Кому достанется моё имя

— Она была в воде? — спросил Савватий.

— Мокрая была.

— Это не ответ.

Мальчик переступил с ноги на ногу.

— Я не видел, пока тётка не крикнула.

Девочка с угольным ведром поставила свою ношу.

— Я видела раньше.

Все повернулись к ней.

— Как тебя зовут? — спросил Савватий.

— Улька Жар.

— Раньше чего, Улька?

— Раньше, чем Дана полезла. Раковина лежала в корзине. Белая. Я подумала, она её продавать будет. Потом корзина упала, Дана заругалась, а после закричала, что море принесло чудо.

Племянник Даны покраснел.

— Врёшь.

— Сам врёшь. Ты корзину уронил.

— Не ронял!

— Значит, тётка.

Савватий поднял ладонь. Дети замолчали, но продолжали спорить глазами.

— Где стояла корзина?

Улька показала на северный край. Там настил расширялся вокруг сваи. В щели застряла серебряная чешуя, а на доске белел полукруглый след.

Савватий достал из кармана лист, на котором утром обвёл основание раковины. Приложил бумагу к пятну. Размер совпал.

— Дана не говорила, откуда у неё корзина? — спросил он.

Мальчик опустил голову.

— У двери стояла, когда мы пришли. Нам заказали раннее место. Хорошее, у прохода.

— Кто заказал?

— Записка была под ручкой.

— С платой?

— С медной четвертью.

— Записка осталась?

— Тётка ею селёдку завернула.

Данила хмыкнул. Савватий промолчал. Половина улик в Белых Сваях кончала под рыбой, другая — в печи. Поэтому он предпочитал предметы воспоминаниям, а воспоминания записывал прежде, чем человек успевал сделать их красивее.

На северном настиле обнаружился ещё один след: несколько блестящих крупинок в смоле между досками. Савватий вынул иглу, подцепил одну и положил на чёрную ткань. Крупинка была плоской, прозрачной по краю и отливала розовым.

— Жемчуг? — спросила Улька.

— Перламутр. Толчёная внутренняя стенка раковины.

— Та самая, которой дырку заткнули?

— Похожа. Но похожее ещё не значит то же самое.

Он собрал три крупинки в бумажный сгиб. След мог остаться от самой раковины. Мог — от рук человека, который её нёс. Чтобы связать находки, требовалось сравнение: размер помола, цвет, примеси. Для рынка этого было мало. Для направления — достаточно.

Савватий попросил каждого снова, отдельно, пройти путь Даны от прихода до крика. Мальчик повёл его от южной лестницы. Улька — от двери рыбного склада. Корзинщик, которого привели с площади, уверял, что Дана вышла с северного настила. Три пути сходились только у расширения возле сваи.

Рыбак с багром исчез.

— Как его зовут? — спросил Савватий.

Никто не знал.

На торгу он назвался свидетелем, но своего имени не произнёс. Савватий сам допустил ошибку: записал троих после общего вопроса, а имя рыбака оставил на потом. Теперь в тетради рядом с «багор» пустовало место.

Он почувствовал злость — ясную, полезную, направленную не на беглеца, а на собственную торопливость. Четвёртая проба, свидетельство, была самой дешёвой и самой дорогой одновременно. Для неё не нужны были ни гири, ни зеркало, ни чистая соль. Только люди. Именно поэтому ею пользовались хуже всего.

— Так в чём четыре пробы? — спросила Улька. — Все про них говорят, а никто одинаково не объясняет.

Савватий сел на перевёрнутое ведро. Прилив закрывал нижнюю перекладину. За белыми сваями туман всё ещё ждал, не переходя невидимой черты.

— Вес отвечает, есть ли в вещи то, чего там быть не должно, — сказал он. — Иногда лишнее железо, иногда двойное дно, иногда вода. Но тяжёлая вещь не обязана быть поддельной. Отражение показывает швы, перегородки и то, как предмет ведёт себя при разном свете. Но зеркало может обмануть, если обманывают само зеркало. Соль тянет влагу, чувствует тепло и проявляет некоторые следы. Но соль бывает грязной. Свидетели рассказывают, что случилось до того, как мы пришли. Но человек может ошибиться, испугаться или повторить чужие слова.

— Тогда ни одна не годится, — сказал племянник Даны.

— По одной — часто не годится. Вместе они заставляют ложь работать в четырёх местах сразу. Это дороже и труднее.

