Осенью дома уходят

— Это пока не граница, — сказала она. — Только вопрос.

— Позовём Левко.

— Позовём. Пусть промерит не землю под домом, а дом над землёй.

До сих пор карты показывали, где проходит дорога. Агафье нужна была другая карта: где заканчивается набор досок и начинается целое, которое нельзя разрезать без согласия того, кто его создавал.

Мы работали до первого вечернего удара. Снимали всё, что точно не связывало клетки: дверцы шкафов, медные крючья, лёгкие перегородки, полки. Агафья называла год каждой детали. Я записывала не цену, а историю работы. «Полка из доски отцовского верстака». «Крючья, выкованные после третьего перехода». «Перегородка, поставленная, когда Варвара сломала ногу». Впервые долговая книга принимала строки, по которым никто никому не был обязан.

Белая сила не возвращалась. Видимо, запись ещё не исправляла вред. Она только не позволяла мне снова сделать его невидимым.

Перед вторым ударом пришёл Левко с мерной цепью. Он остановился у железной линии и сразу понял, что переступать её без вопроса нельзя.

— Можно войти? — спросил он.

Агафья кивнула.

— Нужны два плана, — сказала она. — На первом отметишь дорогу под полом. На втором — каждую балку, которая связывает часть над дорогой с частью вне её. Не решай за нас, что лишнее.

— Я и не умею решать, что лишнее в доме.

— Хорошее начало для картографа.

Он разложил инструменты. Я подала ему конец цепи, но Агафья остановила меня.

— Совет через четверть часа.

— Успеем начать.

— Нет. Ты пойдёшь туда.

— Я обещала не давать им распоряжаться домом.

— Поэтому и пойдёшь. Мирослава не отменит сход, если ты спрячешься здесь. А если она станет собирать чужие признания, у нас под полом появится ещё одна дорога.

— Ты останешься с Левко?

— Я останусь со своим домом.

Она вернула медную дощечку на верстак, но не прибила над дверью.

У порога я оглянулась. Сквозь снятую крышу падал косой свет. Железная цепь делила пол, однако обе её стороны удерживали одни и те же балки. Агафья стояла на спорной полосе, Левко — на городской земле, и между ними была протянута мера. Ни один не мог закончить промер без другого.

Дом принадлежал нам обеим не потому, что так записали в совете. Он был собран из решений, которые уже нельзя разложить по двум сундукам. Моя ошибка тоже вошла в него — не отдельной гнилой доской, которую легко выдернуть, а неверным основанием под хорошей работой.

На площади ударили в третий раз.

Я пошла на сход, зная теперь две вещи. Дорогу придётся освободить. Но назвать разрушение исправлением я смогу только тогда, когда Агафья сама выберет, что из нашего дома станет платой, а что — будущим.

И Мирославе я не позволю вписать этот выбор в третью графу.

Глава 6. Три долга старой улицы

До площади я не дошла.

На Старой улице мельница перегородила путь крылом.

Саму башню уже опустили на два широких полоза. Жернова лежали в телеге, мешки с мукой укрыли парусиной, ворот сняли. Но одно из четырёх крыльев застряло между крышей красильни и голым вязом. Ветер толкал его, дерево скрипело, люди пригибались при каждом порыве. Если крыло сломается, длинная рейка ударит по упряжи или разнесёт оставшуюся стену красильни.

Мельник Фаддей стоял на крыше и кричал вниз, что вяз вырос криво.

— Вяз рос там, где его посадили, — ответила я.

— Кто пустил тебя сюда? — крикнул он.

— Твоё крыло поперёк городской дороги.

Фаддей посмотрел в сторону площади. Колокол ещё не звонил в четвёртый раз, но люди уже стекались к сходу. Он явно надеялся, что председательница решит его беду вместе со всеми.

— Мы снимем рейки после совета.

Ветер снова нажал. Вяз согнулся и отпустил крыло. Оно качнулось над головами.

— Слезай.

— Я держу ось.

— Ось держит стопор. Слезай, пока стопор держит ось.

Фаддей спустился по приставной лестнице, всё время оглядываясь на мельницу. В книге за ним числился старый долг: весной он передвинул посадочный колышек на два шага, чтобы тень вяза не падала на мучной настил. Я тогда велела вернуть метку. Фаддей вернул, показал мне свежую ямку, и запись побледнела. Теперь оказалось, что дерево посадили по ложной метке.

