Кому достанется моё имя

Мира Ранская

Кому достанется моё имя

От автора

Мы охотно проверяем необычный предмет: ищем нить, тайную пружину, ловкость рук. Гораздо труднее проверить историю, которую одновременно повторяют десятки честных людей. Ещё труднее — отказаться от удобной лжи, если она действительно защищает дом.

Эта книга — о цене согласия и о праве человека знать, за что именно он платит. В Белых Сваях имя не просто отличает одного жителя от другого. Оно связывает поступок с ответственностью. Потерять имя здесь значит остаться среди людей и всё же исчезнуть из общей памяти.

Перед вами приключенческое фэнтези и расследование. Все его правила открываются через вещи, работу и выбор героев. Я надеюсь, что вы войдёте в туман вместе с Савватием Руном не ради готового ответа, а ради вопроса: кто вправе назначить цену спасения — тот, кто знает больше, или те, кому предстоит её платить?

Глава 1. Раковина, которая отвечает

Раковина назвала первое имя, когда Савватий ещё не успел поставить корзину на землю.

— Данила Шорох, — выговорила она глухим женским голосом. — Три меры за прошлую осень.

Торговая площадь ахнула не вся сразу. Сперва замолчали те, кто стоял у прилавка Даны Лещ, потом тишина кругами разошлась между бочками с сельдью, корзинами водорослей и низкими столами, на которых блестели ножи. Даже чайки над крышами будто отлетели подальше. Остался плеск под настилом да постукивание плохо привязанной вывески.

Савватий задержался у края толпы. Корзина оттягивала руку: складные весы, две зеркальные пластины, коробка сургуча, мешочки с чистой и сырой солью. Всё привычное. Непривычным было то, как люди смотрели на большую белую раковину посреди рыбного прилавка. Не с любопытством — с облегчением. Чудо успело сказать то, что многим хотелось сказать самим.

Данила Шорох стоял у бочки с мойвой. Сначала он усмехнулся, словно услышал плохую шутку, затем оглянулся на выход с площади. В сорок лет человек ещё может быстро бегать, если сапоги не скользят по рыбьей чешуе. У Данилы скользили.

— Никаких трёх мер, — сказал он. — Две отдал. Третью Дана простила за починку крыши.

— Не я простила, — отозвалась торговка.

Она держала руки перед собой, широко растопырив красные от холода пальцы. Так показывают, что ничего не трогают. Дане было за пятьдесят, и двадцать из них она продавала рыбу на одном месте. Её трудно было представить испуганной собственным товаром, однако к раковине она не подходила.

На прилавке лежал морской рожок длиной с предплечье, молочно-белый, с бурой каймой у раструба. В Белых Сваях такие находили редко, после сильного восточного ветра. Их ставили над дверями: считалось, что пустая раковина запоминает шум моря и не пускает в дом дурной туман. Эта была мокрой. По виткам стекали капли, хотя отлив начался ещё ночью.

— Тогда назови, кто простил, — потребовал Данила.

Раковина молчала.

Толпа придвинулась ближе. Кто-то шепнул, что дух не отвечает на дерзость. Кто-то возразил: дух отвечает только тому, кто спрашивает без шапки. Данила сорвал шапку так поспешно, что едва не бросил её в рыбью слизь.

— Кто простил мой долг?

Белый раструб глядел на него тёмной глубиной.

— Видишь? — Данила повернулся к людям. — Подсунули старую трубу и ждут, что я испугаюсь.

— Данила Шорох, — повторила раковина. — Три меры за прошлую осень.

Теперь ахнули все. Данила побледнел, а Дана Лещ перекрестила запястье двумя пальцами — старым знаком рыбаков, которым будто завязывали на руке обратную дорогу.

Савватий поставил корзину.

Звук пришёл с опозданием. Между вопросом Данилы и ответом прошло ровно столько, сколько требовалось человеку под прилавком, чтобы услышать слова, найти нужное место и привести устройство в действие. Но прятаться там было негде: столешница лежала на двух козлах, между ними виднелись сапоги Даны и мокрые доски.

Он посмотрел выше. Над торговыми рядами тянулись верёвки с сушёной травой, медными рыбками и полосами синего полотна. Любая могла скрыть нить. Ветер дул от гавани, полотнища выгибались в сторону старой соляной башни. Ни одно не дёрнулось в миг ответа.

— Савватий Рун пришёл, — сказал кто-то за его спиной.

