— Алло, Марина Сергеевна? Это Алина. Я... я приболела сильно и сегодня не смогу. И завтра... вряд ли. Извините.

Она что-то говорит о выздоровлении, и о том, чтобы не беспокоиться. Я почти не слышу. Бросаю телефон на кровать.

Нет сил ни на что. Ни встать, ни умыться. Я просто лежу, уставившись в потолок. Внутри меня мёртвая пустыня после вчерашнего урагана боли. Осталась только тяжесть. И тихая, глухая ненависть.

И вдруг... Шум. В прихожей. Не просто шум. Стук ключа в замке. Поворот и щелчок, далее скрип открывающейся двери.

Сердце замирает, а затем начинает колотиться с бешеной силой. Кровь приливает к лицу. Нет, не может быть. Он? Он осмелился? Сейчас? После вчерашнего?

Шаги в прихожей тяжёлые, мужские и знакомые до боли. Они идут по коридору. Затем останавливаются. Наверное, Наиль видит свою куртку на полу. А также разбитую кружку в кухне. Полный хаос.

Шаги снова звучат. Только теперь ближе к спальне.

Дверь открывается.

Я не поворачиваюсь. Лежу на боку, отвернувшись к окну, спиной к двери. Но я чувствую его присутствие. Чувствую его взгляд на себе.

Тишина густая, неловкая. Он не говорит. Я не поворачиваюсь.

_________

От автора: также приглашаю вас в наш литмоб "Вернуть семью"https://litnet.com/shrt/ZJuR

Глава 3

Алина

Я лежу, отвернувшись к окну и спиной к мужу. Но его присутствие я ощущаю каждой клеточкой тела. Также чувствую взгляд на своей спине и запах — одеколон, смешивающийся с чем-то чужим, с её духами, вероятно. Это вызывает у меня невыносимую тошноту.

Тишина в спальне густая, липкая и пропитана кошмаром вчерашнего дня, а также тяжёлая, как бетонная плита. Перед глазами до сих пор картина, как мой некогда любимый муж голый нависает над Гульнарой, с этим животным выражением удовольствия. Всё опять вспыхивает перед глазами с пугающей яркостью. Я сжимаю веки, но ужасная картинка не уходит, она выжжена на сетчатке.

Наконец, Наиль нарушает тишину. Голос хриплый, неуверенный, как будто он долго не разговаривал или много курил.

— Привет, — выдыхает он.

Слово режет, как нож.

«Привет»? После того, что было? После того как он разбил мою жизнь вдребезги? Я не отвечаю и не двигаюсь. Просто крепче сжимаю край одеяла в кулаке. Мои ногти впиваются в ладонь, но эта боль ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

— Алин... — он делает шаг в комнату. Я слышу, как скрипнет половица под его весом. — Извини... — он запинается, ищет слова. — ...что так уродливо получилось. Я правда так не хотел. Хотел всё по-человечески, по-честному.

«По-человечески»? «По-честному»? Эти слова падают в тишину комнаты, как камни в болото. Где была его «человечность», когда он трахал мою подругу у меня за спиной? Где «честность», когда он врал о работе, об усталости? Яркий, пошлый образ его стояка вчера в спальне Гульнары всплывает в памяти, опровергая все его жалкие оправдания.

Я не выдерживаю, поворачиваю голову в его сторону. Не полностью, лишь настолько, чтобы видеть Наиля краем глаза. Он стоит в дверях и вид у мужа... виноватый, усталый. Но в глазах нет той глубины отчаяния и сокрушительной боли, которая разрывает меня изнутри. Он выглядит скорее неловко, пойманным, чем сокрушённым. Как мальчишка, которого застукали за шалостью, а не муж, разрушивший семью.

Холодная ярость поднимается во мне, вытесняя на мгновение боль. Голос мой звучит чужим, низким, пропитанным ядом:

— Но твой мужской прибор решил иначе?

Он вздрагивает, будто я его ударила. Его лицо искажает гримаса, то ли стыда, то ли раздражения.

— Алин, давай не будем скандалить, – он говорит тише, пытаясь успокоить, но в его тоне слышится усталое раздражение. — Давай... тихо, мирно разойдёмся.

Скотина! Как же я его сейчас ненавижу!

Тихо? Мирно? После вчерашнего ада? После его слов о любви к Гульнаре? Эти слова: «мирно разойдёмся», звучат как последнее, самое циничное издевательство. Будто он предлагает просто разъехаться по разным комнатам, а не похоронить пять лет жизни, доверия, любви. Во мне что-то рвётся.

Я зажмуриваю глаза так сильно, что перед ними вспыхивают искры. Сжимаю губы до боли. Глубокий, предательский всхлип рвётся из груди, но я с силой, почти физической, заталкиваю его обратно. Нет. Я не дам ему услышать мою слабость. Не дам ему удовольствия видеть, как он меня добил. Я должна быть сильнее. Сильнее его подлости, сильнее этой боли.