— Где настоящий колышек? — спросила я.

— Сгнил.

— Где стоял?

— Там же почти.

— «Почти» сейчас держит крыло.

Он потёр ладони о фартук.

— Я передвинул метку не весной. Ещё прошлой осенью, когда выбирали место. На два шага к канаве. Весной ты заметила, я переставил новый колышек обратно. Но вяз уже рос.

— Почему не пересадил?

— Прижился. Жалко было губить.

— Какой вред ты причинил?

— Посадил дерево не там.

Ничего.

— Кому мешает?

Фаддей указал на крыло.

— Мне.

Слабый пар возник у его локтей и исчез.

— Не только тебе.

Он посмотрел на красильню, под которой прятались двое работников. Потом на упряжь. Один бык нервно бил хвостом.

— Из-за меня крыло нельзя опустить безопасно. Оно может ударить людей и скотину, а мельница задерживает улицу.

Белая сила легла ему на плечи.

— Теперь что исправишь? — спросила я.

— Выдерну вяз.

Он схватился за ствол. Сила не помогла. Фаддей напрягся, лишь содрал кору ладонью.

— Дерево не задерживает улицу само по себе, — сказала я. — Оно стоит на краю. Что именно сделал ты, когда увидел, что крыло не проходит?

Мельник перестал тянуть.

— Велел поднимать мельницу целиком. Думал, верхнее крыло перескочит ветку.

— Перескочило?

— Зажало.

— Значит?

Он выдохнул сквозь зубы.

— Я выбрал опасный подъём, чтобы не разбирать крыло. Из-за этого оно висит над людьми и закрывает дорогу.

Сила перетекла с плеч в кисти. Фаддей взобрался по лестнице, одной рукой удержал тяжёлую рейку, другой вынул клин. Обычно для этого нужны были трое. Крыло разошлось на две части. Работники приняли нижнюю, верхнюю он развернул вдоль корпуса. Проход открылся.

Фаддей снова потянулся к вязу. Ствол не поддался.

— Но я признал колышек, — возмутился он.

— Признал. Однако названный сейчас вред исправлен разбором крыла. Дерево не обязано падать только потому, что тебе хочется закончить всё одной силой.

— На новой стоянке оно останется без нас.

— Так и должно быть. Мы оставляем деревья.

Я закрыла побледневшую строку. Фаддей хотел возразить, но рабочие уже торопили его укладывать рейки. Мельница тронулась, и за ней освободилось сразу шесть телег.

— Первый, — сказал рядом Левко.

Он пришёл незаметно, с планом дома под мышкой.

— Ты должен быть у Агафьи.

— Она выгнала меня искать тебя. Водовоз затопил нижний проезд.

— А план?

— Первый промер закончен. Связующих балок семь. Три можно снять по отдельности, четыре держат обе стороны.

Семь балок. Я заставила себя не спрашивать больше. Агафья просила не решать на бегу.

Мы пошли вниз по улице. Между домами уже текла вода. Она несла щепки, солому и красную шелуху лука. Жители поднимали коробки на лавки, хотя стен вокруг лавок давно не было.

Телега водовоза Прокши застряла у водосборной чаши. На ней стояла дубовая бочка, которую он должен был отвезти на промежуточный двор для детей и стариков. В дни перехода каждый водовоз получал запечатанную мерку: ни кружки из дорожной бочки без распоряжения лекаря. Прокша снял пробку, чтобы напоить собственных лошадей, а потом забыл закрыть. На спуске вода плеснула, телега стала легче с одной стороны, колесо соскочило в канаву, бочка накренилась и выливалась на дорогу.

— Там ещё половина! — крикнул Прокша. — Помогите поднять колесо.

Четверо мужчин налегли на телегу. Она не сдвинулась. Прокша повторял, что канаву выкопали слишком глубоко.

Я велела всем отойти.

— Сам, — сказала ему.

— Один я не подниму.

— Тогда называй, почему должен поднять.

— Не удержал вожжи.

— Лошади стоят спокойно.

— Колесо слабое.

— Вчера ты его проверял.

Вода уже доходила до нижней ступени пустого дома. Из чаши на площади смотрело перевёрнутое небо. Я вспомнила отражение Буквальника и не позволила себе посмотреть туда снова.

Прокша опустил голову.

— Я открыл дорожную бочку без разрешения. Напоил своих лошадей, а пробку не забил. Из-за меня вода для перехода выливается в грязь.