Облегчение толпы переменило направление. Теперь люди смотрели не на раковину, а на него. Этого Савватий не любил больше чудес. От чуда ждали ответа. От охотника за чудесами — такого ответа, после которого никому не станет стыдно за прежний страх.

Он поднял корзину и протиснулся вперёд. Данила ухватил его за рукав.

— Скажи им.

— Что?

— Что это обман.

— Я ещё не трогал её.

— Ты издали видишь.

— Издали я вижу тебя, Данила. Это не делает тебя обманом.

Люди засмеялись неуверенно. Данила отпустил рукав.

Савватий остановился в шаге от прилавка и посмотрел на Дану.

— Чья вещь?

— Не моя.

— На твоём столе.

— Утром была в сети. В моей, это правда. Я вытащила её у третьей сваи, принесла сюда, чтобы показать цеховым. Пока за мальчишкой посылала, она заговорила.

— Кто был рядом?

Дана обвела площадь взглядом. Руки она всё ещё держала на виду.

— Половина этих дармоедов. Первой назвала Марфу Коть. Сказала, что та разбавляет светильное масло. Марфа убежала. Потом лодочника Треньку — у него якобы чужая сеть. Теперь Данилу.

— Всё правда, — громко сообщил голос из толпы.

— Выйди и повтори по одному, — сказал Савватий.

Никто не вышел.

Он снял перчатки. Воздух пах солью, рыбой и дегтём, но рядом с раковиной к запахам примешивался тёплый воск. Слабый, почти скрытый дымом коптилен. Савватий не стал наклоняться сразу. Сперва обошёл прилавок, присел, провёл ладонью под досками. Нитей не было. На козлах — свежих отверстий тоже. Поднялся и осмотрел верёвки над головой.

— Если я трону, она не умрёт? — спросил он.

Дана сердито втянула носом воздух.

— Откуда мне знать?

— Тогда реши. Ты нашла вещь. Либо разрешаешь испытание, либо зовёшь цех и принимаешь его решение.

При слове «цех» несколько человек зашевелились. Чудотворцы брали за испытание серебряную чешуйку, а за заверенное чудо — долю будущей прибыли. Дана торговала скупо и считала быстро.

— Испытывай, — сказала она. — Только не разбей.

Савватий поставил на прилавок маленькую дощечку и раскрыл тетрадь.

— Свидетели находки?

Назвались трое: старик, чинивший корзины; девочка с угольным ведром; рыбак с багром. Савватий записал имена и попросил каждого отдельно показать место у третьей сваи. Старик указал на северный край настила. Девочка — на южный. Рыбак задумался, посмотрел на Дану и выбрал середину.

— Это зачем? — спросила Дана.

— Чтобы узнать, что именно вы видели.

— Мы видели раковину.

— Вы видели, как ты несла её от воды. Это другое.

Недовольный гул прошёл по площади. Савватий закрыл тетрадь. Он знал этот гул: люди принимали осторожность за обвинение, пока осторожность не спасала им деньги.

— Первая проба — вес, — объявил он. — Большой морской рожок такого размера весит от четырёх до шести малых гирь, если пуст и высушен. Мокрый — больше. Если внутри спрятано железо или второе дно, узнаем по лишнему весу.

Он вынул складные весы и собрал треногу. Данила помогал слишком охотно, словно каждая застёгнутая цепочка уже доказывала его невиновность. Савватий подвесил раковину в полотняной петле. Стрелка качнулась и остановилась между шестью и семью делениями.

— Мокрая, — напомнила Дана.

— Потому пока ничего не доказано.

— А говорили, ты сразу видишь, — бросил кто-то.

— Кто говорил, с того и спросите плату.

Савватий снял раковину. На полотне осталось влажное пятно, но вода не стекала из раструба. Он наклонил рожок отверстием вниз. Упала одна тяжёлая капля, затем другая. Третья повисла на кромке и не сорвалась.

Вода была гуще морской.

Он коснулся её мизинцем, растёр между пальцами. Кожа стала липкой.

— Рыбий клей, — сказал корзинщик.

Савватий кивнул.

— Или отвар пузырей. Им укрепляют бумагу и тонкий воск.

Дана отступила от своего прилавка.

— Я её не мазала.

— Я не спрашивал, кто мазал.

