Кому достанется моё имя

— Ты сам только что назвал мою мать свидетелем, — сказала Аглая.

— Я не знал, что соль уже в воде.

— Мирон знал, — сказал Савватий.

Переписчик стоял у стены и дрожал.

— Я увидел кристаллы, когда вы начали читать. До этого думал, чаша для печатей.

Савватий вытер руку о рубаху. Холод не уходил. В щели между плитами белела тонкая линия, и на миг ему показалось, что она складывается в первую букву его имени. Он наступил на неё сапогом.

— Передачи не было, — сказал Лука. — Не было носителя, полного названия и принятия.

— Зато был приготовлен каждый предмет, — ответил Савватий. — И вы только что сообщили, что наш дом уже участвовал в передаче.

Аглая подняла со стола угольный оттиск.

— Вечером я принесу материнский лист. Не копию.

— Ты сказала, он гибнет вне тумана.

— Значит, прочтём в тумане.

Она вышла первой. Терен последовал за ней, бросив на Савватия тревожный взгляд.

Во дворе Данила проталкивался сквозь мастеров. Увидев Аглаю, он остановился, но она сунула ему белый плащ и коротко велела идти с ней на маяк.

— Нашёл Елисея? — спросил Савватий.

— Нет. Зато нашёл, кто ему платил. Кладовщик выдал деньги по медной рыбке с насечкой старшего. Таких рыбок сделали двадцать семь.

Лука услышал. Он стоял в дверях комнаты разбора, держа в руке обрывок красной нити.

— Медные рыбки — жетоны на штормовой паёк, — сказал он.

— Тогда почему одну дали за соляные буквы? — спросил Данила.

— Потому что Елисей должен был отметить дворы перед раздачей пайка.

— А остальные двадцать шесть кому?

Лука не ответил.

Савватий посмотрел на своё мокрое запястье. Холод поднимался к локтю узкой полосой. На коже не было ни ожога, ни знака, но когда Мирон окликнул его из дверей, слово прозвучало странно — будто переписчик знал обращение и в последнюю секунду его забыл.

— Господин... испытатель.

Мирон сам услышал запинку и испуганно сжал губы.

— Моё имя, — сказал Савватий. — Назови его.

— Савватий Рун.

На этот раз получилось. Однако во дворе сразу стихли два молотка. Мастера обернулись, словно имя прозвучало не к человеку, а к пустому месту рядом с ним.

Лука шагнул вперёд.

— До вечера не касайся морской воды и не отвечай, если тебя зовут из тумана.

— Почему?

— Потому что договор услышал кандидата.

— Вы говорили, передачи не было.

— Не было. Но это не значит, что держь глуха.

— Удобно устроено: когда слова нужны вам, это ремесло. Когда они выходят из-под власти — дух.

— Можешь злиться после шторма. Сейчас делай, что сказано.

Савватий хотел возразить, но Аглая уже спускалась к воротам. Она шла быстро, не оглядываясь, и всё же он видел по поднятым плечам: её держит не решимость, а страх перед памятью, которую придётся открыть.

Он догнал сестру у бочки с дождевой водой.

— Что мать велела тебе тогда?

— Не сейчас.

— Лука сказал, она назвала тебя.

— Лука умеет ставить правду туда, где она служит лжи.

— Но ты сказала «нет»?

Аглая остановилась.

— Я сказала. Мать разбудила меня ночью и спросила, возьму ли я на себя то, что держит гавань. Я решила, речь о маяке. Ответила, что не возьму, пока она не объяснит. Потом пришли трое из цеха. Она назвала меня полностью, а я закричала «нет». Через два дня мать заболела.

— Почему ты молчала?

— Потому что не знала, что это было. А когда стала смотрительницей и нашла лист, поняла только одно: она пыталась не передать нам что-то по наследству.

— Мне передать можно?

— Никому нельзя без правды.

Савватий кивнул. Это был не ответ, но единственный, который она сейчас могла дать.

За воротами их ждали люди. Не толпа — пока ещё соседи, торговцы, двое рыбаков с сетяными иглами, Фома и Кира, несколько детей. Увидев Савватия, они расступились. Женщина с корзиной подняла руку, будто хотела перекрестить его по старому береговому обычаю, но передумала.

— Какое имя было на соли? — спросил рыбак.

Савватий посмотрел на белые крупинки в швах мостовой.

— Разные.

— А выбрала кого?

— Соль никого не выбирает.

— Цех говорит, книга отметила годного.

— Цех ещё не показал книгу без поддельной печати.

Люди загудели. Лука вышел на крыльцо, но Савватий не дал ему забрать первый смысл.

— Сегодня после вечернего колокола мы проверим выпись в нижнем архиве. До этого любое имя, которое вам назовут, — не решение тумана и не согласие слободы. Это только слово, сказанное человеком.

— Твоё? — выкрикнул мальчишка у ворот.

Савватий почувствовал, как холодная полоса дошла до плеча.

Он мог соврать. Мог назвать одиннадцать других строк и спрятаться среди них. Мог сказать, что собственного имени не видел. Но тогда Лука оказался бы прав хотя бы в одном: чистота опыта стала бы роскошью, от которой охотник отказался, едва цена коснулась его кожи.