Белый пар охватил его спину. Он подлез под ось и поднял край телеги. Мужчины бросились помогать.

— Не трогайте, — остановила я.

Прокша выкатил колесо из канавы один. Потом схватил бочку и поставил ровно. Сила не исчезла: вода продолжала течь из незакрытого отверстия. Он нашёл пробку в соломе, забил кулаком и только тогда выпрямился.

— Теперь к промежуточному двору, — сказала я.

— Там мало осталось.

— Отвези сколько есть.

Мирославин писарь, молодой человек с медной печатью на шнурке, выступил из толпы.

— Подожди. Председательница велела отмечать силу, пригодную для переноса.

— Эта пригодна для доставки воды.

— Телега уже на дороге. Пусть Прокша, пока силён, поднимет край ратуши. Потом отвезёт бочку.

— Не поднимет.

— Проверим.

Писарь положил ладонь на оглоблю.

— Прокша, признай, что задержал общий переход.

Белый пар дёрнулся от водовоза к площади. В чаше поднялась рябь.

Я ударила писаря по руке долговой книгой.

— Не подсказывай ему чужой вред.

— Вся улица задержана.

— Мельницей, водой, разобранными домами и твоей привычкой стоять посреди дороги. Какую часть задержал Прокша?

Писарь отступил.

Прокша смотрел на пар, вытянувшийся от его плеч.

— Я задержал телеги водой, — сказал он неуверенно.

Белая нить поползла дальше, к старой ветви под площадью.

— Нет, — приказала я. — Назови своё действие, а не слова писаря.

— Открыл бочку. Не закрыл. Потерял воду. Посадил колесо.

Нить оборвалась. Сила снова облегла его руки.

— Вези остаток, — сказала я.

Прокша вскочил на облучок. Лошади легко потянули телегу вверх, к промежуточному двору, хотя путь туда шёл против склона.

Писарь потирал кисть.

— Ты помешала учёту.

— Я помешала тебе создать бесхозное признание.

— У меня распоряжение.

— Покажи.

Он вынул сложенный лист. Вверху стояла подпись Мирославы, но текст говорил только: «Записывать случаи возникновения силы до решения совета». Ни слова о перенаправлении.

— Записывай, — сказала я. — Прокша исправил ровно то, что сделал: поднял свою телегу, закрыл свою бочку и повёз оставшуюся воду по назначению. Для ратуши не осталось ничего.

— Это второй? — спросил Левко.

— Второй.

Третий долг сам нашёл нас у конца улицы.

Мостовая артель снимала камни перед переходом тяжёлых домов. По правилам они должны были оставить центральную полосу нетронутой до последней большой телеги, а края разобрать и погрузить для новой площади. Но бригадир Устин решил ускорить работу: снял два ряда из середины, чтобы набрать полную телегу. Теперь на улице образовалась поперечная яма. Через неё перекинули доски, и первые повозки прошли. Под мельницей доски треснули.

К тому времени, когда мы добрались, задний полоз башни лежал в яме. Мельница накренилась к красильне. Фаддей бегал вокруг и требовал вернуть ему силу.

— Я всё признал! — кричал он. — Пусть она снова придёт.

— Твоё крыло уже сложено, — ответила я.

— Зато теперь падает вся мельница.

— Не из-за твоего крыла.

Устин и пятеро мостовщиков пытались подсунуть под полоз новые доски. Те ломались. Камни, снятые из середины, лежали на телеге в двадцати шагах. Каждый весил больше взрослого мужчины.

— Кто распорядился снять центральный ряд? — спросила я.

Устин указал на расписание перехода.

— Мы отставали.

— Кто?

— Артель.

Белая пыль поднялась над всеми шестью и поплыла к площади.

— Остановитесь. Каждый скажет только о своём действии.

Молодой мостовщик поднял руку.

— Я выбил первый камень.

Сила охватила его кисти. Он подбежал к телеге, поднял первый камень и понёс к яме. Положил на место — пар исчез.

— Всего один? — удивился он.

— Ты назвал первый.

Второй рабочий признал, что ослабил соседний камень ломом, хотя видел мельницу в начале улицы. Он вернул соседний. Третий снимал край ямы. Четвёртый грузил. Его сила позволила разгрузить два камня, но не уложить: вред его действия был в том, что нужный материал оказался на телеге, а не в дороге.