Он поставил раковину на сложенную сеть раструбом к толпе. Вторая проба была отражением. Савватий вынул две пластины: обычное полированное стекло и тусклое серебряное зеркало. Первой поймал дневной свет и медленно повёл пятном по виткам. Неровности давали серые тени. У основания третьего витка тень оборвалась слишком прямой линией.

Савватий сменил угол. На миг под белой кромкой блеснуло жёлтое.

— Воск, — сказал Данила.

— Возможно.

— Да сколько тебе ещё возможно? Разламывай!

— Вещь не твоя.

— Она называет меня вором.

— Долг — не воровство. Пока.

Данила снова надел шапку и натянул её до бровей.

Савватий поднёс серебряное зеркало к раструбу. В глубине появилась белая дуга, затем чёрное пятно. Он повернул пластину, поймал другой кусок неба. Чёрное пятно не двигалось вместе с тенью. Что-то закрывало ход на глубине ладони.

— Внутри перегородка, — сказал он. — Тонкая. Поставлена недавно.

Толпа подалась ближе. Прилавок скрипнул под чужими локтями, и Дана рявкнула, чтобы не давили рыбу.

— Вторая проба показывает вмешательство, — продолжил Савватий. — Не показывает, зачем оно сделано. Иногда трещину закрывают, чтобы рожок звучал ниже.

— Она не звучит, — сказала девочка с угольным ведром. — Она говорит.

— Люди тоже говорят, потому что внутри у них есть перегородки.

На этот раз никто не засмеялся.

Третьей шла соль. Савватий разложил на дощечке две щепоти: серую, набранную у свай, и белую, высушенную дома на железном листе. Серую прижал к влажному боку раковины. Крупинки потемнели, слиплись и остались на месте. Чистую соль он насыпал у жёлтой линии. Несколько зёрен поползли, будто их тянуло внутрь, и исчезли под кромкой.

Дана выругалась шёпотом.

— Там тепло, — объяснил Савватий. — Не живое тепло. Воск размягчён, хотя утро холодное.

— Значит, чудо, — сказал рыбак с багром. — Само себя греет.

— Или его недавно нагрели.

— В воде?

— Мы пока не знаем, была ли раковина в воде.

Рыбак нахмурился, словно Савватий отнял у него воспоминание. Старик-корзинщик тихо отошёл назад. Девочка осталась и смотрела на белую соль.

Савватий попросил у Даны нож. Она протянула узкий филейный клинок рукоятью вперёд.

— Только кромку, — предупредила она.

Он ввёл остриё под жёлтую линию. Воск поддался легко. Раковина издала низкий вздох, и люди шарахнулись. Савватий замер, удерживая нож неподвижно.

— Данила Шорох, — сказала раковина тише прежнего. — Три меры за прошлую осень.

Теперь голос шёл не из глубины. Он дрожал прямо под ножом.

Савватий вынул клинок, вытер его о край дощечки и понюхал. Пахло воском, клеем и ещё чем-то сладким, травяным. Так пахли маленькие говорильные мембраны, которыми цеховые кукольники снабжали ярмарочных зверей. На тонкий воск заранее наносили борозды голоса. Когда тёплый воздух проходил вдоль борозд, мембрана повторяла записанные слова. Обычно хватало на пять-шесть фраз, потом воск коробился.

Но воздуху всё равно требовалось откуда-то взяться.

Савватий осмотрел основание рожка. Естественные наросты, известковая корка, тёмное пятно водоросли. В одном углублении сидела жемчужная крупинка. Он поддел её ногтем. Под крупинкой открылось отверстие не толще рыбьей кости.

— Нужна кружка горячей воды, — сказал он.

Дана не двинулась.

Девочка поставила угольное ведро и побежала к чайному котлу. Вернулась с жестяной кружкой, расплескав половину на фартук. Савватий опустил в воду ложку, подождал, затем приложил тёплый металл к основанию раковины. Воздух внутри расширился.

— Марфа Коть, — послушно произнесла мембрана. — Масло водой разводит.

Толпа загудела.

Савватий переставил ложку.

— Тренька Лобан, — сказала раковина. — Сеть чужая под третьим настилом.

Ещё раз.

— Данила Шорох. Три меры за прошлую осень.

Данила победно поднял обе руки.

— Вот! Машинка!

— Машинка, — согласился Савватий.

— Значит, долга нет.

— Машинка ничего не доказывает ни о долге, ни о его отсутствии.

Данила опустил руки.

— Ты за кого вообще?

— Сейчас — за правильный вопрос.