— А сегодня ложь сработала?

Савватий посмотрел на полукруглый след от раковины.

— Сегодня кто-то заплатил эту цену.

Над слободой ударил маячный колокол. Один раз, пауза, два коротких. Сигнал предназначался не лодкам. Аглая вызывала мастера с зеркалами.

Савватий поднялся.

— Мне пора наверх.

— А рыбак? — спросил Данила.

— Найди его.

— Я?

— Ты хотел узнать, куда привели толпу. Начни с того, кто привёл себя свидетелем без имени.

— А если он цеховой?

— Тогда не хватай. Узнай, куда пойдёт.

Данила хотел возразить, но заметил, что остальные смотрят на него уже не как на должника из раковины. Он поправил шапку и расправил плечи.

— Найду.

Савватий оставил ему описание: серый рукав, просмолённый багор, медная накладка на левом сапоге. Потом пошёл к маяку.

Улицы Белых Свай поднимались уступами. Нижние дома пахли солью и рыбой, средние — мокрой верёвкой, смолой и хлебом, верхние — известью от зеркальных мастерских. Вода была видна почти из каждого переулка. Даже там, где её заслоняли крыши, море выдавало себя движением света на стенах.

Савватий миновал дом сборщика дани. У двери стояли семь вёдер, на каждом было выведено имя улицы. Жители приносили не одинаковую меру: рыбаки — жир, солевары — соль, мастерские — известь, те, у кого ничего не было, выходили белить сваи. Над косяком висела костяная дощечка с зарубками. Ни одной строки о том, кому именно платили.

В детстве Савватий спросил мать, почему договор не выставят на площади, если он защищает всех. Мать велела ему не произносить слово «договор» возле воды. Аглая тогда засмеялась, а ночью закрыла ставни, хотя было душно. Он помнил это лучше самого ответа.

На середине склона кто-то окликнул:

— Рун!

Он обернулся. Звала торговка фитилями, но смотрела не на него, а на старика у бочки. Старик поднял руку. Савватий пошёл дальше, сердясь на себя за короткий холод под рёбрами.

Раковина сказала не «лишится имени». Она сказала «годен принять чужое имя». Данила истолковал это как угрозу, толпа — как приговор, а сам Савватий пока не имел права ни на одно. Слова в говорильной мембране принадлежали человеку. Следовало найти человека прежде, чем спорить с их смыслом.

Маяк стоял не на отдельной башне, а вырастал из старого каменного дома. Нижние этажи занимали склад масла и мастерская. Выше шла винтовая лестница, вытертая тысячами шагов. На площадке перед дверью сидел мальчик-гонец Аглаи и дул на ободранную ладонь.

— Упал? — спросил Савватий.

— Нет. Спускался быстро.

— Поэтому и упал.

— Аглая сказала привести тебя быстро.

— Привёл.

Он дал мальчику чистую тряпицу и вошёл.

Внутри пахло горячим маслом и медью. Лестничные окна делали полный круг вокруг башни, и на каждом лежал свой оттенок дня: со стороны моря — холодный зелёный, со стороны слободы — дымный жёлтый. Выше слышался скребок. Аглая чистила оправу главного зеркала и ругалась вполголоса.

Она была старше Савватия на четыре года и никогда не позволяла маяку выглядеть старше себя. Волосы убраны под синий платок, рукава закатаны, на щеке полоса сажи. В одной руке — деревянный скребок, в другой — лампа с прикрытым фитилём.

— Ты долго, — сказала она.

— От рынка до башни всё ещё столько же улиц.

— Рынок сегодня разговаривает раковинами. Можно было торопиться.

Он поставил корзину.

— Уже знаешь?

— Половина слободы знает. Вторая половина придумала продолжение. По одному рассказу ты разбил чудо молотком, по другому — раковина назвала тебя будущим старшим цеха.

— Молоток жалко.

Аглая улыбнулась краем рта, но сразу стала серьёзной.

— Она правда сказала твоё имя?

— Да.

— И что ты годен?

— Принять чужое имя.

Скребок в её пальцах перестал двигаться.

— Чей голос?

— Мирона Клевца.

— Он мог читать, не зная для чего.

— Мог.

Аглая отвернулась к зеркалу. На миг Савватию показалось, что она выдохнула с облегчением. Не потому, что Мирон был невиновен. Потому что голос принадлежал не кому-то другому.

