Повелитель удачи

Потому у нас в кинотеатре и борется «Колобок» со «Человеком-пауком». Неудачная отечественная поделка против пика эволюции западного стиля. Только если достаточно людей поймёт, о чём именно писали классики, мы, возможно, и увидим нечто новое в таком же духе. Радует то, что на YouTube несколько каналов занимаются озвучкой русских классических произведений и аудитория у них стабильная. Всё же спрос есть, и он растёт.

Как я пытался совместить оба подхода

При этом я вовсе не утверждаю, что книга должна быть скучной и назидательной. Напротив, я считаю, что многие авторы прошлого, стремясь к поучительности, порой действительно пренебрегали развлекательной стороной, из-за чего их произведения воспринимаются как нечто заумное, тяжеловесное и даже депрессивное. Но наличие в тексте полезных идей совершенно не отменяет того, что он может увлекать читателя — работать, так сказать, «на два фронта». Есть блестящие примеры, когда авторам удавалось совместить и то и другое: «Двенадцать стульев» Ильфа и Петрова или «Пикник на обочине» братьев Стругацких — каждый из этих текстов и развлекает, и заставляет задуматься. Разумеется, такое совмещение требует от писателя владения двумя разными наборами навыков: умением выстроить захватывающий сюжет и способностью заложить в него нетривиальную мысль. Но сегодня, в эпоху интернета, когда автор имеет возможность читать сколько угодно и развлекательных, и поучительных произведений, изучать их приёмы и учиться на них, самое время начать осознанно объединять эти два подхода.

Позвольте привести конкретный пример из самого начала этой книги — он послужит иллюстрацией того, о чём я говорю. В первых главах читатель встретит человека, который пытается доставить осиротевшего ребёнка в безопасное место. Он понимает, что ребёнку нужна семья, но сразу для себя решает, что усыновлять его не будет, потому что убеждён: усыновление повредит его карьере. Кроме того, этот персонаж недавно был несправедливо обижен и теперь считает, что жизнь должна как можно скорее компенсировать ему эту обиду и восстановить справедливость. Обе идеи кажутся естественными и даже разумными. Но что, если герой попал в ситуацию, где подобные мысли смертельно опасны? Что, если именно они закроют ему путь к верному решению? Именно такие моменты мне и интересно исследовать: как заготовленные, привычные представления о том, что правильно, а что нет, вдруг перестают работать — и чем это оборачивается для человека.

Дальнейшее произведение написано с фокусом на русский классический стиль, но и элементы западного стиля в нём присутствуют — однако они не образуют сюжет, а лишь дополняют его. По крайней мере, такова была задумка автора. А уж удалось мне это или нет — думаю, сам читатель и решит.

Часть 1 "В тихом городе..." Глава 1

Путник знал, что впереди лес полон тварей, способных убить одним быстрым движением, но шёл так, будто был уверен, что ни одна не посмеет его тронуть.

Он не мог бы объяснить эту уверенность словами. Она не имела отношения ни к магии, которую он когда-то изучал, ни к оружию — оружия у него не было. Просто где-то глубоко внутри, под слоем усталости и боли, жило странное, почти чужое чувство — они не тронут.

И он доверял ему так же, как доверяют инстинкту, просыпающемуся раньше рассудка.

Лес вокруг жил своей жизнью. Ветер пробегал по кронам, выжимая из них протяжный, почти человеческий гул — будто деревья перешёптывались о том, кто вошёл в их круг и не выйдет обратно.

Местные жители равнины называли это место Шепотным лесом. Говорили, что деревья запоминают голоса тех, кто здесь умер, и повторяют их шёпотом, пока не появится новый путник.

Он, конечно, не верил в эти сказки — десять лет в лаборатории магистра Валериуса вытравили из него склонность к суевериям. Но сейчас, когда холодный воздух пронизывал промокший плащ, а где-то в чаще трещало и ухало, по спине всё равно пробежал холодок.

Рион поправил корзину, висевшую на сгибе локтя. Тяжёлую. Слишком тяжёлую для того, кто пробирается через чащу без тропы и без отдыха.

В корзине, укрытый старым одеяльцем, спал Корбин — шестимесячный мальчик, единственный, кто выжил после той ночи на поляне. Рион не знал, чувствует ли ребёнок холод, слышит ли шёпот леса, но ровное дыхание малыша было сейчас единственным, что держало его на ногах.