Савватий попросил девочку снова нагреть ложку. Ему хотелось услышать все борозды по порядку, пока воск не остыл окончательно. Первые три обвинения были простыми: о них судачили на рынке. Изготовителю не требовалось ни тайного знания, ни духа. Он выбрал то, чему люди поверят охотно.

Четвёртая фраза могла назвать следующего торговца. Или велеть отнести раковину в цех. Савватий приложил ложку ниже, туда, где виток сужался.

Сначала раздался треск. Потом чужой вдох.

— Испытатель придёт с западного прохода, — произнесла раковина.

Никто не шевельнулся.

Савватий посмотрел через плечо. На площадь вели три прохода. Он вошёл с западного, потому что мост у коптилен с утра перекрыли телегой. Об этом могли знать те, кто видел его пять минут назад. Но мембрану приклеили не пять минут назад. Рыбий клей успел схватиться, а воск — остыть.

Девочка держала кружку обеими руками. По жестяному краю стучали её ногти.

— Дальше, — сказала она.

Савватий нагрел ложку заново. Теперь он чувствовал взгляды не на своих руках, а на затылке. Кто-то из собравшихся знал продолжение. Возможно, стоял достаточно близко, чтобы видеть отверстие под жемчужной крупинкой. Возможно, ждал, когда нужная фраза заставит толпу сделать нужный вывод.

Он приложил металл к последнему витку.

Раковина заговорила голосом молодого мужчины. Савватий слышал его раньше на цеховых освидетельствованиях: Мирон Клевец, переписчик Луки Ставеня, читал вслух заключения, когда старший не хотел тратить голос.

— Савватий Рун, — сказала раковина отчётливо. — Годен принять чужое имя.

Дана Лещ отшатнулась и опрокинула лоток с мойвой. Серебряные рыбёшки посыпались на доски. Никто не нагнулся их собирать.

Савватий убрал ложку.

Воск внутри тихо потрескивал, остывая. Это был обычный звук обычного материала. От него стало хуже.

— Что значит «принять чужое имя»? — спросил Данила уже без торжества.

— Пока ничего, — ответил Савватий.

Он соврал. Фраза была построена как выдержка из цехового заключения: имя, затем пригодность, затем назначение. Так описывали материал для маячных зеркал, дерево для свай, металл для колоколов. Людей так не описывали. По крайней мере, не на открытых листах.

Савватий перевернул раковину и увидел на нижнем витке три короткие царапины. Не случайные следы сети: знак цеховой мастерской, где изделие принимали перед заверением. Средняя черта была перечёркнута едва заметным крючком. Личный знак старшего.

Он не стал произносить имя Луки перед толпой.

— Дана, заверни раковину в сухую ткань. Не грей, не мочи и никому не отдавай без расписки.

— А цеховым?

— Особенно цеховым.

Люди снова заговорили, сначала вполголоса, потом громче. Данила требовал немедленно найти Марфу и Треньку, потому что раз обвинения поддельные, то и молчать им незачем. Рыбак с багром спорил, что вещь всё равно достали из моря. Старик-корзинщик уверял, будто с самого начала заметил клей. Каждый спешил занять место в новой версии события.

Савватий записал четыре фразы дословно. Рядом отметил запах воска, отверстие, жемчужную заглушку и знак мастерской. Чернила расплывались на сырой бумаге. Над последней строкой он задержал перо.

«Испытатель придёт с западного прохода».

Если раковину приготовили ночью, изготовитель заранее знал не только о его появлении, но и о закрытой дороге у коптилен. Телегу опрокинули на рассвете. Значит, либо мембрану вставили позже, чем утверждала Дана, либо дорогу закрыли намеренно, чтобы провести Савватия нужным путём.

Он поднял голову к крышам вокруг площади. На соляной башне качнулась белая пола плаща и исчезла за парапетом.

Савватий захлопнул тетрадь.

— Куда ты? — спросила Дана.

— Проверять дорогу.

— А раковина?

— Раковина уже сказала всё, что в неё положили.

Он взял корзину и пошёл к западному проходу. Толпа расступилась, не касаясь его. Ещё утром это показалось бы обычной осторожностью рядом с человеком, который портит выгодные чудеса. Теперь каждый смотрел на него так, словно хотел запомнить лицо прежде, чем оно перестанет принадлежать имени.