— Зачем звала? — спросил он.

— Вчера после вечернего огня лодка Косиных вошла в гавань по двум маякам.

— Они были пьяны?

— Только кормчий. Остальные видели то же.

Она распахнула наружную ставню. Внизу лежала гавань: мол, три ряда белых свай, тёмные крыши, сети на шестах. За входом в бухту серела вода. Настоящий маячный огонь днём не горел, но его зеркало ловило солнце и посылало на море узкий белый блик.

— Второй появился левее, — сказала Аглая. — Сначала слабый. Потом сравнялся с нашим. Кормчий взял между ними и едва не сел на Каменный Зуб.

— Сегодня видела?

— На рассвете. Без огня. Просто отражение, будто там поставили ещё одно зеркало.

— Где именно?

Аглая указала на группу старых свай за масляным причалом. Там когда-то стоял малый сигнальный настил. После зимнего шторма его разобрали, оставив две поперечины над водой.

Савватий достал обычное стекло и поймал главный блик. Белое пятно легло на внутреннюю ставню.

— Закрой лампу.

— Она почти закрыта.

— Почти — это слово для трактирного счёта.

Аглая опустила заслонку до конца. Комната потемнела. Савватий поставил стекло на край рамы и медленно менял угол. Главный блик двигался послушно. Второго не было.

— Солнце выше, — сказала Аглая. — Он появляется утром и перед закатом.

— Значит, отражатель неподвижен или движется предсказуемо.

— Вода тоже движется предсказуемо, пока не решит иначе.

Он сменил стекло на серебряную пластину. В ней дальние сваи стали резче. На одной поперечине что-то блеснуло тонкой линией и пропало.

— Там.

Аглая приложила ладонь козырьком.

— Ничего.

— Потому что смотришь прямо.

Савватий передал ей пластину и повернул за запястье чуть левее. Серебро поймало полоску света.

— Вижу, — сказала она. — Стекло?

— Или слюда. Спустимся.

— Прилив.

— Тем лучше. Если вещь ставили только на отливе, сейчас её не должно быть.

Они вышли через служебную дверь к верхнему настилу. Аглая взяла багор и моток страховочной верёвки. Савватий не просил: с сестрой было удобно работать именно потому, что она считала осторожность инструментом, а не проявлением трусости.

До старых свай добрались по узкой ремонтной дорожке. Вода уже скрыла нижние крепления и толкалась снизу в доски. Туман за молом казался ближе, хотя белильщики ещё не закончили наружный ряд.

На поперечине лежала тонкая зеркальная пластина длиной в локоть. Снизу её удерживали два медных зажима. К верхнему краю крепился поплавок на короткой нити: прилив поднимал его, пластина меняла наклон и в определённый час бросала отражение в море. Простая вещь. Достаточно точная, чтобы лодка увидела второй путь.

— Снять? — спросила Аглая.

— Сначала посмотреть, кто хотел, чтобы мы нашли.

Он обследовал доски. Следы сапог смыло брызгами. На меди не было клейма. В узле использовали обычную рыбацкую петлю. Изготовитель убрал всё, что могло назвать мастерскую.

Но у верхнего зажима белела паста. Савватий коснулся её иглой. На чёрной ткани осталась плоская крупинка с розовым краем.

Аглая увидела и выругалась тихо.

— Что?

Савватий развернул бумажный сгиб с настила у третьей сваи. Рядом положил новую крупинку. Обе были одинаково тонки, одинаково переливались от молочного к розовому. В обеих попадались едва заметные чёрные точки — толчёный уголь, которым мастера убирали лишний блеск из перламутровой замазки.

— Этим же составом закрыли воздушное отверстие раковины, — сказал он. — И просыпали возле корзины Даны.

— Цеховая замазка?

— Такой пользуются многие. Но помол мелкий, для зеркальных швов. На раковину он попал не случайно.

Аглая посмотрела на второй маяк, потом на главный, высоко над ними.

— Раковина говорит, куда тебя назначили. Это зеркало показывает лодкам путь, которого нет. Что общего?

— Пока только руки изготовителя.

— Ты сам себе не веришь.

Савватий снял пластину с зажимов. На обратной стороне обнаружилась процарапанная дуга и три деления. Угол был рассчитан для света главного маяка, а не для солнца. Вечером ложный блик рождался не сам: кто-то направлял настоящий огонь сюда.