Раздвигая мокрые ветви, он пробирался дальше. Поросшие мхом сучья цеплялись за одежду, замедляя шаг. Тропы не было видно, и он брёл вслепую, чувствуя, как тяжёлая ноша в левой руке тянет плечо вниз, а промокшая ткань плаща прилипает к спине.

Пахло гниющими листьями, прелой корой и чем-то ещё — кисловатым, звериным, тревожным. Где-то впереди раздавался треск — то ли сук ломался под тяжестью невидимого зверя, то ли ветер играл с кронами. Рион заставлял себя не вслушиваться в этот звук, сосредоточившись на каждом шаге.

Рион родился в Башне и десять лет проработал младшим сотрудником в лаборатории магистра Валериуса. Он терпел, как начальник присваивает его открытия, молчал, когда его имя исчезало из отчётов.

Но однажды он не выдержал — вместе с группой таких же обиженных учёных сбежал из Башни, надеясь на свободу и собственное признание. Они разбили лагерь на поляне в глубине Шепотного леса, вдали от стен, где их не могли достать.

Учёные затеяли опасный ритуал, надеясь совершить прорыв, который вернёт им славу. Они не хотели замечать опасность, полагаясь на собственный ум. В отличие от остальных, Рион не разделял этой уверенности — он стоял на краю круга, а не в центре. Но даже там, на границе, магическая волна, вырвавшаяся из алтаря, прошла сквозь него. Она не испепелила его, как остальных, — лишь задела, оставив в груди невидимый ожог, который теперь напоминал о себе каждой остановкой сердца. Он не знал, почему выжил, но чувствовал, что та же сила, что спасла его тогда, продолжает держать его в живых.

Когда маги активировали алтарь, что-то пошло не так. Вспышка — и лагерь исчез. Все погибли, кроме него и шестимесячного Корбина, которого спрятали в узкой нише под корнями старого вяза на краю поляны. Магический удар туда просто не достал.

Вспышка и тишина врезались в память так отчётливо, будто всё случилось минуту назад.

Прошли сутки с тех пор, как он ушёл с поляны, где ещё недавно шумели палатки беглых учёных. Теперь от них остался лишь пепел да оплавленные края алтаря.

Он нёс единственное, что уцелело — Корбина, спящего под плотной тканью корзины, и кошель с монетами, найденный среди пепла.

В Башне младших сотрудников часто пугали рассказами о том, что ждёт их за стенами. Голод, болезни, дикие твари, бесконечные бури — всё это, говорили старшие, нельзя победить мечом или магией.

У этих бед нет лица, по которому можно ударить, нет имени, которое можно проклясть. Их невозможно вызвать на дуэль или перехитрить в споре. Поэтому в Башне их называли «проблемами без лица». Те же, кто жил за стенами, называли их просто — жизнью.

Внутри эти проблемы были решены — магия заменяла еду, тепло, защиту. Но стоило выйти наружу, и безликие проблемы становились реальностью, к которой нельзя привыкнуть.

Теперь, бредя по лесу с младенцем на руках, Рион понимал, что лекторы говорили правду, хотя тогда считал их всего лишь страшилками для новичков.

Среди всех, кто его обидел, он особенно чётко помнил Валериуса — высокого мужчину с аккуратно подстриженной бородкой, которую тот тщательно холил перед каждым докладом.

Каждый раз, стоя в тени колонны, Рион наблюдал, как начальник поднимается на верхний ярус для публичных выступлений и получает овации за открытия, которые на самом деле сделал его подчинённый. Десять лет он молчал — в Башне не принято было спорить с теми, кто выше по званию.

Всё это время он смотрел, как его имя исчезало из отчётов, а чужое появлялось в заголовках. Теперь начальник остался в Башне, и вернуть себе признание казалось невозможным. Но Рион не собирался прощать эту обиду.

Стоя перед выбором — ждать в руинах лагеря или идти в чащу, — он достал из кармана куртки медную монету, обычную, потёртую, с едва заметным рисунком на одной стороне.