У выхода Савватий оглянулся. Девочка с угольным ведром собирала мойву и складывала обратно на лоток. Дана заворачивала раковину в мешковину. На мгновение белый виток показался из ткани, похожий на костяшку огромного пальца.

Кто-то подготовил обвинения для троих рыночных плутов, чтобы первые слова звучали правдоподобно. Кто-то направил Савватия на площадь и записал его имя заранее. Кто-то хотел, чтобы сотня свидетелей услышала не просто предсказание, а заключение: он годен.

Самым неприятным было не то, что за ним следили.

Самым неприятным было слово «принять».

Оно означало, что следующего чуда от него ждали не как от охотника.

Глава 2. Белые Сваи

Телега у коптилен лежала на боку так аккуратно, что Савватий сперва решил: её опрокинули не в спешке, а по чертежу.

Обычно телеги падали некрасиво. Одна оглобля задиралась, другая уходила под брюхо; колесо ещё долго вертелось; из кузова высыпалось всё, что хозяин поленился привязать. Эта перегородила проход поперёк, от стены соляного склада до канавы. Оба колеса смотрели в серое небо. Пустые корзины были сложены рядом стопкой, словно хозяин прежде снял их, а уже потом взялся за ось.

От рыбного торга за Савватием тянулось человек восемь. Данила Шорох шёл первым и всем встречным сообщал, что говорящая раковина оказалась машинкой. Девочка с угольным ведром держалась чуть позади. Дана Лещ осталась охранять находку, но прислала вместо себя племянника — долговязого мальчишку в сапогах на два размера больше.

Савватий поставил корзину на сухой камень.

— Кто видел, как она упала?

Люди оглянулись друг на друга. Коптильни уже работали, из дверей тянулся синий дым. Возле ближайшей стены женщина нанизывала салаку на прутья. Она не поднимала головы, но руки у неё замедлились.

— Тётка Рада была здесь, — сказал Данила. — Она всё видит.

— Я вижу рыбу, — отозвалась женщина. — За неё мне платят.

Савватий подошёл, не переступая через разложенные прутья.

— Во сколько загородили проход?

— Не знаю.

— Когда пришли, он был свободен?

Рада сняла с верёвки следующую рыбину.

— Был.

— Значит, знаете больше, чем минуту назад.

Она посмотрела на него. На нижнем веке у неё белела старая отметина от крючка.

— До первого колокола проехал воз с торфом. После первого уже лежала эта дрянь.

— Колесо сломалось?

— Если бы сломалось, хозяин орал бы.

— Хозяина видели?

— Белый плащ видела. Больше ничего.

Люди за спиной Савватия притихли. Он не обернулся. Белые плащи носили цеховые служители, сборщики туманной дани и несколько богатых торговцев, которым нравилось, что прохожие уступают дорогу. На мокром берегу белая шерсть становилась серой за неделю, но цех умел отбеливать ткань толчёной раковиной.

— Плащ был чистый?

Рада задумалась и кивнула.

— По подолу. А плечо в саже.

Савватий записал ответ. Не имя, не лицо, не рост — пятно сажи. Свидетель редко запоминал то, о чём его спрашивали позднее. Зато ненужная подробность иногда держалась крепче клятвы.

Он вернулся к телеге. Ось была цела. Чека из левого колеса лежала в канаве, но грязь вокруг неё оставалась гладкой. Если бы железку выбило при падении, она прорезала бы борозду. Её положили рукой.

На оглобле темнел свежий след верёвки. Савватий провёл ногтем по смятому волокну. Тянули со стороны соляной башни, пока телега не встала поперёк прохода. Потом верёвку сняли. Под ободом правого колеса лежал клинышек, не дававший кузову качнуться и освободить край дороги.

— Сама упала, — сказал Данила с преувеличенной серьёзностью.

— С помощью четырёх рук и одной верёвки.

— Зачем?

Савватий выпрямился. Западный проход выводил прямо к рыбному торгу. Если идти от его дома обычной дорогой вдоль коптилен, эта телега заставляла свернуть к площади с западной стороны. Раковина предсказала именно этот путь.

— Чтобы я пришёл туда, откуда мне велели прийти.

Данила перестал улыбаться.

— Значит, и меня туда велели?

— Тебя привела толпа.

— А толпу?

Хороший вопрос прозвучал из его рта почти обидно. Савватий записал и его.