Фаддей ругался всё громче.

— Пока вы исповедуете каждый булыжник, башня ляжет!

— Тогда держи её обычными подпорками, — сказала я.

Он с рабочими подставил балки под корпус.

Устин молчал. На телеге осталось четыре камня, а в яме — четыре пустых гнезда. Остальные артельщики вернули то, за что отвечали, и теперь стояли без силы.

— Твоя очередь, — сказала я бригадиру.

— Я не вынимал камней.

— Ты распорядился.

— Они могли отказаться.

Мостовщики уставились на него.

— Могли, — согласилась я. — Поэтому отвечали за свои руки. Теперь назови своё.

— Я хотел выполнить дневную меру.

— Это цель.

— Я велел снять середину раньше срока.

— Зная что?

Устин посмотрел на накренившуюся мельницу.

— Что большие дома ещё не прошли. Я решил, доски выдержат. Из-за моего приказа полоз провалился и люди теперь держат башню вместо перехода.

Сила ударила в него так резко, что полы куртки взлетели. Устин ухватил два камня сразу, поднял с телеги и уложил в гнёзда. Потом ещё два. Но мостовая осталась неровной: швы разошлись, песок выдавило водой.

— Подними мельницу, — потребовал Фаддей.

Устин навалился на полоз. Ничего.

— Почему не получается? Яма его!

— Его вред — приказ снять камни и задержка людей, — сказала я. — Камни он вернул. Теперь артель должна восстановить мостовую обычной работой, а твои люди — вывести полоз.

— Но сила ещё есть, — заметил Левко.

Белый пар действительно держался вокруг ног Устина.

Бригадир оглядел работников, которые по его приказу бросили свои участки и теперь ждали.

— Я заставил артель исправлять мою спешку, — сказал он. — Из-за меня они потеряли время на своих долгах.

Сила перешла к его плечам. Устин взял трамбовку и один принялся забивать песок вокруг всех возвращённых камней. Каждый удар опускал мостовую ровно на нужную глубину. Когда поверхность сравнялась, пар исчез.

Мельницу подняли домкратом и вытянули из ямы. На этот раз Фаддей не торопил. Он шёл рядом с передним полозом и смотрел под ноги.

Писарь заполнил три строки. Имя. Признанная ошибка. Назначение силы. В третьей графе у мельника он написал: «разбор крыла». У водовоза: «возврат телеги и воды». У артели: «восстановление снятого ряда и времени работников».

— Теперь видишь? — спросила я. — Это не три порции одного припаса. Мельник не мог поднять телегу. Водовоз не мог мостить. Устин не мог вытащить мельницу. Даже шесть человек одной артели получили шесть разных границ.

— Но все работы помогли переходу.

— Потому что переход состоит из конкретных работ. Не потому, что сила стала общей.

Колокол на площади ударил в четвёртый раз. Сход начался без нас.

Со стороны ратуши донёсся многоголосый гул. Потом люди разом замолчали. Над крышами поднялась белая дымка — не шесть отдельных струй, а широкое облако.

Писарь побледнел.

— Председательница велела только записывать.

— На улице, — сказала я. — А на площади она уже предложила слова.

Под ногами дрогнули восстановленные камни. Шов между ними почернел и продолжился к водосборной чаше. Из глубины донёсся звук, похожий на далёкий поворот сотни колёс.

Левко развернул план. Ветвь под ратушей проступала прямо на свежей бумаге.

— Она растёт, — сказал он.

— Нет. Её делают видимой.

Я вырвала у писаря лист учёта и побежала к площади. За мной двинулся Левко. Устин бросил трамбовку и крикнул артели держать середину улицы свободной. Прокша возвращался с пустой бочкой и развернул лошадей следом. Даже Фаддей остановил мельницу.

Три закрытых долга не дали нам ни капли лишней силы.

Зато они дали три точных ответа.

На площади люди уже произносили один общий вопрос.

Глава 7. Карта под картой

На площади признавались хором.

Я услышала слова ещё из-под арки хлебных рядов. Мирослава стояла на ступенях ратуши, подняв над головой медную мерку перехода, а сотни людей повторяли за ней:

— Мы были небрежны к общему делу.

Белое облако висело над ними так низко, что задевало трубы. Оно не походило на силу, которая облекала руки Фаддея или плечи Устина. Та сила знала человека, действие и предмет. Это было бесформенное месиво, в котором отдельные струи сталкивались и проваливались одна в другую.