«Если выпадет орёл, останусь здесь, в опустевшем лагере. Пережду ночь среди пепла, может, найду что-то ещё. Если решка — пойду в чащу, не оглядываясь», — решил он.

Он подбросил монету, и та упала решкой. Нахмурившись, он подбросил её снова — и опять выпала решка. Десять раз подряд, потом двадцать, потом пятьдесят.

Монета падала одной стороной сто раз подряд, и каждый раз он проверял её на ощупь — не заговорённая ли, не поддельная. Нет, она была самой обычной, без всякой магии. Ладонь ловила холодный металл — и каждый раз решку. Это уже не было случайностью.

После эксперимента в лесу Рион почувствовал, что на его стороне невероятная удача. Он не понимал, как именно ритуал изменил его — он стоял на краю круга, а не в центре, и большая часть того, что произошло в ту вспышку, осталась за пределами его понимания.

Но кое-что он всё же смог вывести из обрывков теоретических записей, которые успел изучить ещё в Башне, и из собственных наблюдений за последние сутки. Сила, доставшаяся ему, не была магией в привычном смысле.

Она не требовала заклинаний, жестов, концентрации. Она не откликалась на волю. Она просто была — как дыхание, как сердцебиение, как гравитация.

Работала она через манипуляцию малыми физическими событиями — теми, которые невозможно отследить и которые никто не назовёт магическими. Монета падала нужной стороной. Ветка, которая могла бы хлестнуть по лицу, отклонялась так, чтобы его не задеть.

Тварь, способная убить одним движением, отворачивалась, почуяв запах не с той стороны. Рион не мог включить эту силу, не мог направить её, не мог попросить.

Она действовала сама, пассивно, непрерывно, и единственное, что ему оставалось, — наблюдать за результатами и пытаться угадать логику. Монетка стала его способом задавать вопросы — подбросить, посмотреть, сделать вывод.

Ограничения, насколько он мог судить, были немногочисленны. Сила действовала на расстоянии, и расстояние это измерялось не метрами, а километрами. Она не требовала отдыха, не накапливала заряды, не слабела от частоты применения.

Плата была внесена один раз, в момент получения, и Рион не хотел думать, чем именно он заплатил. Никаких ощущений сила не давала — ни тепла, ни покалывания, ни щелчка в голове. Он не ощущал ни её работы, ни её бездействия.

Единственным доказательством присутствия был результат — мир вокруг него складывался чуть удобнее, чем должен был. При этом сила влияла только на малые события — монету, порыв ветра, трещину в коре, направление взгляда.

Но Рион, проведший десять лет в лаборатории, понимал, что малое событие, вовремя случившееся, способно запустить цепочку, которая изменит всё. Трещина в плотине начинается с капли.

Неизвестного было больше, чем известного. Сила действовала в его интересах — в этом он не сомневался. Но как она определяла эти интересы, что именно считала для него лучшим, оставалось загадкой.

Совпадало ли её представление о его благе с тем, что он сам считал благом, он пока не знал. Распространяется ли её влияние на других людей или привязана только к нему — и это было неясно, хотя обрывки записей в Башне намекали, что дублирование подобных свойств, если оно вообще возможно, занимает годы, а не дни.

Вся его информация была теоретической, собранной из чужих отчётов, из полунамёков, из догадок. И каждый раз, когда монета падала решкой в сотый раз подряд, он напоминал себе, что не понимает, что именно ему досталось. Он лишь учится задавать правильные вопросы.

«Удача указывает маршрут, — отметил он про себя, чувствуя, как монета холодит ладонь. — Спорить с таким знаком глупо. Если я смогу довериться ей, возможно, я смогу довериться и себе».

Не колеблясь больше, он подхватил корзину и шагнул в темноту леса. Теперь он шёл не как беглец — монета показала ему путь, и он доверял этому знаку.

В груди поселилась уверенность — холодная, как монета в кармане, но твёрдая. Он не знал, что именно защищает его, но чувствовал, что удача рядом.

Вещей он взял мало. На поясе висела шкатулка с гранёными кристаллами — меморикс; ремень под её тяжестью ощутимо врезался в плечо. Рион знал устройство наизусть — касание холодной линзы запускало запись всего, что попадало в поле зрения, вместе со звуком.