Белые Сваи не имели стены. От моря их отделяли три ряда выбеленных известью брёвен, вбитых в мелководье. На сваях держались настилы, рыбные мостки, сушильни, лодочные сараи и половина домов нижней слободы. Другая половина цеплялась за склон, взбираясь к маяку уступами. Во время отлива между брёвнами проступало чёрное дно. Во время прилива казалось, будто вся слобода стоит прямо на воде и может уплыть, если перерубить достаточно канатов.

Люди называли белизну защитой от гнили. Это было правдой, но не всей. Раз в месяц известь смешивали с солью, рыбьим жиром и горстью серого песка, вынутого из-под туманного камня. Смесью красили наружный ряд свай. Так слобода платила дань тому, что жило за молом: не монетой и не кровью, а работой, запахом и постоянно возобновляемой границей.

Сегодня был день дани. На дальнем настиле уже стояли вёдра. Работники в коротких куртках спускали к воде широкие кисти на шестах. Каждый мазок оставлял на мокром дереве полосу, белую, как кость.

Туман держался за молом ровной стеной. Ветер шёл к берегу, трепал флаги над складами, гнал дым из труб, но серое полотно не приближалось и не отступало. Оно ждало.

Племянник Даны перекрестил пальцы, как делали дети, когда смотрели на дальнюю воду.

— Не надо, — сказал Савватий.

Мальчик спрятал руку.

— Почему?

— Если знак помогает, надо знать чем. Если не помогает, незачем приучать пальцы бояться.

— А дань помогает?

— Сваи после неё меньше гниют. Это я проверял. Туман не входит в гавань в день побелки. Это видели многие. Что из двух покупает нам спокойную воду, а что просто полезная работа, я не знаю.

— Значит, дань тоже фальшивая?

— Неизвестное — не то же самое, что фальшивое.

Савватий поднял корзину. В ней звякнули гири и зеркальные пластины. Он слишком часто произносил эту разницу и всё равно каждый раз видел одинаковое разочарование. Людям хотелось двух ящиков: чудо и обман. В действительности на его столе всегда стояли четыре: природное, сделанное руками, подлинно необъяснённое и подделка. Самым опасным был не последний, а третий. Туда складывали всё, что не успели понять, а потом кто-нибудь назначал за содержимое цену.

Он попросил Данилу и мальчишку поднять телегу. Сам придержал оглобли. Клин вынули, кузов качнулся, колёса шлёпнулись в грязь. Телега оказалась лёгкой. На внутренней стороне борта Савватий заметил белую пыль. Собрал её на кончик ножа и растёр между пальцами. Обычная толчёная известь, крупная, с песком. Не та гладкая жемчужная крупинка, которой закрыли отверстие в раковине.

Под телегой обнаружился обрывок плетёного шнура. Такие делали в мастерской грузовых сетей, вплетая одну синюю нить через три серых. Савватий завернул находку в бумагу.

— Теперь к третьей свае, — сказал он.

— Зачем? — спросил Данила. — Мы же знаем, что раковину сделали цеховые.

— Мы знаем, что на ней цеховой знак и голос цехового переписчика. Сделать, подбросить и найти — три разных действия.

— Какая разница, кто нашёл, если она всё равно врёт?

— Такая, что лжец мог вложить в неё правду.

Данила нахмурился. Марфа Коть, разводившая масло водой, и Тренька Лобан с чужой сетью внезапно снова стали частью дела.

К третьей свае вели два настила. Северный начинался у корзинщиков, южный — за угольным навесом. Между ними тянулся узкий мостик, где двое не расходились, не повернувшись боком. Дана утверждала, что нашла раковину на нижней перекладине после отлива. Старик-корзинщик показывал северный край. Девочка — южный. Рыбак с багром выбрал середину, откуда нижнюю перекладину вообще не было видно.

Савватий остановился у спуска. Вода уже поднималась и билась о брёвна коротко, без брызг. Известковая побелка заканчивалась на ладонь выше нынешнего уровня. Ниже дерево было чёрным и скользким.

— Покажи, где стояла Дана, — сказал он мальчику.

Тот уверенно прошёл на южный настил и указал вниз.

— Здесь. Она велела держать корзину, а сама полезла.

— Какую корзину?

— Для камбалы.

— Пустую?

— С двумя рыбинами. Потом уже набрали.

Савватий присел. На поперечине виднелся свежий соскоб, будто по мокрому дереву протащили твёрдый ребристый предмет. Но начинался след не у воды. Он шёл от настила вниз и заканчивался возле места, где якобы застряла раковина.