— Замолчите! — крикнула я.

Колокол ударил снова. Его язык дёргал мальчик из переходной артели, не видевший меня за спинами взрослых.

Мирослава опустила мерку.

— Варвара Межина прибыла, — объявила она. — Теперь мы услышим возражение по должности.

Люди обернулись. Кто-то перестал говорить, кто-то закончил фразу. Облако качнулось в сторону ратуши. Белая дымка втягивалась в щели между ступенями, и на сером камне проступали чёрные полосы.

Я подняла вырванный у писаря лист.

— На Старой улице мы проверили три долга. Ни один не дал общей силы. Каждый исправил ровно свой вред.

— И улица освободилась, — ответила Мирослава. — Значит, общее дело получило пользу.

— Пользу, а не запас. Это разные вещи.

— Ратуша просела. Западные полозья не войдут под неё без тридцати пар рук. Через час эти руки понадобятся на больнице. Я предложила каждому добровольно назвать небрежность, из-за которой переход идёт медленнее.

— Вы предложили всем одну и ту же фразу.

— Чтобы люди понимали задачу.

— Чтобы ошибка осталась без хозяина.

У самой чаши стоял сапожник Горазд. Белый пар тянулся от его рта к чёрному шву под ратушей.

— Горазд, — позвала я, — что именно ты сделал?

Он растерянно потёр бороду.

— Был небрежен к общему делу.

— Как?

— Не знаю. Каждый когда-нибудь был.

— Что ты собираешься исправить этой силой?

— Ратушу поднять.

— Ты её опустил?

— Нет.

Белая нить от него стала толще. Под подошвами Горазда щёлкнул камень. Мужчина отскочил, а из шва показался край гладкой плиты, стёртой колёсами задолго до нашего прихода на эту стоянку.

— Вот куда ушло твоё признание, — сказала я. — Старой дороге всё равно, хотел ли ты помочь ратуше. Ты назвал долг без своего поступка, и его забрало место, где долг уже есть.

Мирослава спустилась на одну ступень.

— Тогда уточним слова.

— Нет. Сначала распустите людей.

— Они пришли добровольно.

— А уйти могут?

Я повернулась к площади.

— Кто хочет уйти, не назвав ошибки, уходите сейчас.

Никто не двинулся. За крайними рядами стояли писари с досками. У северного выхода переходная стража держала свободный проезд для ратушных саней, но со стороны толпы это выглядело как цепь людей.

— Видишь? — спросила Мирослава.

— Вижу, что никто не хочет первым показаться человеком, которому нет дела до города.

Слева от чаши женщина подняла руку.

— Моя печь уже на телеге. Я пришла, потому что старший десятка сказал: отсутствующих запишут отдельно.

Писарь спрятал доску за спину.

Мирослава посмотрела на старшего десятка. Тот опустил глаза.

— Я не давала такого распоряжения.

— Но вы велели собрать по одному человеку от каждого двора, — сказала женщина. — Как ещё он должен был нас собрать?

Облако над площадью поползло ниже. Люди закашлялись. Это был не дым, но в нём пахло мокрой пылью из давно закрытого погреба.

Левко схватил меня за рукав.

— План.

Бумага в его руках покрылась тонкими серыми линиями. Ветвь, которая прежде шла от чаши к северному углу ратуши, теперь раздваивалась. Один конец полз под ступени. Второй поворачивал на запад, к архивному возку.

Возок стоял у стены ратуши. Архивариусы с утра грузили в него книги переходов, земельные описи и свёрнутые карты. Под колёсами, где ещё минуту назад лежал ровный песок, проступили две каменные колеи.

— Почему туда? — спросил Левко.

Я знала ответ раньше, чем произнесла его.

— Потому что там хранится невыполненное обещание.

Двенадцать лет назад я обещала отнести исходные промеры в архив. В книге появилась отметка о приёмке, но листа там не было. Я убедила себя, что потом сожгла его вместе с промокшими черновиками. Убедила так хорошо, что увидела в памяти синий огонь и скрученный край бумаги.

Но память умеет подсовывать человеку удобную картинку. Дорога ошибаться не умела.

— Мирослава, распустите сход, — сказала я. — Сейчас же.

— А ратуша?

— Подоприте обычными домкратами. Не двигайте, пока люди не назовут собственные действия по одному.