Линзы требовали бережного отношения, кристаллы боялись ударов, но записи могли изменить всё. Он прятал прибор под плащ, защищая от сырости, и доставал лишь тогда, когда встречал нечто, достойное запечатления.

Эти кадры должны были стать доказательством того, что он заслуживает признания.

В груди резко кольнуло, будто кто-то сжал сердце холодными пальцами. Оно пропустило удар, замерло и тут же забилось снова, подхлёстнутое болезненной судорогой. Это началось на поляне. Когда магическая вспышка смела лагерь, волна прошла сквозь него, не убив, но оставив внутри что-то сломанное. С тех пор сердце работало с перебоями — могло замереть в любой миг, и каждый раз, когда это случалось, оно вдруг начинало биться снова, без его воли, словно кто-то невидимый нажимал на спусковой крючок. Рион не понимал, что это за сила. Он знал только одно — с тех пор, как он покинул ту поляну, она не позволяла ему погибнуть. Сердце могло останавливаться сколько угодно раз, но каждый раз запускалось снова, потому что та же удача, что вела его через лес, не собиралась его терять. Боль была неприятной, но не страшной. Он достал футляр, проглотил две таблетки, не доставая воды. Не потому что боялся умереть — таблетки снимали боль, а не спасали жизнь. Жизнь ему обеспечивала она. По телу быстро разлилось привычное онемение, глушащее спазм.

Перед глазами всплыло серое морщинистое лицо магистра Валериуса. Он невольно сжал кулаки. Именно Валериус выдавал ему эти капсулы перед многодневными сменами, и они всегда срабатывали. Таблетки Валериуса — единственное, что начальник ему оставил, не украл.

Он шёл, думая о сухой лежанке, о миске горячей похлёбки, о том, как его имя появится в отчётах. Сможет ли он выбраться из леса, Рион пока сказать не мог.

Сначала он шёл наугад, но вскоре ступни нащупали протоптанную зверями тропинку. Вела ли она к окраине, он не знал, но готов был идти, пока лес не кончится. Тишина давила на уши.

Вдруг он почувствовал на себе чей-то взгляд. Замер, прислушался. Сначала ничего, потом едва слышный скрежет, будто кто-то тёрся о кору. Волосы на затылке приподнялись, но он не остановился.

Среди гнилых пней, прямо на тропе, светился крупный магический гриб. Мягкое голубоватое свечение притягивало взгляд, звало запечатлеть его. Рион опустил корзину на плоский валун, проверил, плотно ли ткань защищает ребёнка от ветра, и отступил на три шага, доставая меморикс.

Он уже видел, как учёные в Башне будут изучать его отчёт, как станут переписывать историю открытия. Пальцы сами потянулись к настройкам прибора — и вдруг замерли. Что-то в воздухе изменилось — лёгкий, еле уловимый запах гари, будто кто-то совсем рядом зажёг сырую ветку. Рион перевёл дыхание и убрал руку.

Он поднёс линзу к грибу, но в этот момент правый сапог зацепился за скрытый под листвой корень. Рион потерял равновесие, ударился коленом о корень и содрал кожу на предплечье. Меморикс выскользнул, глухо ударился о мох и тускло мигнул. Рукав намок от крови.

Он даже не взглянул на рану — первым делом поднял устройство и стёр с него грязь. Прибор уцелел. Рион помнил правило Башни — кто первым выходит на площадь и показывает находку, тот получает признание и награду. Гриб мог подтвердить его путь.

Но падение было знаком — сейчас не время останавливаться ради записи. Может быть, это тоже она. Не дала мне задержаться там, где не нужно.

Рион поднялся, стряхнул хвою с колен и, глядя прямо в линзу, ровным голосом произнёс. — Лес слишком опасен, чтобы задерживаться. Идём дальше.

Царапину он не перевязывал — промокшая ткань куртки уже прилипла к ране. Таблетки должны были справиться с болью. Время уходило, лес сгущался, а впереди ждали новые преграды. Останавливаться из-за мелкой раны было нельзя.

В трёх шагах от него бесшумно проползла многоногая тварь-тень. Её тело казалось сгустком тьмы, почти невесомым. Она принюхалась к прутьям корзины, выдохнула с урчанием и ушла в подлесок, не заметив Риона.