— Общее есть, — признал он. — И раковина, и этот отражатель заставляют подделку говорить голосом настоящей вещи. Там использовали долги, о которых уже судачили. Здесь — наш огонь. Ложь не придумывают целиком. Ей дают опереться на то, чему люди доверяют.

— На тебя тоже опёрлись?

Вода ударила в сваю. Верёвка натянулась у Савватия на поясе.

Он посмотрел на сестру. Аглая ждала ответа слишком неподвижно.

— Сегодня — да.

— Тогда перестань ходить один.

— Ты вызвалась?

— Я потребовала.

Савватий убрал обе пробы перламутра в отдельные сгибы и надписал место и час. Зеркальную пластину завернул в куртку. Оставался вопрос, который Аглая задала первой и который он пока обходил: зачем кому-то одновременно готовить знамение о его пригодности и ложный маячный путь?

С моря донёсся колокол. Не маячный — маленький ручной, которым белильщики отмечали законченную сваю. Один удар, второй, третий. Белая полоса продвигалась вдоль гавани.

За молом туман дрогнул.

Не двинулся к берегу, не рассеялся. Просто на миг стал тоньше. В серой глубине проступило что-то похожее на человеческую фигуру, слишком высокую для воды между камнями. Аглая сжала багор.

Савватий успел поднять серебряную пластину, но отражение показало только пустой вход в гавань.

— Видел? — спросила она.

— Видел форму.

— Человека?

— Форму.

Он заставил себя записать именно это.

Когда они вернулись на ремонтную дорожку, солнце вышло из-за облака. Главный маяк блеснул над слободой. Без снятой пластины второго огня не появилось.

Савватий оглянулся на старые сваи. На месте зажима осталась белая точка, маленькая, как крупинка соли.

Утром кто-то вложил его имя в раковину. Накануне тот же человек или тот же мастерский состав помог морю показать несуществующий путь. Две подделки были рассчитаны не на дураков. Они были рассчитаны на осторожных людей: рыбаков, доверявших настоящему маяку, и охотника, доверявшего следам.

Значит, следующим следом ему могли оставить именно то, что он надеялся найти.

Савватий спрятал бумажные сгибы глубже в корзину.

Теперь проверять требовалось не только чудеса.

Теперь требовалось проверять улики.

Глава 3. Второй маяк

К вечеру зеркало лежало на верстаке Аглаи, прижатое четырьмя мешочками с песком.

Вынутое из оправы, оно выглядело беднее своей проделки. Узкая стеклянная полоса, серебрение с обратной стороны, два медных зажима и поплавок из просмолённой пробки. Ни тайных знаков, ни движущихся частей. Даже расчётные деления на обороте можно было принять за царапины небрежного мастера.

Савватий предпочитал такие подделки. Чем проще устройство, тем меньше мест, где объяснение могло спрятаться за красивым словом.

Аглая закрыла ставни мастерской и зажгла главный фитиль в малой учебной лампе. Настоящий маячный огонь наверху нельзя было крутить ради опыта: после сумерек он принадлежал лодкам. Учебная лампа давала тот же цвет, но была в десять раз слабее.

— Если не хватит света? — спросила она.

— Нам нужна линия, а не дальность.

Савватий натянул от лампы к противоположной стене чёрную нить. На стене мелом отметил положение главного блика. Потом поставил изъятую пластину на деревянную раму, которую Аглая собрала из обрезков оконной решётки.

— Угол вчерашнего прилива? — спросил он.

— Чуть выше третьей риски.

— Почему уверена?

— Вчера вода дошла до железного кольца на старой свае. Кольцо на три пальца ниже доски. Поплавок поднялся бы на ладонь. Я здесь работаю, Савва.

Он посмотрел на неё.

— Не называй меня так при других.

Аглая не спросила почему.

— Хорошо.

Она выставила пластину. Первый луч ударил в потолок. Аглая опустила раму на толщину ногтя. Свет скользнул по стене, пересёк меловую точку настоящего огня и лёг левее — слабым вытянутым пятном.

Два маяка.

Даже в закрытой комнате зрение поддалось уловке. Яркая точка казалась устойчивой и знакомой; вторая дрожала, будто отражалась от воды, но держалась отдельно. Если смотреть несколько ударов сердца, между ними возникал тёмный проход. Туда и направил лодку кормчий Косиных.