Переворачиваюсь на спину. Сажусь на кровати. Спина прямая, как струна. Смотрю на него прямо. В моём взгляде вся накопившаяся ненависть, презрение, ледяная злоба. Голос звучит резко, металлически, без тени дрожи:

— Можешь прямо сейчас мирно убираться из нашей квартиры. — Я делаю ударение на слове нашей, подчёркивая, что для меня она больше не такая. — И не надейся на неё. Здесь буду жить я. А ты проваливай к ней. К своей потаскушке.

Он вздыхает, проводит рукой по лицу. Усталость на его лице становится явственнее.

— Успокойся, пожалуйста, Алин. Я и так не собирался отбирать у тебя квартиру. Оставайся здесь, – говорит он спокойно, почти равнодушно.

Это спокойствие и эта лёгкость, с которой он отдаёт квартиру, будто скидывает с плеч ненужный груз. Всё это не приносит облегчения. Наоборот, становится ещё больнее, ещё унизительнее. Как будто я нелюбимая вещь, от которой он избавляется без сожаления, лишь бы поскорее закончить этот неприятный разговор. Наши общие стены, наша мебель, всё, что было наполнено смыслом, вдруг обесценивается до уровня обстановки, которую можно просто оставить. А я... я часть этой обстановки, которую тоже можно оставить.

Вспыхнувшая боль сжимает горло, но я глотаю болезненный ком, пытаясь заглушить.

Наиль делает ещё шаг вперёд. Его глаза смотрят на меня не с мольбой, а с каким-то странным... оправданием?

— Я честно тебе признаю́сь, — начинает Наиль. И в голосе мужа появляются нотки той страсти, которую видела вчера на его лице. — Я полюбил Гульнару. И не смог совладать своими чувствами. Она... — он делает паузу, и на его губах появляется почти неуловимая улыбка, — ...будто вдохнула в меня энергию. С ней я почувствовал себя другим человеком. Живым.

Каждое его слово, новый сокрушительный удар: «Полюбил», «Энергию», «Другим человеком», «Живым». Значит, со мной он был мёртв? Значит, все наши годы — это сон, тень? Значит, я душила мужа, гасила эту его «жизнь»?

Боль смешивается с яростью, образуя взрывоопасную смесь. Он стоит здесь, в нашей спальне, и с воодушевлением рассказывает мне о любви к женщине, которую я считала подругой! Это уже не просто предательство. Это плевок в душу. Унижение.

— ЗАТКНИСЬ! — крик вырывается из меня с такой силой, что, кажется, дрогнули стены. Я вскакиваю с кровати. Вся дрожу от неконтролируемой ярости. — Убирайся, скотина! — кричу я ему в лицо. — Чтобы твоего духа здесь больше не было! Чтобы я тебя никогда, слышишь, НИКОГДА не встречала! А своей потаскушке передай, что может не приходить на работу! Пусть пишет заявление по-собственному, иначе я это сделаю сама! И тогда для неё последствия будут серьёзными! — Я задыхаюсь от гнева. Мысль, что Гульнара будет продолжать работать рядом, рядом со мной, невыносима.

Он смотрит на меня с каким-то странным спокойствием, даже с жалостью. Эта жалость, как бензин в огонь, вспыхивает моментально.

— Ты этого не сделаешь, Алин, — говорит он тихо, но уверенно. — Ты не такая.

«Не такая». Он всё ещё верит, что знает меня? Что я та самая тихая, доверчивая Алина, которая проглотит любое унижение?

Бешеная энергия бьёт через край. Истерика, которую я сдерживала из последних сил, прорывается наружу с разрушительной силой.

— Ты меня совсем не знаешь! — визжу я, слёзы, наконец, прорываются, горячие и яростные. — Как оказалось, и я тебя! Видеть тебя больше не могу! Проваливай! ПРОВАЛИВАЙ!

Я больше не думаю, не контролирую себя. Вижу только его лицо. Лицо предателя. Срываю с тумбочки первую попавшуюся вещь: тяжёлую стеклянную вазу для цветов (подарок его матери!), и швыряю в него изо всех сил.

Наиль резко отскакивает в дверной проём. Ваза с грохотом разбивается о косяк, осколки летят во все стороны.

— Алина! Прекрати! — кричит он, но в его голосе больше испуга, чем гнева.

Но я уже не слышу. Я хватаю книгу, потом декоративную подушку, потом просто срываю с вешалки его халат и швыряю ему под ноги.

— ВОН! ВОН ОТСЮДА! НЕНАВИЖУ ТЕБЯ!

Наиль отступает в прихожую, уворачиваясь от летящих в него предметов. Его лицо бледное, растерянное.

— Ладно! Ладно, я ухожу! — кричит он, прикрываясь рукой. — Но я вернусь за вещами! Ты слышишь? Я вернусь!