«Хорошо, что мы её не заинтересовали», — подумал он, поправляя одеяльце. Главное — держать ритм и не паниковать. Может, и это тоже она. Отвернула, как отворачивает монету.

Он двинулся дальше. Впереди, сквозь туман, замаячили то ли камни, то ли фигуры. Рион напрягся. В лесу всё могло оказаться опасным, но именно здесь ему пригодились знания о магических тварях, которые он вынес из Башни. Бежать было поздно. Он пошёл вперёд, стараясь дышать ровно.

На тропе, преграждая путь, сидела тварь, похожая на гигантского паука. Вместо хитина её тело покрывала корка спекшейся земли и мха, шуршащая при каждом движении. Восемь лап с корневыми отростками впивались в почву. Существо не двигалось — лишь следило за Рионом сотнями крошечных глаз.

Он осторожно сунул руку за пазуху, вытащил меморикс и начал снимать. Он знал, что один взгляд на этого монстра вызывает смертельную сонливость. Жертва ложилась рядом и засыпала навсегда.

Рион тут же отвёл глаза, закусил губу и побрёл дальше, глядя под ноги. Голова слегка закружилась, но он удержал равновесие, списав дурноту на усталость.

В тени старого дуба притаилась третья тварь — перевёрнутая сосновая шишка, утыканная острыми шипами. Из центра торчали две тонкие прозрачные руки. «Смотрите, кто тут со мной», — вполголоса произнёс он, держа меморикс так, чтобы в кадр попали и он, и существо.

Он сделал ещё шаг — и вдруг почувствовал, как что-то невидимое уперлось ему в грудь, словно прозрачная стена. Рука с мемориксом дрогнула. Рион отступил, и давление исчезло. Тварь не отпускала его взглядом — будто оценивала.

За валуном лежала четвёртая — похожая на каменную глыбу. Когда Рион приблизился, из-под неё раздался едва слышный плач младенца — уловка природной магии.

«Не бойся, малыш, — мысленно шепнул он ребёнку, крепче прижимая корзину. — Булыжник пытается нас обмануть. Я доберусь до людей и найду тебе дом».

Тварь замолкла и, казалось, потеряла к нему интерес.

Рион сделал последние двадцать шагов между шеренгами монстров — и почувствовал, как мягкая гнилая подстилка сменилась жёсткой травой. Он вышел на открытое место, и напряжение в плечах спало. Он не запаниковал, не дрогнул — и теперь мог идти дальше.

Через полчаса стволы расступились совсем. Рион вышел на открытую равнину. Небо затянули тяжёлые тучи, но кое-где пробивались редкие лучи. Он перевёл дух. До дороги, по его прикидкам, оставалось не больше часа ходьбы.

Перед тем как идти дальше, Рион переложил корзину в другую руку, разминая затёкшую кисть, и заглянул под ткань. Корбин спал, даже не шелохнувшись. Рион даже позавидовал спокойствию своего случайного спутника.

Сердце снова замерло — спазм растянулся на три долгих вдоха. Рион едва устоял. Сосуды пережало, перед глазами потемнело от головокружения. Затем сердце заставило себя биться снова, словно по инерции, с болезненным толчком. С каждым разом пауза становилась чуть дольше. Раньше это его тревожило — в первые дни после поляны он считал каждую остановку, боялся, что следующая окажется последней. Теперь он воспринимал паузы иначе. Это был тот же механизм, что вёл его через лес, что отводил ветки от лица и отворачивал тварей. Неприятный, но не опасный. Удача не дала ему умереть на поляне. Не дала умереть в лесу. Не даст умереть и здесь, на открытой равнине, с ребёнком на руках и целью впереди. Не сейчас. Не когда до признания осталось так близко. Рион привык доверять этому странному механизму, работавшему без его ведома. Таблетки снимали боль, но не они держали его в живых. Их держала она.

«Точно так же тело сбоило после трёхсуточных смен, — мелькнуло у него. — Таблетки Валериуса всё исправляли. Сегодняшний день ничем не хуже».

Однако боль в груди отступила, когда перед ним открылся вид огромного пространства, свободного от набивших оскомину деревьев. Вдалеке, над равниной, поднимались магические башни — тонкие, длинные, уходящие от самой земли в самое небо.