— Подвинь поплавок, — сказал Савватий.

Аглая подняла пробку в миске с водой. Нить натянулась, пластина качнулась. Ложный огонь сошёл вниз и погас. Она долила воды из кувшина. Поплавок поднялся выше, и блик вернулся уже правее настоящего.

— Вход работает только при определённой высоте прилива, — сказала она.

— И при определённом положении главного зеркала.

— Наше зеркало поворачивается по часам. Любой маячный ученик знает отметки.

— Любой мастер знает. Ученику необязательно знать угол к старым сваям.

Савватий измерил расстояние между бликами по стене, затем повторил опыт при трёх положениях поплавка. Аглая называла уровень воды, он записывал. На второй риске ложный огонь не существовал. Между третьей и четвёртой появлялся левее настоящего, у пятой пересекал его, у шестой уходил вправо.

Это объясняло рассказы рыбаков. Одни клялись, что два огня сходились. Другие — что расходились. Никто не лгал. Они входили в гавань в разные минуты прилива.

— Умно, — сказала Аглая.

— Опасно.

— Одно другому не мешает.

Она произнесла это без восхищения, но Савватий услышал уважение мастера к точной работе. Сам чувствовал то же и не любил себя за это. Хорошая подделка давала разуму радость, прежде чем совесть успевала сосчитать ущерб.

— Сколько нужно было опытов, чтобы выставить деления? — спросил он.

Аглая наклонилась к пластине.

— Если знать высоты прилива и поворот нашего зеркала — два вечера. Если не знать — неделю караулить с лодки.

— Кто имел доступ к журналу огня?

— Я. Двое сменных. Старший цеха. Переписчик, если приносил бумаги. Ремонтники в начале месяца.

— Мирон приходил?

— Вчера нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Савватий снял с рамы пластину и осмотрел края. Перламутровая замазка заполняла щель между стеклом и медью. Состав был свежим: игла входила без хруста. Утром он считал главным сходством одинаковый помол. Теперь важнее было другое. Замазка ещё не успела потемнеть от соли. Пластину собрали не больше трёх дней назад.

— А позавчера?

Аглая потёрла большим пальцем пятно сажи на щеке, только размазав его.

— Приходил.

— Зачем?

— Принёс распоряжение.

Савватий положил иглу.

— Какое?

— Сначала закончим опыт.

— Опыт закончен.

— Ты не проверил, можно ли получить второй огонь без прямого луча.

Он смотрел на неё, пока Аглая не отвернулась к лампе. Так она делала с детства, когда уже решила не говорить и хотела заменить молчание полезным делом. В двенадцать лет она разбила материнский кувшин и всю ночь чинила ставню, которую никто не просил чинить. К утру ставня закрывалась лучше прежнего, но кувшин от этого не становился целым.

Савватий поставил между лампой и пластиной лист жести. Ложный огонь исчез. Затем направил луч на главное учебное зеркало так, чтобы тот отразился в узкую пластину. Второй блик вернулся.

— Вот и всё, — сказал он. — На старых сваях пластина ловила свет главного маяка. Человек наверху мог видеть её?

— При чистом воздухе — серебряную точку. В тумане нет.

— Значит, устройство работает без сообщника наверху.

— Работает.

— Распоряжение.

Аглая сняла с гвоздя ключ. Не от шкафа с журналами: тот был железный, длинный. Этот — маленький, с медным зубцом. Она подошла к стене, вынула третий кирпич под полкой и открыла скрытую нишу.

— Ты завела тайник после того, как я уехал? — спросил Савватий.

— После того, как ты начал находить всё, что плохо лежит.

Из ниши она достала сложенный вчетверо лист. Бумага была цеховая, плотная, с водяным знаком в виде раковины. Аглая не отдала его, а развернула сама.

— «Смотрительнице северного огня Аглае Рун», — прочитала она. — «До обряда определения нового носителя не снимать с западных свай вспомогательное зеркало, установленное для проверки дальности. В журнал огня временный предмет не вносить во избежание неверного счёта постоянных отражателей». Дальше дата и знак старшего.

— Почему зеркало названо западным, если сваи к югу от башни?

— От воды они западнее входного створа.

— Я не про сторону. Почему в распоряжении не указан номер сваи?

Аглая пожала плечами.

— Чтобы никто не нашёл по записи.