— Мы потеряем половину дня.

— Уже теряем город.

Из-под чаши донёсся глухой скрежет. Вода выплеснулась через край, хотя ветра не было. На дне вместо отражения неба показались перекрещенные дороги.

Мирослава обернулась к людям.

— Сход окончен. Старшие десятков, распустите дворы. Писарям вычеркнуть отсутствующих и не вести счёт тем, кто уходит.

Толпа не сразу поверила. Потом женщина с разобранной печью протиснулась к хлебным рядам. За ней пошли ещё двое, десять, полсотни. Белое облако рвалось клочьями, но не исчезало. Часть его уже втянулась под площадь.

— Произнесённого не заберёшь, — сказал Левко.

— Зато не добавим нового.

Я сунула лист учёта ближайшему писарю.

— Запиши отдельно: сход распущен до назначения силы. Имена тех, кто повторял общую фразу, не превращать в список должников. Они не назвали поступков.

— А чем тогда считать облако?

— Последствием нашей глупости.

Мирослава услышала, но не ответила. Она распорядилась принести домкраты и сама пошла под северный угол ратуши. Люди расступались перед ней уже не так охотно, как утром.

Мы с Левко побежали к архивному возку.

Его переднее колесо вошло в каменную колею почти до ступицы. Лошадей успели выпрячь. Старый архивариус Фирс сидел на сундуке и прижимал к груди связку ключей.

— Ничего не разбилось, — сообщил он. — Потому что я велел укладывать книги корешками поперёк хода.

— Мне нужна опись двенадцатого перехода, — сказала я.

— В нижнем сундуке.

На нижнем сундуке стояли ещё четыре. Снять их было некуда: справа ратуша, слева выросшая из земли дорога, сзади толпа.

— Есть копия?

— В дорожном ящике. Если молодой картограф вернул её после весенней сверки.

Левко уже забрался в возок. Он откинул крышку узкого ящика, вынул пачку планов и быстро перебрал листы.

— Опись есть. Приложений нет.

— Потому что исходного плана там никогда не было, — сказала я.

Фирс посмотрел поверх очков.

— Не говори за архив, Межина. Бумага могла лежать не там, где ты её ищешь.

— В книге отмечено, что вы её приняли.

— В книге отмечено, что принят комплект.

— Я принесла папку без исходного листа.

— Ты принесла папку мокрой.

Я замерла.

В моей удобной памяти бумаги горели сухими. На самом деле в ту осень три дня лил дождь. Погорельцы жили под навесами, чернила текли, края карт липли друг к другу.

— Что вы сделали с мокрыми листами?

— То же, что делаем всегда. Просушили через сукно. Слипшиеся не рвали.

Фирс постучал ключом по крышке сундука.

— В вашем деле было два листа, приставших лицом друг к другу. Верхний высох чистым оборотом наружу. Ты сказала, второй — испорченная копия.

Я вспомнила тяжёлую папку. Вспомнила, как Фирс спросил, почему она толще обычного. Я ответила: переложила сукном. Потом вернулась, забрала один чистый лист якобы для новой копии и сожгла его у себя.

Один лист.

— Слипшиеся карты остались в деле? — спросил Левко.

— Если никто не списал их по акту.

— Акт есть?

— Нет, — сказал Фирс. — Я не списываю землю только потому, что на ней расплылись чернила.

Пять сундуков отделяли нас от ответа. Обычными руками мы снимали бы их четверть часа, а потом ещё искали место среди уходящих телег. Белая дымка клубилась у колеса возка, словно ждала новых слов.

— Не признавай сейчас ничего, — предупредил Левко.

— Я и не собиралась.

Но собиралась. Я уже чувствовала на языке подходящую фразу: не забрала карту из архива. Сила помогла бы разгрузить сундуки. И была бы ложью. Я забрала лист. Просто не тот.

— Фирс, что лежит в верхних?

— Книги последних трёх стоянок. Они понадобятся первыми на новом месте.

— Значит, разгружаем по порядку перехода.

Мы позвали архивных работников. Верхний сундук перенесли на свободную телегу, за ним второй. Люди ворчали, потому что через час пришлось бы грузить обратно, но Фирс проверял каждый ремень и не позволял спешить. На площади трещали домкраты. Каждый их поворот напоминал: можно поднимать тяжесть без подаренной силы, если людей достаточно и никто не обещает невозможного.