Они стояли шеренгой, будто гигантские нити, которыми кто-то сшил горизонт с облаками. Со стороны казалось, что это и есть их назначение — связывать небо и землю, не давать им разойтись в разные стороны.

Рион не раз слышал, как простые жители равнины шептали в дорожных трактирах, будто если башни убрать, небо улетит, а земля развалится. Он смотрел на них сейчас — и понимал, почему рождалась такая вера. Слишком уж хрупкими и одновременно бесконечными казались эти чёрные блестящие иглы на фоне свинцовых туч.

Но Рион знал правду. Башни были всего лишь конструкциями, где каждый этаж держался на чарах левитации. Плиты пола висели независимо друг от друга, а снаружи гулял холодный пронизывающий ветер.

Высота башен была условно не ограничена — сколько отдельных самодостаточных этажей построишь, такой и будет рост. Небо и землю они никак не регулировали, и уж точно не держали мир на себе.

Но со стороны впечатление складывалось именно такое — будто связывают. И теперь, стоя на краю равнины, он сам видел, как легко в это поверить.

Стоя на краю равнины, Рион смотрел на башни — туда, где его когда-то не признали, где его идеи приписывали другим. Он так поразился, увидев их снова, что забыл о боли в груди. Теперь он вернётся и заставит их считаться с собой, чего бы это ни стоило.

Он хорошо помнил устройство башен изнутри. Башня не могла упасть, но на верхних ярусах воздухом снаружи уже невозможно было дышать — там проводили самые рискованные эксперименты, и именно оттуда, с высоты, обитатели башен смотрели на мир внизу, как на муравейник.

Простые люди у подножия боготворили тех, кто жил за стенами, и не видели, что там происходит. А потому те, кто наверху, оставались безнаказанными. И даже учёные средних этажей часто не получали заслуженного признания. Рион это знал на собственной шкуре.

«Высшие маги смеялись над моими отчётами, — отметил он, пряча лицо от ветра. — Но скоро континент узнает моё имя. То, что я записал сегодня, — только начало».

Холодный ветер прервал размышления. Небо менялось. Вокруг парящих вершин сгущались свинцовые тучи, по которым ползли вспышки молний. Очередная «безликая проблема» приближалась, и в одиночку с ней не совладать.

Нужно было договориться с местными, чтобы найти укрытие. Рион плотнее закутался в плащ и шагнул вперёд, навстречу ветру.

Глава 2

Ледяной порыв ветра ударил в лицо, возвращая Риона к суровой реальности. Небо стремительно чернело – тяжёлые тучи с юга поглощали последние отблески дня, а с равнины уже надвигалась неистовая буря. Но стихия была не единственной бедой. Изматывающая слабость и липкий страх за жизнь ребёнка гнали его вперёд, не позволяя остановиться ни на миг.

Переждать такую бурю на открытом месте – значит погибнуть. Рион глубже натянул капюшон и прибавил шагу, чувствуя, как сквозняк предательски ползёт под плащ, студя спину. Ветер крепчал, он шёл почти наугад, пока через сотню шагов не уткнулся в развилку. Грунтовые колеи расходились в разные стороны, и нужно было решать, куда сворачивать.

Левая, утоптанная и глубокая, вела к столице – туда, где его записи на кристаллах могли бы оценить по достоинству. Правая едва проступала сквозь высокую траву, уводя к безымянному поселению, которого не было ни на одной карте. Мысль о кристаллах заставила его свернуть налево. Если он хотел передать их тем, кто способен понять, путь лежал только в столицу. Иначе весь этот ад – лес, кишащий тварями, ослепительная вспышка ритуала, смерть всех, кто шёл рядом, – теряла смысл. Никто не узнает, что он сделал. Никто не оценит, какую цену он заплатил.

У обочины рос старый, покосившийся дуб. Сначала ветер ударил в ствол, и по равнине разнёсся пронзительный скрип – словно дерево стонало перед смертью. В следующее мгновение налетел шквал, куда более яростный. Корни с тошнотворным хрустом вывернуло из размокшей земли, обнажив переплетённые коричневые жилы. Ствол надломился, и тяжёлая крона рухнула поперёк колеи, намертво перегородив путь. Объехать завал по разбитой, раскисшей после вчерашнего дождя грязи было невозможно.