— Ты нашла.

— После того как лодка едва не разбилась.

Савватий протянул руку. На этот раз она отдала лист.

Подписью служили три вертикальные черты, средняя перечёркнута крючком. Тот же знак он видел на раковине. Но на цеховых распоряжениях личного знака было недостаточно. Рядом полагалась круглая печать мастерской и номер в реестре. Здесь печати не было. В левом углу, где переписчик ставил номер, бумага оставалась чистой.

— Мирон читал это вслух? — спросил Савватий.

— Нет. Оставил и ушёл.

— Ты видела, как он принёс?

— Он стоял здесь с листом в руке.

— Это не одно и то же.

— Что ты хочешь от меня услышать?

— Всё по порядку.

Аглая закрыла нишу кирпичом. Потом села на край верстака, заложив ладони под колени, чтобы не тянуться снова к работе.

— После полудня я спустилась за маслом. Когда вернулась, Мирон ждал у двери. Сказал, что принёс распоряжение старшего. Я спросила, почему не через смотрительский ящик. Он ответил: срочное. Я прочла. Спросила, что за обряд. Он сказал, цех объявит на ярмарке. Потом попросил расписаться на обороте. Я расписалась.

Савватий перевернул лист. Под её именем стояла строка: «Получено без возражений». Почерк Аглаи, размашистый, с длинной нижней петлёй.

— Ты написала эти слова?

— Нет. Только имя.

— Они были раньше?

— Не помню.

— Тебе дали прочитать оборот?

— Я читала распоряжение.

— Оборот?

— Нет.

Савватий поднёс лист к лампе. Чернила в её подписи были тёмно-коричневые. Строка над ними — почти чёрная. Разные чернильницы, возможно, разные дни. Это ещё не доказывало дописки: переписчик мог составить лист чёрным составом, а Аглая расписаться своим. Но слова «без возражений» превращали получение в согласие.

— Почему не сняла зеркало сразу? — спросил он.

— Потому что получила приказ не снимать.

— Без номера и печати.

— От старшего цеха.

— С личным знаком, который может вырезать любой ученик.

— Я знаю его руку.

— Ты знаешь крючок.

Аглая соскочила с верстака.

— Не разговаривай со мной как со свидетельницей на рынке.

— Сейчас ты свидетельница.

— Я твоя сестра.

— Поэтому я должен верить тебе без вопросов?

— Поэтому мог бы сначала спросить, чего я испугалась.

Лампа потрескивала. За закрытыми ставнями ветер дёргал железное кольцо. Савватий почувствовал знакомое желание отступить к предметам: измерить бумагу, сравнить чернила, взвесить пластину. Предметы не требовали правильного тона.

— Чего? — спросил он.

Аглая подошла к ставне и прижала ладонь к дереву, будто проверяла, закрыта ли.

— В распоряжении был обряд нового носителя. Не выбор старшего, не назначение смотрителя. Носителя. Так называли только одно.

— Дань?

— Договор.

Она произнесла слово тихо, как их мать много лет назад.

Савватий положил лист рядом с зеркалом.

— Какой договор?

— Не делай вид, что не понимаешь.

— Я понимаю рассказы. Туман держит зимнюю волну за молом. За это слобода белит сваи и отдаёт часть улова. Но бумагу никто не показывает.

— Потому что бумага не для всех.

— А для кого?

— Для носителя и старшего цеха.

— Кто носитель сейчас?

Аглая молчала.

— Ты знаешь?

— Нет.

— Лука знает?

— Должен.

— И велит оставить опасное зеркало до обряда, на котором выберут нового человека для тайного договора. Ты испугалась и поэтому послушалась?

— Я решила, что зеркало связано с испытанием носителя. Что оно не для лодок.

— Оно показывало лодкам ложный проход.

— Я не знала.

— После первой лодки знала достаточно, чтобы снять.

— Поэтому вызвала тебя.

— На следующий день.

Аглая повернулась. Лицо у неё было усталым, старше своих сорока трёх лет.

— Если снять предмет, который цех поставил ради договора, не зная его назначения, можно сделать хуже. Ты уехал из Белых Свай и охотился за говорящими костями, плачущими иконами и самогреющимися монетами. А я оставалась здесь каждую осень, когда туман стучал в окна. Ты можешь позволить себе сначала разоблачить. Мне приходится сначала удержать свет.